Лацис Мартын Иванович. Дорогой урок
ДОРОГО́Й УРО́К
Это было 21 июля, когда я по поручению Совета Народных Комиссаров приехал в Казань организовать Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией на чехо-словацком фронте.
С появлением на сцене чехо-словаков воскресли надежды наших контрреволюционеров. Они подняли голову и стали необыкновенно живучи. В Ярославле, Муроме они уже подняли восстание. Надо было предупредить такую же возможность на Волге, надо было положить предел их успеху у Самары.
Задача моя заключалась в уничтожении скрытой живой силы буржуазии.
Но вот, в самый день моего приезда получается известие о падении Симбирска.
Опасность была на носу. Очередь за Казанью.
Казань только что пережила муравьёвщину. Военный аппарат расшатан. Штаб Восточного фронта в своём большинстве из ненадёжных элементов, из новых людей только главнокомандующий Вацетис со своими несколькими приближенными и Военно-революционный Совет Восточного фронта. Войсковых [58] частей, на которых можно было бы всецело положиться, почти нет. Первый социалистический отряд моряков помышляет о разгроме штаба и промышляет по городу, производя обыски и аресты. Этот тот же отряд, который потом разогнал Уржумский Совдеп. Отряд сербов держали без оружия и подумывали над арестом офицеров. Этот отряд потому присоединился к неприятелю и выделился своим зверством при расстреле советских работников. Две казанских советских дивизии только что начали формироваться, формирование шло плохо, и они из себя не представляли никакой силы.
Так обстояло с нашим войском.
Опасность ещё увеличилась тем, что в городе находилось свыше пяти тысяч офицеров и около шести сот полицейских и жандармов, в добавок к этому существовала самоохрана, сорганизованная поквартально, вооружённая винтовками и берданками.
Положение критическое. Его, конечно, можно было спасти, если местный рабочий и крестьянин пришёл на помощь, и если центр перестал бы смотреть на восточный фронт как на завесу. Но не было ни того, ни другого.
Настроение фабричных рабочих было скорее враждебное к нам, чем сочувственное.* [* Редакция не соглашается с этим мнением т. Лациса. Настроение рабочих может быть характеризовано как пассивное]. На заводах не проходила в первое время ни одна из наших резолюций. Красная Армия не получала ни одного солдата из рабочей среды.** [**Было рабочее ополчение]
Не лучше обстояло с деревней. Крестьянство было настроено открыто враждебно.*** [*** Крестьянство здесь Редакция подразумевает кулацкое]. Гонимые в городе офицеры разбрелись [59] по деревням и агитировали, и организовали крестьян. Во многих деревнях имелись пулемёты, да еще по несколько. Это крестьянство скоро потом расстреливало наших отступающих из под Казани красноармейцев и советских работников.
А центр в это время только ещё приходил к убеждению, что восточный фронт не простая завеса, что сюда необходимо двинуть все имеющиеся силы республики. Им был дан клич двинуть сюда все живые силы. Но это было уже слишком поздно. На весь громадный фронт до падения Казани получили всего три полка подкрепления, и то общей численностью меньше трёх тысяч.
Что же было делать мне при таком положении вещей? Для того, чтобы уничтожать живую силу противника, нужна некоторая сила на которую можно было опираться. У нас её не было. Пришлось прибегнуть к хитрым комбинациям, условившись с военным комендантом города и Реввоенсоветом Восточного фронта.
Мы сначала вычистили город от банд Трофимовского, что с большим трудом удалось. После трёхдневных сборок он наконец выступил, а приказ предписывал ему выступить ещё 20-го, чтобы поспешить на помощь Симбирску. Так высоко стояла дисциплина. Но были рады и тому, что он вообще выступил. Ведь свободно могло быть и иначе, и пришлось бы с этим примириться.
Тем временем прибыл 5-й латышский стрелковый полк, и можно было уже приступить к разоружению домовых комитетов, этого оплота белогвардейщины. Было отнято свыше двух тысяч винтовок и берданок, не считая холодного оружия и револьверов.
Только что закончили регистрацию жандармов [60] и полицейских и приступили к их аресту, как началось наступление на Казань, и убрать в сторону этот элемент нам не совсем удалось. Из всего огромного состава офицеров взяли только 150 человек в рабочую дружину и отправили на станцию Кирря к погрузке дров. В связи с заговором Союза защиты родины и свободы расстреляли человек 13, да ещё столько же по разным причинам контрреволюционного свойства.
Вот всё, что удалось сделать в этот короткий промежуток времени, если не считать не удавшуюся операцию с арестом сербских офицеров. Они были предупреждены товарищескою рукою белогвардейцев, служивших в штабе, и несколькими часами раньше скрылись из города, чтобы потом примкнуть к наступающим чехам. Вместе с ними скрылись и рядовые сербы, захватив с собой даже оружие.
Казнь пала. Она не могла не пасть при таком положении вещей.
Потеря Казани это не была потеря только города Казани. Это была потеря всего золотого запаса Республики, потеря всей Волги, потеря веры в могущество Советской власти.
А это уже было более чем опасно.
То был оглушительный удар по башке спящего человека. Но этот удар протрезвил умы и заставил подтянуться. Пять недель напряжённой борьбы, напряжённого труда, и вот Казань опять наша.
Эти пять недель оздоровили нашу армию, внесли в неё дисциплину, увеличили её и численно, и качественно. Надо сказать даже больше – в эти пять недель создалась наша армия.
11 Сентября. Я опять в Казани. Но это уж совсем другая Казань. Я оставил город рабов.тоскующих по своим прежним цепям, [61] а встретил город вольных людей, сбросивших барское ярмо, доказавших свою зрелость восстанием 3-го сентября. Я оставил город буржуазии, а встретил город рабочих: буржуазия покинула этот возродившийся град рабочих. Я оставил трусов и продававших своё первенство из-за животного страха, а встретил героев, рвущихся в Ряды Красной Армии.
Пятинедельное владычество чехо-словаков сделало эту перемену.
Она обошлась дорого, эта перемена. На одном Арском поле зарыто 130 наших товарищей, приконченных рукою учредиловцев. Крепостные подвалы залиты кровью Советских работников, а завод №40 не досчитывается 300 человек своей семьи. Нет Шейнкмана, нет Фролова, нет Межлаука, нет тысячи рядовых борцов.
Задумываешься над всем пережитым, и кажется, что Советская Россия вся должна пережить эту тяжёлую болезнь, как корь, как оспу, что вся она должна пройти через это чистилище.
Оно, пожалуй, и так. Её организм показал, что она эту болезнь вынесет. Кризис уже прошёл. Начинается выздоровление.
(Лацис)
* Происхождение этой статьи таково. Поступила она в Истпарт ЦК РКП и им передана Истпарту Отделу Тат. Республики. Написана она, видно, давно. Ввиду того, что подпись т. Лациса сделана под ней карандашём, мы запросили – признает ли он статью за свою.
Несмотря на отказ со стороны т. Лациса, сопоставляя содержание статьи со всей его деятельностью в Казани, а также и другой его статьёй, редакция считает отказ т.Лациса от авторства настоящей статьи недоразумением, вызванным давностью её написания.
Партархив Татобкома ВКП(б)
Фонд №36, арх. №178, св. 28 за 1917-1920 г. Лист 33-37
Зав. Облпартархивом Татобкома ВКП(б) (Кормухин) [62]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.250.Л.58-62.
Лацис Мартын Иванович на советской марке 1988 года
Это было 21 июля, когда я по поручению Совета Народных Комиссаров приехал в Казань организовать Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией на чехо-словацком фронте.
С появлением на сцене чехо-словаков воскресли надежды наших контрреволюционеров. Они подняли голову и стали необыкновенно живучи. В Ярославле, Муроме они уже подняли восстание. Надо было предупредить такую же возможность на Волге, надо было положить предел их успеху у Самары.
Задача моя заключалась в уничтожении скрытой живой силы буржуазии.
Но вот, в самый день моего приезда получается известие о падении Симбирска.
Опасность была на носу. Очередь за Казанью.
Казань только что пережила муравьёвщину. Военный аппарат расшатан. Штаб Восточного фронта в своём большинстве из ненадёжных элементов, из новых людей только главнокомандующий Вацетис со своими несколькими приближенными и Военно-революционный Совет Восточного фронта. Войсковых [58] частей, на которых можно было бы всецело положиться, почти нет. Первый социалистический отряд моряков помышляет о разгроме штаба и промышляет по городу, производя обыски и аресты. Этот тот же отряд, который потом разогнал Уржумский Совдеп. Отряд сербов держали без оружия и подумывали над арестом офицеров. Этот отряд потому присоединился к неприятелю и выделился своим зверством при расстреле советских работников. Две казанских советских дивизии только что начали формироваться, формирование шло плохо, и они из себя не представляли никакой силы.
Так обстояло с нашим войском.
Опасность ещё увеличилась тем, что в городе находилось свыше пяти тысяч офицеров и около шести сот полицейских и жандармов, в добавок к этому существовала самоохрана, сорганизованная поквартально, вооружённая винтовками и берданками.
Положение критическое. Его, конечно, можно было спасти, если местный рабочий и крестьянин пришёл на помощь, и если центр перестал бы смотреть на восточный фронт как на завесу. Но не было ни того, ни другого.
Настроение фабричных рабочих было скорее враждебное к нам, чем сочувственное.* [* Редакция не соглашается с этим мнением т. Лациса. Настроение рабочих может быть характеризовано как пассивное]. На заводах не проходила в первое время ни одна из наших резолюций. Красная Армия не получала ни одного солдата из рабочей среды.** [**Было рабочее ополчение]
Не лучше обстояло с деревней. Крестьянство было настроено открыто враждебно.*** [*** Крестьянство здесь Редакция подразумевает кулацкое]. Гонимые в городе офицеры разбрелись [59] по деревням и агитировали, и организовали крестьян. Во многих деревнях имелись пулемёты, да еще по несколько. Это крестьянство скоро потом расстреливало наших отступающих из под Казани красноармейцев и советских работников.
А центр в это время только ещё приходил к убеждению, что восточный фронт не простая завеса, что сюда необходимо двинуть все имеющиеся силы республики. Им был дан клич двинуть сюда все живые силы. Но это было уже слишком поздно. На весь громадный фронт до падения Казани получили всего три полка подкрепления, и то общей численностью меньше трёх тысяч.
Что же было делать мне при таком положении вещей? Для того, чтобы уничтожать живую силу противника, нужна некоторая сила на которую можно было опираться. У нас её не было. Пришлось прибегнуть к хитрым комбинациям, условившись с военным комендантом города и Реввоенсоветом Восточного фронта.
Мы сначала вычистили город от банд Трофимовского, что с большим трудом удалось. После трёхдневных сборок он наконец выступил, а приказ предписывал ему выступить ещё 20-го, чтобы поспешить на помощь Симбирску. Так высоко стояла дисциплина. Но были рады и тому, что он вообще выступил. Ведь свободно могло быть и иначе, и пришлось бы с этим примириться.
Тем временем прибыл 5-й латышский стрелковый полк, и можно было уже приступить к разоружению домовых комитетов, этого оплота белогвардейщины. Было отнято свыше двух тысяч винтовок и берданок, не считая холодного оружия и револьверов.
Только что закончили регистрацию жандармов [60] и полицейских и приступили к их аресту, как началось наступление на Казань, и убрать в сторону этот элемент нам не совсем удалось. Из всего огромного состава офицеров взяли только 150 человек в рабочую дружину и отправили на станцию Кирря к погрузке дров. В связи с заговором Союза защиты родины и свободы расстреляли человек 13, да ещё столько же по разным причинам контрреволюционного свойства.
Вот всё, что удалось сделать в этот короткий промежуток времени, если не считать не удавшуюся операцию с арестом сербских офицеров. Они были предупреждены товарищескою рукою белогвардейцев, служивших в штабе, и несколькими часами раньше скрылись из города, чтобы потом примкнуть к наступающим чехам. Вместе с ними скрылись и рядовые сербы, захватив с собой даже оружие.
Казнь пала. Она не могла не пасть при таком положении вещей.
Потеря Казани это не была потеря только города Казани. Это была потеря всего золотого запаса Республики, потеря всей Волги, потеря веры в могущество Советской власти.
А это уже было более чем опасно.
То был оглушительный удар по башке спящего человека. Но этот удар протрезвил умы и заставил подтянуться. Пять недель напряжённой борьбы, напряжённого труда, и вот Казань опять наша.
Эти пять недель оздоровили нашу армию, внесли в неё дисциплину, увеличили её и численно, и качественно. Надо сказать даже больше – в эти пять недель создалась наша армия.
11 Сентября. Я опять в Казани. Но это уж совсем другая Казань. Я оставил город рабов.тоскующих по своим прежним цепям, [61] а встретил город вольных людей, сбросивших барское ярмо, доказавших свою зрелость восстанием 3-го сентября. Я оставил город буржуазии, а встретил город рабочих: буржуазия покинула этот возродившийся град рабочих. Я оставил трусов и продававших своё первенство из-за животного страха, а встретил героев, рвущихся в Ряды Красной Армии.
Пятинедельное владычество чехо-словаков сделало эту перемену.
Она обошлась дорого, эта перемена. На одном Арском поле зарыто 130 наших товарищей, приконченных рукою учредиловцев. Крепостные подвалы залиты кровью Советских работников, а завод №40 не досчитывается 300 человек своей семьи. Нет Шейнкмана, нет Фролова, нет Межлаука, нет тысячи рядовых борцов.
Задумываешься над всем пережитым, и кажется, что Советская Россия вся должна пережить эту тяжёлую болезнь, как корь, как оспу, что вся она должна пройти через это чистилище.
Оно, пожалуй, и так. Её организм показал, что она эту болезнь вынесет. Кризис уже прошёл. Начинается выздоровление.
(Лацис)
* Происхождение этой статьи таково. Поступила она в Истпарт ЦК РКП и им передана Истпарту Отделу Тат. Республики. Написана она, видно, давно. Ввиду того, что подпись т. Лациса сделана под ней карандашём, мы запросили – признает ли он статью за свою.
Несмотря на отказ со стороны т. Лациса, сопоставляя содержание статьи со всей его деятельностью в Казани, а также и другой его статьёй, редакция считает отказ т.Лациса от авторства настоящей статьи недоразумением, вызванным давностью её написания.
Партархив Татобкома ВКП(б)
Фонд №36, арх. №178, св. 28 за 1917-1920 г. Лист 33-37
Зав. Облпартархивом Татобкома ВКП(б) (Кормухин) [62]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.250.Л.58-62.
Лацис Мартын Иванович на советской марке 1988 года
