Воспоминания Г.Н. Котова (Азария) о революционной работе на Урале. Часть 5
Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часов в 10½ вызывают и меня. Ведут на верх по лестнице. Вводят в комнату довольно больших размеров; за столом сидит человек, по знакам отличия не иначе, как сам исправник; так оно и было. К столу исправника меня подвели не сразу по появлении в комнате, а пришлось выждать около двери три-пять минут, пока не последовало приглашения самого исправника, выразившееся в слове "войдите”. Подходил опять-таки вместе с полицейским чином.
– Где вас арестовали? – начал исправник.
– Вы откуда? – последовали дальше вопросы.
Я отвечал.
– Зачем приехали в завод?
Ответил. После этого пауза. После этого опять:
– А вот по дознанию Катав-Ивановской полиции видно, что вы туда приезжаете для агитации.
На это я ответил:
– Разве не видно, что я не агитатор, и странно, откуда полиция взяла, что я агитатор.
Смотря пристально на меня, он говорит:
– Да по виду как раз вы и похожи на агитатора. Ну, а зачем была у вас вот эта книжка? – показывает он взятую у меня книжку К. Каутского.
– Я только что купил её и хотел прочесть, – было моим ответом.
После этого вопросов не последовало. "Ну это всё", – сказал исправник полицейскому, и меня ведут обратно в каталажку. Что решил исправник в результате допроса, мне ничего не было известно. Однако по вполне понятным причинам мне очень хотелось узнать, какую же резолюцию наложил исправник на моё дело.
Жду, может быть, кто придёт и об"явит, [36] или просто переведут меня в тюрьму. Проходит час, два всё ничего не об"являют. Тогда я решаюсь попытать навести справку у старшего надзирателя. Спрашиваю, как можно его увидеть. Надзиратель говорит, что передаст ему об этом. Жду. Может быть, ещё через час приходит старший надзиратель и спрашивает, что я хочу.
– Меня очень беспокоит моё пребывание под арестом, не известно ли вам, каково распоряжение исправника насчёт меня? – с такими словами обратился я к старшему надзирателю.
– Сегодня вечером вас отправят туда, где арестовали, – получаю я ответ. Такое решение для меня было крайне неожиданным, и я немножко как будто растерялся и спрашиваю:
– Зачем же меня отправят обратно?
– Чтобы кто-нибудь удостоверил вашу личность, – говорит надзиратель.
Этим ответом я удовлетворился и по этому поводу больше вопросов не задавал, а спросил только, в какое время отправят. Я никак не ожидал, что личность мою можно удостоверять на месте моего ареста, а потому и не мыслил отправку мою с этой целью туда. Скорей всего, мне казалось, меня туда могут отправить туда для того, чтобы произвести следствие и, может быть, расправу, но не за тем, что я услышал от надзирателя. Вот чем об"ясняется моя некоторая растерянность.
По уходе от меня старшего надзирателя я стал соображать, как всё это произойдет. Я строил различные варианты предписания исправника к арестовавшим меня властям и на все на них заготовлял в голове ответы. Появилась маленькая надежда на то, что удастся выкрутиться. Раз меня отправляют на удостоверение личности, то это значит, что пока что материала против меня нет, а есть только подозрение. Дальше мне придётся иметь дело с людьми, которым так или иначе можно втереть очки и выскользнуть из их рук. Так я решаю и соответственно этому намереваюсь вести себя в дальнейшем.
Время до вечера прошло быстро. Выходя из камеры, я вижу двух полицейских, которые готовы меня сопровождать. Идём на вокзал к поезду. По дороге мои провожатые спрашивают меня:
– А за что же вас арестовали?
Вот с этого момента я и начал осуществлять свое решение.
– Да вот видите – в первый раз в жизни меня постигло это несчастие, что приходится идти под стражей; и сам не придумаю, за что меня арестовали; [37] никому никакого зла не сделал, – говорил я полицейским.
– Может, что нашли у вас? – задают мнё еще вопрос.
– Да нет, у меня ничего и не было, – говорю в ответ.
– А что, вы там жили или приехали туда?
– Нет, я там не жил, а приехал поступать на службу, и вот теперь, может быть, и службу-то не получу из-за этого несчастья, – отвечал и на этот вопрос я.
– Ну, не горюйте, Бог даст, кончится всё благополучно. Вас там опознают, и поступите на службу.
– Да уж, конечно, надежда только на Бога, – соглашаюсь я с ними.
Так мы, беседуя, подошли к вокзалу. Поезда нужно было ждать с час, не помню, из-за опоздания или по другой причине. Остановились мы не в самом вокзале, а саженях в 50 от него по линии ж.д. у будки стрелочника. Через пару минут один из полицейских куда-то уходит. Минут через пять возвращается обратно. Оказалось, он ходил купить полбутылочки "казённой влаги". Нашелся у них и стаканчик. Цак, и пробка из бутылки на половину выскочила. Наливается стаканчик. Распивает один, потом второй выпивает другой, а затем спрашивают меня: пью ли я? Отвечаю, что да, выпивал до сих пор, но вы уж угощайтесь сами, моё дело теперь, сами видите, не до этого.
– Ну, что там, пустяки всё это, немного выпейте, – при этом наливают около ¾ стаканчика и подносят. Делать нечего, беру и выпиваю. После этого и доверия ко мне, как будто больше стало.
Потом скоро приходит и поезд. Садимся в один из вагонов. Билетов, мои провожатые и на этот раз не купили ни себе, ни для меня. Уж такое, очевидно, было правило вообще. Опять нужно было ехать ночью, на утро быть в Катав-Ивановском заводе. Если бы не хромая нога, то удрать стоило бы пустяков. Мысль об этом хотя и была у меня, но я её не обдумывал. В виду этого я изыскивал другие способы, чтобы выскользнуть.
Теперь я был занят мыслью о том, как же и на кого я укажу, кто бы мог меня удостоверить. Как ни думал я над этим, а в результате всё выходит, что только случайность и находчивость может меня выручить. Ведь я жил там нелегально, знали меня в лицо сравнительно немногие, а тем более меня мало знает людей по кличке как "Азария", и, кажется, человек пять только знали по имени и отчеству по прежнему паспорту. По новому же паспорту я и [38] сам знал, как называть себя, только по привычке. Что же было делать?
На всякий случай я приготовился вот к чему. В случае, если необходимо будет указывать на кого-либо, кто бы меня удостоверил, то я укажу на тов. Емельянова как на человека, который м. б. помнит меня в лицо, не зная имени. А в случае, если последует вопрос, откуда я знаком с ним, то скажу, что однажды с ним как с торговым человеком я познакомился в дороге. Ну, а при личном свидании, если нам таковое устроят, я расчитываю на его сообразительность, и он в такой неопределённой форме меня признает. Это я сделал только набросок в мыслях; на деле видно будет, что из этого пригодится, что нет.
Вот пришла и ночь, мы приехали в завод. Когда я появился на глаза старых своих знакомых – полицейских, арестовавших меня, то они были страшно удивлены и недоумевали от такого оборота дела.
– Что такое? Почему обратно? – спрашивают они мою охрану.
– Да вот, на Ваше усмотрение доставили обратно, – ответили им.
И сейчас же после этого повели с вокзала в знакомый мне участок. В участке была какая-то суматоха и без меня, а тут ещё я. Тут также удивлены моим появлением. Но дело требует порядка. Приведшие меня чины пред"являют пакет. Урядник в принятии пакета расписался, после чего меня отвели опять в ту же комнату, где я сидел раньше, а полицейские пошли по своим делам.
Сидел я в ожидании с полчаса. Приходит один из урядников и говорит:
– Вас, значит, опять к нам доставили. Но Вам придётся обождать, т.к. мы сейчас очень заняты – у нас тут ночью случилась беда, кто-то бросил бомбу, и мы заняты все этим делом.
При этом я вижу, что раздражения против меня, как при аресте, уже нет, а наоборот видно какое-то извинение и расположение ко мне. Подметив это, я тут же отвечаю:
– Хорошо, немного-то я подожду, но я прошу всё же не затягивать дело, т.к. я и так потерял очень много.
– Нет, нет, это, вероятно, будет не долго, и мы Вами займёмся.
– Ну, – думаю, – ладно.
Урядник ушёл, а я начал всё взвешивать. То, что у них была суматоха, и моё появление им было сейчас некстати, видно было по всему. Мне же это было как раз на руку. Моё дело может выгореть только, когда его будут решать с маху, [39] не разбираясь в существе дела. В виду этого я решаю вестии себя смелее.
Через полчаса в участке стало шумно – приехали с обыска. Но вот снова приходят ко мне два урядника с моим делом и с другими бумагами.
– Ну, так как же мы с Вами сделаемся-то? Кто же Вас здесь может удостоверить?
Обратились ко мне они.
– Меня здесь знает в лицо только один человек – тов. Емельянов, отец которого здесь имеет торговлю, – отвечаю я.
– Ага, так хорошо, мы его и вызовем сюда, – говорят они.
– Только я прошу сделать это, как можно скорее. Вы знаете, что я и так уж вот сколько дней маюсь, не зная покоя, да и для Вас это будет облегчением. Я ещё не теряю надежды получить и очень бы просил Вас пустить меня наведаться в потребительское общество, – заговаривал я им зубы.
– Хорошо, мы сейчас же пошлём за Емельяновым, и тогда Вы пойдёте хлопотать о службе, – сказав это, они ушли.
Ждал я ещё с полчаса, пока снова ко мне не пришли всё те же урядники.
– Ну вот, мы посылали за Емельяновым, но его не оказалось дома, поэтому мы Вас освободим, чтобы Вы могли пойти устраиваться. Потом Вы придёте к нам, и мы вызовем Емельянова, или, может быть, Вы с ним придёте сюда. Паспорт же Ваш пока останется у нас, – сказали мне.
Тут же я соображаю, что дело принимает благоприятный оборот, а потому соглашаюсь с их предложением, добавляя:
– Ну, ладно, паспорт, может быть, мне тот час же не понадобится, и я за ним, конечно, приду, так как и с паспортом-то вот случилось несчастье, а без него ведь никуда не пойдёшь, – ответил я.
– А куда же вы пойдёте прямо отсюда? – задают мне вопрос.
– Я хочу пойти к Емельянову, чтобы узнать, когда же можно будет с ним придти к Вам и, кстати, оставлю вот этот мой узелок и сейчас же пойду в Потребительское общество, – было моим ответом.
В ответ на это ничего не было сказано, и я пошёл.
Очень трудно мне было скрывать своё волнение в этот момент, но я старался это делать. Полной уверенности, что меня освободили на самом деле, у меня ещё не было, я допускал возможный подвох в этом освобождении. Первые минуты я шёл и не чувствовал под собой земли. Оборачиваться и оглядываться я считал в высшей степени подозрительным, а потому шёл прямо, как будто всё обстоит хорошо, и только одними глазами я оглядывался назад и по сторонам, наблюдая, есть ли за мной спутник и дозор. Поскольку я доверял своему опыту в этом отношении, [40] я видел, что по моим следам никто не идёт. Повернув в другую улицу, я в этом ещё больше убеждаюсь.
Так я дошёл до дома Емельянова, поворачивая к которому, я мог видеть ещё раз, есть ли за мной слежка, и тут я её не обнаружил. Войдя в лавочку Емельянова, я нашел там только матушку тов. Емельянова. Она была очень удивлена, увидев меня, и говорит:
– А мы уж думали. Вас не выпустят.
Тут же я спрашиваю, где и можно ли увидеть её сына. Та мне отвечает, что дома сейчас сына нет, и что он будет только вечером. Дальше мне разговаривать было не о чем и, выразив сожаление, что не застал его дома, я решил попытать пойти к себе на квартиру, раз за мной нет слежки. Уходя, я сказал:
– Передайте тов. Емельянову, что я был и не застал его, но мне очень нужно видеть его самого, как можно скорее, т.к. надо переговорить с ним по делу в связи с моим арестом; он найдет меня там, где я жил.
Матушка его меня видела раньше и узнала, что я за человек.
Выхожу из лавки и направляюсь к своей квартире. По дороге нужно было сделать ещё поворота два. Как можно внимательнее я старался определить, ходит ли кто по моим следам. Нет, ничего и теперь не открыл подозрительного, а потому и пошёл к себе на квартиру.
Во время моего прихода была дома одна хозяйка, она также была удивлена моему появлению и тоже говорила:
– А мы уж решили, что Вас не выпустят и жалели Вас очень.
– Да вот, выкрутился, – сказал я в ответ.
После этого я должен был сказать хозяйке о том, что я пришёл к ним, как и раньше, тайком, и что теперь будет куда хуже, чем раньше, если полиция узнает или найдёт меня здесь, а потому надо, чтобы об этом никто не знал. Выслушав это, хозяйка насторожилась и тут же говорит:
– Так я не буду открывать и ставней в окнах в Вашей комнате, если уж так боязно.
– Да, да, лучше не открывать, – говорю за ней я.
Сидел я до самого вечера один. С наступлением уже темноты ко мне пришёл тов. Емельянов и тов. Кузнецов. Обменявшись радостно приветствиями и рукопожатиями, я им расказал всё подробно о случившемся со мной и о том, как и на каких условиях я выкрутился.
– Теперь, – говорил я дальше, – давайте решать совместно, что мне делать дальше. Если с утра, как меня выпустили, ничего не изменилось, ничего нового не получено, если не получены справки о моём [41] паспорте, то не рисковано мне вместе с тов. Емельяновым сегодня же пойти в полицию, где бы тов. Емельянов меня удостоверил так, как мы сговоримся это сделать. Хотя при этом надо добавить, что это меня нисколько не легализует, т.к. мой паспорт, да и кроме этого работать здесь легально чужому человеку, да ещё заподозренному – не возможно, так что итти в полицию – только рисковать, не извлекая никакой пользы, таково моё мнение. Как смотрите вы, – обращаюсь я к упомянутым т.т.
– Вы, значит, не все обстоятельства дела знаете, – был их ответ.
– Дело в том, что у нас есть ещё кое-какие события. Я от полиции сам скрываюсь, и она меня разыскивает, – говорит тов. Емельянов. – Тут одной вдове сегодня ночью кто-то бросил во двор бомбу, которая взорвалась и наделала не мало бед и делов полиции. Ни с того, ни с сего по этому случаю пришли к моей бабушке и обыскали все уголки, при этом искали и меня. К счастью, меня там не было, и теперь полиция меня ищет. Пока что отдаваться в руки полиции я не намерен, а потому и пойти в полицию я не намерен. Бомба была брошена, как мы думаем, на романической почве. Я тут заподозрен, очевидно, потому, что моя бабушка от этой вдовы живёт очень неподалеку, и я у бабушки очень часто бываю, вот они и решили, что я тут причастен, – говорил тов. Емельянов.
Дальше я спрашиваю:
– А почему, находясь в полиции, я в связи с обыском слышал не фамилию Емельянова, а какую-то другую?
– Да в этом и ошибка полиции, что они, не разобравшись в деле, искали меня не как Емельянова, а по фамилии бабушки, поэтому я и успел ускользнуть от рук полиции. Та же ошибка с фамилией, наверно, помогла и Вам, а то бы разве Вас выпустили, – говорил тов. Емельянов.
– Вопрос о явке в полицию отпадает, – решаем мы единогласно все трое.
Дальше я вкратце рассказал о моей поездке на конференцию. Тут же было решено, что я останусь здесь в строго конспиративных условиях ещё с неделю. За это время полиция успокоится, а я сделаю доклады о конференции, и потом можно будет на лошадях уехать до станции Вязовой, а там дальше поездом.
Гвоздём на областной конференции стоял вопрос о срыве рекрутской компании. Этот вопрос стоял в кадетско-эсдековском Выборгском воззвании после разгрома первой Государственной Думы. Вопрос об отказе давать рекрутов, как мне помнится, не был решён в категорической форме областной конференцией. Местам было предоставлено решать [42] его в зависимости от положения дел на месте, то есть, главным образом, от настроения крестьян, так как они есть главный контингент рекрутчины. Так что при проведении этой компании допускались различные варианты: совсем отказаться давать рекрутов, не являться на приём, устраивать демонстрации в пунктах приема и пр.
Мною в который-то из ближайших дней был сделан доклад расширенному комитетскому собранию. После доклада был обмен мнений. Настроение в то время во всём этом округе было очень приподнятое и хорошее. Были высказаны большие надежды на успех бойкота рекрутчины. С этого собрания было решено начать в этом духе агитацию и подготовку практического его проведения.
Через два-три дня было ещё собрание по тому же вопросу. А через неделю был налажен и мой от"езд. Для этой цели был найден очень надёжный возчик. Он согласился отвезти меня до станции Вязовой ночью. Помню, это был здоровенный мужчина с большим хладнокровием. Часу в двенадцатом сопровождаемый одним тов., я пришёл к нему. Он уже был готов. Простившись с товарищем, залезаю я в телегу, которая была наполнена сеном, и поглубже зарываюсь в это сено. Возница садится на корточки возле меня и лошадь тронула.
Страшно было только проехать через заводские ворота, где стоит нечто вроде охраны. Доехали мы и до этого страшного места, остановились. Что было при этом, я не знаю, так как я лежал в телеге, не подавая признаков жизни. Постояв с минутку, лошадь опять тронулась вперёд. Минут через пять извозчик тихонько и говорит мне: "Благополучно". Это меня обрадовало и ободрило.
И так мы добрались до станции Вязовой. До поезда пришлось ждать не меньше часу. Оставаться на улице в ожидании поезда было холодно. Зашёл на станцию и, дабы не быть на глазах, сел за стол и, уткнувшись в шапку, стал якобы спать. Извозчик ждал моего от"езда на поезде и не уезжал.
Вот, наконец, пришёл и поезд. Без всяких формальных прощальных обычаев я незаметно попрощался с моим спасителем и сел в поезд. Дальше я уже был вне опасности. Доехав до Златоуста, я слез и пешком пришёл к т. Матвею (Минкину). Тут я рассказал, в чём дело и, получив на дорогу деньги, я уехал в Екатеринбург.
(Г. КОТОВ). [43]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.96.Л.2-43.
Уфа. Полицейское управление
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часов в 10½ вызывают и меня. Ведут на верх по лестнице. Вводят в комнату довольно больших размеров; за столом сидит человек, по знакам отличия не иначе, как сам исправник; так оно и было. К столу исправника меня подвели не сразу по появлении в комнате, а пришлось выждать около двери три-пять минут, пока не последовало приглашения самого исправника, выразившееся в слове "войдите”. Подходил опять-таки вместе с полицейским чином.
– Где вас арестовали? – начал исправник.
– Вы откуда? – последовали дальше вопросы.
Я отвечал.
– Зачем приехали в завод?
Ответил. После этого пауза. После этого опять:
– А вот по дознанию Катав-Ивановской полиции видно, что вы туда приезжаете для агитации.
На это я ответил:
– Разве не видно, что я не агитатор, и странно, откуда полиция взяла, что я агитатор.
Смотря пристально на меня, он говорит:
– Да по виду как раз вы и похожи на агитатора. Ну, а зачем была у вас вот эта книжка? – показывает он взятую у меня книжку К. Каутского.
– Я только что купил её и хотел прочесть, – было моим ответом.
После этого вопросов не последовало. "Ну это всё", – сказал исправник полицейскому, и меня ведут обратно в каталажку. Что решил исправник в результате допроса, мне ничего не было известно. Однако по вполне понятным причинам мне очень хотелось узнать, какую же резолюцию наложил исправник на моё дело.
Жду, может быть, кто придёт и об"явит, [36] или просто переведут меня в тюрьму. Проходит час, два всё ничего не об"являют. Тогда я решаюсь попытать навести справку у старшего надзирателя. Спрашиваю, как можно его увидеть. Надзиратель говорит, что передаст ему об этом. Жду. Может быть, ещё через час приходит старший надзиратель и спрашивает, что я хочу.
– Меня очень беспокоит моё пребывание под арестом, не известно ли вам, каково распоряжение исправника насчёт меня? – с такими словами обратился я к старшему надзирателю.
– Сегодня вечером вас отправят туда, где арестовали, – получаю я ответ. Такое решение для меня было крайне неожиданным, и я немножко как будто растерялся и спрашиваю:
– Зачем же меня отправят обратно?
– Чтобы кто-нибудь удостоверил вашу личность, – говорит надзиратель.
Этим ответом я удовлетворился и по этому поводу больше вопросов не задавал, а спросил только, в какое время отправят. Я никак не ожидал, что личность мою можно удостоверять на месте моего ареста, а потому и не мыслил отправку мою с этой целью туда. Скорей всего, мне казалось, меня туда могут отправить туда для того, чтобы произвести следствие и, может быть, расправу, но не за тем, что я услышал от надзирателя. Вот чем об"ясняется моя некоторая растерянность.
По уходе от меня старшего надзирателя я стал соображать, как всё это произойдет. Я строил различные варианты предписания исправника к арестовавшим меня властям и на все на них заготовлял в голове ответы. Появилась маленькая надежда на то, что удастся выкрутиться. Раз меня отправляют на удостоверение личности, то это значит, что пока что материала против меня нет, а есть только подозрение. Дальше мне придётся иметь дело с людьми, которым так или иначе можно втереть очки и выскользнуть из их рук. Так я решаю и соответственно этому намереваюсь вести себя в дальнейшем.
Время до вечера прошло быстро. Выходя из камеры, я вижу двух полицейских, которые готовы меня сопровождать. Идём на вокзал к поезду. По дороге мои провожатые спрашивают меня:
– А за что же вас арестовали?
Вот с этого момента я и начал осуществлять свое решение.
– Да вот видите – в первый раз в жизни меня постигло это несчастие, что приходится идти под стражей; и сам не придумаю, за что меня арестовали; [37] никому никакого зла не сделал, – говорил я полицейским.
– Может, что нашли у вас? – задают мнё еще вопрос.
– Да нет, у меня ничего и не было, – говорю в ответ.
– А что, вы там жили или приехали туда?
– Нет, я там не жил, а приехал поступать на службу, и вот теперь, может быть, и службу-то не получу из-за этого несчастья, – отвечал и на этот вопрос я.
– Ну, не горюйте, Бог даст, кончится всё благополучно. Вас там опознают, и поступите на службу.
– Да уж, конечно, надежда только на Бога, – соглашаюсь я с ними.
Так мы, беседуя, подошли к вокзалу. Поезда нужно было ждать с час, не помню, из-за опоздания или по другой причине. Остановились мы не в самом вокзале, а саженях в 50 от него по линии ж.д. у будки стрелочника. Через пару минут один из полицейских куда-то уходит. Минут через пять возвращается обратно. Оказалось, он ходил купить полбутылочки "казённой влаги". Нашелся у них и стаканчик. Цак, и пробка из бутылки на половину выскочила. Наливается стаканчик. Распивает один, потом второй выпивает другой, а затем спрашивают меня: пью ли я? Отвечаю, что да, выпивал до сих пор, но вы уж угощайтесь сами, моё дело теперь, сами видите, не до этого.
– Ну, что там, пустяки всё это, немного выпейте, – при этом наливают около ¾ стаканчика и подносят. Делать нечего, беру и выпиваю. После этого и доверия ко мне, как будто больше стало.
Потом скоро приходит и поезд. Садимся в один из вагонов. Билетов, мои провожатые и на этот раз не купили ни себе, ни для меня. Уж такое, очевидно, было правило вообще. Опять нужно было ехать ночью, на утро быть в Катав-Ивановском заводе. Если бы не хромая нога, то удрать стоило бы пустяков. Мысль об этом хотя и была у меня, но я её не обдумывал. В виду этого я изыскивал другие способы, чтобы выскользнуть.
Теперь я был занят мыслью о том, как же и на кого я укажу, кто бы мог меня удостоверить. Как ни думал я над этим, а в результате всё выходит, что только случайность и находчивость может меня выручить. Ведь я жил там нелегально, знали меня в лицо сравнительно немногие, а тем более меня мало знает людей по кличке как "Азария", и, кажется, человек пять только знали по имени и отчеству по прежнему паспорту. По новому же паспорту я и [38] сам знал, как называть себя, только по привычке. Что же было делать?
На всякий случай я приготовился вот к чему. В случае, если необходимо будет указывать на кого-либо, кто бы меня удостоверил, то я укажу на тов. Емельянова как на человека, который м. б. помнит меня в лицо, не зная имени. А в случае, если последует вопрос, откуда я знаком с ним, то скажу, что однажды с ним как с торговым человеком я познакомился в дороге. Ну, а при личном свидании, если нам таковое устроят, я расчитываю на его сообразительность, и он в такой неопределённой форме меня признает. Это я сделал только набросок в мыслях; на деле видно будет, что из этого пригодится, что нет.
Вот пришла и ночь, мы приехали в завод. Когда я появился на глаза старых своих знакомых – полицейских, арестовавших меня, то они были страшно удивлены и недоумевали от такого оборота дела.
– Что такое? Почему обратно? – спрашивают они мою охрану.
– Да вот, на Ваше усмотрение доставили обратно, – ответили им.
И сейчас же после этого повели с вокзала в знакомый мне участок. В участке была какая-то суматоха и без меня, а тут ещё я. Тут также удивлены моим появлением. Но дело требует порядка. Приведшие меня чины пред"являют пакет. Урядник в принятии пакета расписался, после чего меня отвели опять в ту же комнату, где я сидел раньше, а полицейские пошли по своим делам.
Сидел я в ожидании с полчаса. Приходит один из урядников и говорит:
– Вас, значит, опять к нам доставили. Но Вам придётся обождать, т.к. мы сейчас очень заняты – у нас тут ночью случилась беда, кто-то бросил бомбу, и мы заняты все этим делом.
При этом я вижу, что раздражения против меня, как при аресте, уже нет, а наоборот видно какое-то извинение и расположение ко мне. Подметив это, я тут же отвечаю:
– Хорошо, немного-то я подожду, но я прошу всё же не затягивать дело, т.к. я и так потерял очень много.
– Нет, нет, это, вероятно, будет не долго, и мы Вами займёмся.
– Ну, – думаю, – ладно.
Урядник ушёл, а я начал всё взвешивать. То, что у них была суматоха, и моё появление им было сейчас некстати, видно было по всему. Мне же это было как раз на руку. Моё дело может выгореть только, когда его будут решать с маху, [39] не разбираясь в существе дела. В виду этого я решаю вестии себя смелее.
Через полчаса в участке стало шумно – приехали с обыска. Но вот снова приходят ко мне два урядника с моим делом и с другими бумагами.
– Ну, так как же мы с Вами сделаемся-то? Кто же Вас здесь может удостоверить?
Обратились ко мне они.
– Меня здесь знает в лицо только один человек – тов. Емельянов, отец которого здесь имеет торговлю, – отвечаю я.
– Ага, так хорошо, мы его и вызовем сюда, – говорят они.
– Только я прошу сделать это, как можно скорее. Вы знаете, что я и так уж вот сколько дней маюсь, не зная покоя, да и для Вас это будет облегчением. Я ещё не теряю надежды получить и очень бы просил Вас пустить меня наведаться в потребительское общество, – заговаривал я им зубы.
– Хорошо, мы сейчас же пошлём за Емельяновым, и тогда Вы пойдёте хлопотать о службе, – сказав это, они ушли.
Ждал я ещё с полчаса, пока снова ко мне не пришли всё те же урядники.
– Ну вот, мы посылали за Емельяновым, но его не оказалось дома, поэтому мы Вас освободим, чтобы Вы могли пойти устраиваться. Потом Вы придёте к нам, и мы вызовем Емельянова, или, может быть, Вы с ним придёте сюда. Паспорт же Ваш пока останется у нас, – сказали мне.
Тут же я соображаю, что дело принимает благоприятный оборот, а потому соглашаюсь с их предложением, добавляя:
– Ну, ладно, паспорт, может быть, мне тот час же не понадобится, и я за ним, конечно, приду, так как и с паспортом-то вот случилось несчастье, а без него ведь никуда не пойдёшь, – ответил я.
– А куда же вы пойдёте прямо отсюда? – задают мне вопрос.
– Я хочу пойти к Емельянову, чтобы узнать, когда же можно будет с ним придти к Вам и, кстати, оставлю вот этот мой узелок и сейчас же пойду в Потребительское общество, – было моим ответом.
В ответ на это ничего не было сказано, и я пошёл.
Очень трудно мне было скрывать своё волнение в этот момент, но я старался это делать. Полной уверенности, что меня освободили на самом деле, у меня ещё не было, я допускал возможный подвох в этом освобождении. Первые минуты я шёл и не чувствовал под собой земли. Оборачиваться и оглядываться я считал в высшей степени подозрительным, а потому шёл прямо, как будто всё обстоит хорошо, и только одними глазами я оглядывался назад и по сторонам, наблюдая, есть ли за мной спутник и дозор. Поскольку я доверял своему опыту в этом отношении, [40] я видел, что по моим следам никто не идёт. Повернув в другую улицу, я в этом ещё больше убеждаюсь.
Так я дошёл до дома Емельянова, поворачивая к которому, я мог видеть ещё раз, есть ли за мной слежка, и тут я её не обнаружил. Войдя в лавочку Емельянова, я нашел там только матушку тов. Емельянова. Она была очень удивлена, увидев меня, и говорит:
– А мы уж думали. Вас не выпустят.
Тут же я спрашиваю, где и можно ли увидеть её сына. Та мне отвечает, что дома сейчас сына нет, и что он будет только вечером. Дальше мне разговаривать было не о чем и, выразив сожаление, что не застал его дома, я решил попытать пойти к себе на квартиру, раз за мной нет слежки. Уходя, я сказал:
– Передайте тов. Емельянову, что я был и не застал его, но мне очень нужно видеть его самого, как можно скорее, т.к. надо переговорить с ним по делу в связи с моим арестом; он найдет меня там, где я жил.
Матушка его меня видела раньше и узнала, что я за человек.
Выхожу из лавки и направляюсь к своей квартире. По дороге нужно было сделать ещё поворота два. Как можно внимательнее я старался определить, ходит ли кто по моим следам. Нет, ничего и теперь не открыл подозрительного, а потому и пошёл к себе на квартиру.
Во время моего прихода была дома одна хозяйка, она также была удивлена моему появлению и тоже говорила:
– А мы уж решили, что Вас не выпустят и жалели Вас очень.
– Да вот, выкрутился, – сказал я в ответ.
После этого я должен был сказать хозяйке о том, что я пришёл к ним, как и раньше, тайком, и что теперь будет куда хуже, чем раньше, если полиция узнает или найдёт меня здесь, а потому надо, чтобы об этом никто не знал. Выслушав это, хозяйка насторожилась и тут же говорит:
– Так я не буду открывать и ставней в окнах в Вашей комнате, если уж так боязно.
– Да, да, лучше не открывать, – говорю за ней я.
Сидел я до самого вечера один. С наступлением уже темноты ко мне пришёл тов. Емельянов и тов. Кузнецов. Обменявшись радостно приветствиями и рукопожатиями, я им расказал всё подробно о случившемся со мной и о том, как и на каких условиях я выкрутился.
– Теперь, – говорил я дальше, – давайте решать совместно, что мне делать дальше. Если с утра, как меня выпустили, ничего не изменилось, ничего нового не получено, если не получены справки о моём [41] паспорте, то не рисковано мне вместе с тов. Емельяновым сегодня же пойти в полицию, где бы тов. Емельянов меня удостоверил так, как мы сговоримся это сделать. Хотя при этом надо добавить, что это меня нисколько не легализует, т.к. мой паспорт, да и кроме этого работать здесь легально чужому человеку, да ещё заподозренному – не возможно, так что итти в полицию – только рисковать, не извлекая никакой пользы, таково моё мнение. Как смотрите вы, – обращаюсь я к упомянутым т.т.
– Вы, значит, не все обстоятельства дела знаете, – был их ответ.
– Дело в том, что у нас есть ещё кое-какие события. Я от полиции сам скрываюсь, и она меня разыскивает, – говорит тов. Емельянов. – Тут одной вдове сегодня ночью кто-то бросил во двор бомбу, которая взорвалась и наделала не мало бед и делов полиции. Ни с того, ни с сего по этому случаю пришли к моей бабушке и обыскали все уголки, при этом искали и меня. К счастью, меня там не было, и теперь полиция меня ищет. Пока что отдаваться в руки полиции я не намерен, а потому и пойти в полицию я не намерен. Бомба была брошена, как мы думаем, на романической почве. Я тут заподозрен, очевидно, потому, что моя бабушка от этой вдовы живёт очень неподалеку, и я у бабушки очень часто бываю, вот они и решили, что я тут причастен, – говорил тов. Емельянов.
Дальше я спрашиваю:
– А почему, находясь в полиции, я в связи с обыском слышал не фамилию Емельянова, а какую-то другую?
– Да в этом и ошибка полиции, что они, не разобравшись в деле, искали меня не как Емельянова, а по фамилии бабушки, поэтому я и успел ускользнуть от рук полиции. Та же ошибка с фамилией, наверно, помогла и Вам, а то бы разве Вас выпустили, – говорил тов. Емельянов.
– Вопрос о явке в полицию отпадает, – решаем мы единогласно все трое.
Дальше я вкратце рассказал о моей поездке на конференцию. Тут же было решено, что я останусь здесь в строго конспиративных условиях ещё с неделю. За это время полиция успокоится, а я сделаю доклады о конференции, и потом можно будет на лошадях уехать до станции Вязовой, а там дальше поездом.
Гвоздём на областной конференции стоял вопрос о срыве рекрутской компании. Этот вопрос стоял в кадетско-эсдековском Выборгском воззвании после разгрома первой Государственной Думы. Вопрос об отказе давать рекрутов, как мне помнится, не был решён в категорической форме областной конференцией. Местам было предоставлено решать [42] его в зависимости от положения дел на месте, то есть, главным образом, от настроения крестьян, так как они есть главный контингент рекрутчины. Так что при проведении этой компании допускались различные варианты: совсем отказаться давать рекрутов, не являться на приём, устраивать демонстрации в пунктах приема и пр.
Мною в который-то из ближайших дней был сделан доклад расширенному комитетскому собранию. После доклада был обмен мнений. Настроение в то время во всём этом округе было очень приподнятое и хорошее. Были высказаны большие надежды на успех бойкота рекрутчины. С этого собрания было решено начать в этом духе агитацию и подготовку практического его проведения.
Через два-три дня было ещё собрание по тому же вопросу. А через неделю был налажен и мой от"езд. Для этой цели был найден очень надёжный возчик. Он согласился отвезти меня до станции Вязовой ночью. Помню, это был здоровенный мужчина с большим хладнокровием. Часу в двенадцатом сопровождаемый одним тов., я пришёл к нему. Он уже был готов. Простившись с товарищем, залезаю я в телегу, которая была наполнена сеном, и поглубже зарываюсь в это сено. Возница садится на корточки возле меня и лошадь тронула.
Страшно было только проехать через заводские ворота, где стоит нечто вроде охраны. Доехали мы и до этого страшного места, остановились. Что было при этом, я не знаю, так как я лежал в телеге, не подавая признаков жизни. Постояв с минутку, лошадь опять тронулась вперёд. Минут через пять извозчик тихонько и говорит мне: "Благополучно". Это меня обрадовало и ободрило.
И так мы добрались до станции Вязовой. До поезда пришлось ждать не меньше часу. Оставаться на улице в ожидании поезда было холодно. Зашёл на станцию и, дабы не быть на глазах, сел за стол и, уткнувшись в шапку, стал якобы спать. Извозчик ждал моего от"езда на поезде и не уезжал.
Вот, наконец, пришёл и поезд. Без всяких формальных прощальных обычаев я незаметно попрощался с моим спасителем и сел в поезд. Дальше я уже был вне опасности. Доехав до Златоуста, я слез и пешком пришёл к т. Матвею (Минкину). Тут я рассказал, в чём дело и, получив на дорогу деньги, я уехал в Екатеринбург.
(Г. КОТОВ). [43]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.96.Л.2-43.
Уфа. Полицейское управление
