Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Category:

Вархаммер отдыхает ©



Из 28-29-й глав "Земляков" – писем лейтенанта М.Побединского

Тринадцатого утром ворвались в деревню Лысув юго-восточнее города Кельцы. Улицы были забиты немецкими автомашинами. Немцы спали по хатам, и когда сонные выбегали, волоча по земле ранцы и винтовки за дула, то застывали на месте и стояли, оцепенев от удивления и страха. Бой увлёк меня настолько, что я вылез из танка и пистолетом и гранатами стал с автоматчиками "прочёсывать" Лысув. Я заядлый танкист и танки это мой любимый род войск, но почемуто я всегда как пехотинец искал сближения с врагом и любил доходить до рукопашной. Воевать на дальнее расстояние не люблю. В рукопашной видишь, как враг со стоном валится на землю, как от ужаса у него искажено лицо, и глава выцветшие от страха… "Боже мой, – скажешь в ужасе ты, мама, моя старенькая учительница, – и это мой сын! Мой нежный мальчик, который так любил маки и розы!" Но, мама, это война меня сделала таким, сделали сами немцы, а розы и маки я люблю попрежнему и ласкаться к тебе буду так же, как раньше!..

Бой на улицах Лысува разгорался. Володя Торопчин, мой приятель, вырвался на танке вперёд, за деревней в обозе стояла артиллерия, немцы бросились к пушкам и в упор выстрелили в танк. Танк вспыхнул. Володя с разорванным животом, с волочащимися внутренностями полз по земле. Я подбежал к нему, опустился на колени, обнял, а он, закатывая глаза, сказал мне:
– Вот и вся жизнь...

Дрожа от ярости и возбуждения, еле сдерживая рыдания, я подбежал к идущим по улицам танкам и, останавливая их, требовал гранат и патронов для пистолета и автомата. Мне всё это подавали через люки, и я снова стал бегать по улицам, обдавая мечущиеся толпы испуганных немцев очередями из автомата. Сколько я их убил, я не знаю… Когда кончался диск, я становился на колени и снова заряжал… Помню, пот струился у меня по лицу, а зубы мои стучали от возбуждения. Когда мимо меня пробегала зелёная фигура немца с бледным лицом, я бросал диск между колен и стрелял вслед из пистолета, который держал в зубах, и [253] задыхался...

[…]

Нередко получалось так, что мы неслись впереди немцев, обгоняя их, стараясь первыми захватить переправы через Одер. Бывало так: врываешься в деревню, всё пусто и тихо. Расходимся по домам пить молоко, и вдруг следом за нами вкатываются в эту же деревню отступающие немцы. Мы выскакиваем из хат и поднимается вой, гвалт, стрельба, грохот и крики… Через час-два всё тихо, немцы лежат в кюветах, а поляки добивают раненых вилами и камнями.

[…]

Помню и такие картины: ползущие по снегу длиннополые фигуры в дурацких кепи, стонущие и завывающие, то ткнутся головой в снег, то снова поднимутся и ползут мимо нас, мимо танков. Особенно много было их таких в одном селе, и поляки выскакивали раздетыми на улицу и добивали их, и даже "прекрасные паненки", сжав зубы и зажмурившись, обеими руками поднимали высоко над головой тяжёлый камень…

Признаюсь, мы не останавливали их. Война ожесточила нас, да кроме того, куда бы мы девали их? Особенности операции, наши безостановочные марши, полная невозможность для нас конвоировать пленных (для этого пришлось бы снимать когонибудь из экипажа, а это немыслимо), всё это диктовало свои законы, накладывало отпечаток на наши желания и поступки.

[…]

У стены завода, за углом которого открывалась булыжная улица в тумане и дыме с деревцами по сторонам, я натолкнулся на группу немцев. Они, увидев мой танк, подняли вверх руки. В одной руке они держали за постромки свои ранцы с рыжей телячьей шерстью, в другой руке – винтовки, подняв их за дула, прикладом вниз. "Комрад! – кричали они. – Найн капут" Это значило: "Товарищ! Не надо убивать!" Я высунулся из танка, приоткрыв люк. Все они в долгополых шинелях пыльно-зелёного цвета, в громоздких бурках на ногах, с деревянной подошвой. Изпод длинных козырьков их несуразных кепи виднелись небритые землистого цвета лица, висячие, покрасневшие от холода, мокрые носы. Как не походили они на тех немцев, которых я видел в сорок первом году, которые браво позировали перед объективами фотоаппаратов! Резервы, последние резервы! Те были сытые, бравые молодчики один к одному, а эти – затасканные, худосочные... Не скажу, что [262] мне стало жалко их, это чувство уже давно было незнакомо мне, но во всяком случае я бы пощадил их, если бы они сами не сделали подругому. Внезапно они раздвинулись, за их спинами мелькнула знакомая мне согнутая фигура, принимающая подмышкой коротенькую трубу… фаустник! какая подлость! сделать вид, что сдаются, кричать "товарищ", а самим замышлять ловушку! Честное слово, на это были способны только гитлеровцы! Всё это мгновенно пронеслось у меня в голове, и так же мгновенно вылетела навстречу нам длинная струя огня. Но фаустник промазал, видимо, слишком торопился… И вот эти самые, с мокрыми носами, плюгавые, убили Торопчина, Нерославского, комбрига Жукова и Васю Чекирова!.. Не знаю, подло ли я сделал, но, встав на сиденье и открыв люк, я бросил им под ноги "рубчатку" Ф1 и, опускаясь на сиденье, заорал механику: "Жорка! Дави их!.. Дави!" и кажется дико и страшно сквернословил. Танк, заскрипев гусеницами, развернулся и полез на них, прижимая к стене. Развалил стену, а проехался по груде раздробленного кирпича, где лежали эти долгополые шинели. Потом мы ворвались в город… Промчались мимо двух наших сгоревших танков и до вечера ползали по улицам, гремя пушками и разрушая снарядами то, что ещё стреляло.

[…]

Представьте себе необычайно тёмную ночь, узкие, тесные улички старого города, с островерхими крутыми крышами домов готического стиля… Несколько домов пылает. Высоко взлетает в чёрное небо вихрь красных искр, бушует и карёжит крыши пламя, свирепо вылизывая чёрное небо. В этих узких уличках, между каменных стен, ползают танки, раздирая мрак вспышками пушечных выстрелов, злобно, захлебываясь, строчат пулеметы и злобно и часто мигают огненные глаза пулемётных огоньков. Автоматчики, облепив башни и борта тридцатьчетвёрок, тоже строчат из автоматов, из ручных пулемётов, бросают в окна гранаты. Сначала звенит разбитое стекло, потом раздается глухой, скрытый стенами, гулкий взрыв и вверх взлетает огненное облако, брызжут во все стороны крупные искры… И вот из всех подъездов навстречу нам бегут прямо на танки, в одном нижнем белье, фаустники… Это страшно… Люди в нижнем белье, орущая, обезумевшая толпа. В упор бьём в них из пистолетов, автоматов, пулемётов. Белые фигуры валятся, корчатся на земле, но всё новые и новые призраки бегут навстречу… Заряжающие и радисты лихорадочно меняют пулеметные диски, автоматчики – магазины, командиры танков, высунувшись из люков башень, торопливо вставляют в рукояти своих пистолетов новые магазины, и всё палим, палим, палим… В городе был крупный гарнизон, немцы спали, когда мы вошли в город, и вот, хотя с опозданием, они начали сопротивление. Некоторые из них всё же добегают до нас, раскорячив ноги, почти в yпоp, бьют из фаустпатронов… вылетает длинное бело-синее пламя, и такое же пламя вылетает назад из подмышки фаустника… Несколько наших танков горят. Но уже все улицы устланы трупами в белом. Танки идут по ним, неслышно лязга гусениц по камням, едем мягко, словно по подушкам, по чему-то хлипкому, студенистому… С фаустниками – покончено. Но появились снайпера. Невозможно высунуть головы из люка. Выстрелы звучат в темноте сверху, вероятно с чердаков. Бьём из пушек по чердакам, стволы пулеметов делают строчку по окнам. Звенит стекло, [278] иногда слышен вскрик, стон – в паузе между выстрелами. Ночью невозможно вести наблюдение из танка через смотровые щели и перископ. Обязательно нужно встать на сиденье и высунуться в командирский люк. Попробовал, но резкий свист пули заставил немедленно присесть. Словно ктото кулаком, наотмашь, ударил меня в темноте по танкошлему. Пуля пробила верхний продольный рубец на танкошлеме. Из дыры торчит вата, но голова не задета, хотя клок волос моего чуба торчит в дыре вместе с ватой. Но увидал огонёк выстрела – мгновенную красноватую звездочку на фоне тёмной дыры разбитого окна. По переговорному устройству говорю Тихону:

– Прямо. Белый дом. Второй этаж, третье окно слева. Снайпер. Осколочным без колпачка.

Тихон кричит башнёру:
– Осколочный без колпачка, заряжай!
– Осколочный без колпачка, готово! отвечает Анфилов, задвигая медную сигару снаряда в казённую часть орудия. Чётко щёлкает клин затвора.
– Выстрел! – командует для всех Тихон и включает тумблер электроспуска.

Выстрел. Вибрирующий звон брони и пороховая гарь бьют в нос и в уши. Пушка откатывается и снова ползет вперёд. У третьего окна, где был замечен снайпер, брызги огня, багровое облако разрыва, которое мгновенно тухнет. На башню сыплется меловая пыль, куски штукатурки…
(следом идёт фантастическое описание убитого снайпера – то ли художественный свист, то ли бред контуженного человека, то ли психотравма…)
Tags: Великая Отечественная, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments