Ф.И. Коротаев. Из истории большевистской организации в Кунгуре. Часть 6
Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
6. РАБОТА В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
Царское правительство, видя всё нарастающий подъём рабочего революционного движения, не ограничилось бесчисленными штрафами и конфискациями отдельных номеров газеты "Правда", 21/8 июня 1914 года, накануне мировой войны, оно совсем закрыло её, чем нанесло тягчайший удар нашей партии, всему революционному рабочему движению России.
Начавшаяся первая мировая война поставила рабочий класс, партийные большевистские организации, в частности и нашу Кунгурскую, в очень трудное положение. Связь с Центральным Комитетом, осуществлявшаяся через "Правду", была нарушена. Во время войны по всей стране стал быстро распространяться, раздуваемый царским правительством и его газетами шовинистический угар. Мобилизации [108] в действующую армию также были причиной нарушения связей ЦК с местными партийными организациями.
Трудно было при таких условиях нашему маленькому партийному коллективу нащупать правильный большевистский путь.
Однако, большевистская закалка, воспитанная "Правдой", особенно освещение ею в 1913 году Балканской войны как войны империалистической, грозившей превратиться в мировую войну, и чтение другой большевистской литературы, значительная политико-воспитательная работа, проведенная с нами Николаем Андреевичем Гребнёвым, и, наконец, классовый инстинкт сделали своё дело. Все члены нашей большевистской организации в первые же месяцы войны определились как решительные противники грабительской войны, которая велась в интересах русского царского самодержавия и других империалистических хищников.
В декабре 1914 года через сохранившуюся конспиративную связь с Московской большевистской организацией мы получили газету "Социал-демократ" №33, в которой было напечатано обращение ЦК нашей партии об отношении к начавшейся мировой войне – "Война и российская социал-демократия", написанное Лениным.
Члены Кунгурской большевистской партийной организации в течение нескольких вечеров обсуждали это обращение. Среди нас чувствовалось приподнятое настроение. Особенно были рады тому, что, несмотря на нашу временную оторванность от партийного центра, мы оказалась на правильном ленинском пути.
Крайне тяжёлое материальное и бесправное положение рабочих во время первой мировой войны усилило их недовольство и заставило искать выхода из невыносимой обстановки. Мы же, большевики, усилили свою политическую агитацию среди рабочих депо. [109]
Толчком к этому было то, что в конце декабря 1915 года мы получили из Москвы "Манифест Циммервальдской конференции" (левого крыла социал-демократии), состоявшейся в Швейцарии в сентябре 1915 г. этот документ сыграл большую роль в работе Кунгурской большевистской организации. Несмотря на то, что Циммервальдский манифест был менее последователен, чем обращение ЦК нашей партии в 1914 году, в вопросе об отношении пролетариата к первой мировой войне, хотя в нём и не говорилось прямо о превращении империалистической войны в войну гражданскую, но написан он был исключительно ярко и доходчиво, волновал рабочих. Такие слова, например: "Нет таких жертв, нет таких тягот, которые были бы слишком велики для достижения этой цели – мира между народами", – стали ходячими.
Мы видели, что необходимо действовать более тщательно. "Манифест" читался и перечитывался много раз, в том числе и среди наиболее надёжных и влиятельных беспартийных рабочих депо, а также среди передовых крестьян в Филипповской, Жилинской и Неволинской волостях Кунгурского уезда. Мы знали "Манифест" наизусть, в чём была большая необходимость, так как при арестах за революционную работу всякому арестованному со стороны полиции и жандармов обязательно задавался вопрос: "А где манифест?", – даже не называя какой. Наличие у подозрительных "Манифеста" давало повод и возможность жандармам предъявлять арестованным обвинение в измене отечеству и сразу же передавать их военно-полевому суду для расправы.
Война затягивалась, надежды на её скорое окончание рассеялись, как дым. Шовинистический угар, раздувавшийся правительством и буржуазными газетами, стал, хотя и медленно, спадать. Царская армия из-за плохой подготовки к войне терпела поражение [110] за поражением. Нарастала хозяйственная разруха. Наиболее заметно сказалась она на железнодорожном транспорте.
Задержки воинских поездов из-за нехватки исправных паровозов и подвижного состава принимали хронический характер. Железнодорожное начальство, допустившее мобилизацию в армию квалифицированных рабочих в начале войны, теперь ощущало острую нехватку в рабочей силе. Такие мероприятия, как перевод железных дорог на военное положение и закрепление оставшихся железнодорожников как военнообязанных по месту их прежней работы, не дали желаемых результатов. Рабочих рук не хватало, приходилось брать женщин, укрывавшихся от мобилизации, крестьян непризывного возраста, широко применять сверхурочные работы.
Железнодорожники в полном смысле слова были тогда закрепощены за производством. Они не только не имели права увольняться с работы и подыскать себе более подходящее место, но военнообязанные холостяки без ведома воинского начальника не могли даже жениться. Попам было запрещено венчать военнообязанных.
Запомнился мне такой случай – в 1915 году рабочий депо станции Кунгур Вавилов решал жениться, но невеста без венчания стать его женой не хотела. Вавилов обращался к попам всех двенадцати кунгурских церквей, но все отказались венчать. На это согласился лишь поп села Крестовоздвиженского (Кунгурского уезда), взяв за это повышенную плату, и то с условием венчанья в глухое время и с уговором, чтобы никто об этом из посторонних не знал.
В связи с острой нехваткой рабочих рук, в особенности квалифицированных, в депо были введены обязательные сверхурочные и аккордные повременные работы. Продолжительность рабочего дня вместо узаконенных 9 часов стала, как минимум, 14 и более часов. По воскресеньям администрация депо стала выписывать и вывешивать также наряды на обязательные выходы на работу, как и в будние дни.
Из вывешивавшихся в конце каждого месяца табелей мне хорошо запомнилось, что ни у одного рабочего [111] не было выработано меньше 60-65 дней, в у многосемейных много больше. Рабочие, чтобы не уморить детей голодом, целыми сутками не уходили с работы. Слесарь Девятков, например, имевший семью в шесть человек, беря работу аккордно, вырабатывал до 90 дней в месяц. Часто он даже и спать домой не ходил. Разложит, бывало, огонь дня нагрева бандажа и поручит приданным ему в помощь рабочему посмотреть за ходом нагрева, а сам, не раздеваясь, прямо на тендере паровоза, на углях приляжет немного соснуть и опять работает.
Начальство за малейший проступок, за неугодное по его адресу слово грозило рабочим арестом, отправкой на фронт и даже полевым судом. Но эти угрозы вызывали у рабочих не страх, а возмущение и всё нарастающее недовольство. Особое недовольство рабочих вызвал случай, происшедший с тем же Девятковым.
Доведённый до отчаяния несправедливыми к нему придирками монтёра Палкина и урезками заработка. Девятков, пользуясь темнотой, бросил в монтёра гайкой. Гайка еле задела монтёра, не причинив ему вреда, но начальству каким-то путём удалось узнать, что гайку бросил Девятков. Вокруг этого случая было создаю целое дело, грозившее Девяткову тяжёлыми последствиями. Рабочие депо дружно встали на защиту Девяткова.
Протесты против действий администрации проявлялись в самых разнообразных формах: слесаря под всякими предлогами задерживали выпуск из ремонта паровозов под поезда, при любом разговоре с монтёром рабочие резко подчёркивали несправедливое отношение со стороны администрации к Девяткову, при чём и не двусмысленно намекали, что для тех, кто попробует расправиться с Девятковым, это бесследно не пройдёт. [112]
Такой резкий и дружный отпор рабочих администрации не могло не почувствовать начальство, и прежде всего сам Палкин. Они решили изменить линию поведения. Под предлогом, что Девятков якобы извинился, а Палкин как человек верующий в бога и мягкосердечный решил простить Девяткову, начальник депо ограничился только переводом Девяткова в другое депо, в Котлас или в Мураши (точно не помню).
Успех объединённых действий, возглавлявшихся большевиками, помог рабочим уяснить, почувствовать силу своей организованности и свою хотя маленькую победу в условиях режима военного времени. Это имело и большое воспитательное значение.
В поисках выхода из тяжёлого материального положения у рабочих депо повышался интерес к политическим вопросам. В первых числах июня 1915 года через конспиративную связь мы узнали, что через Кунгур скоро должны провезти в Сибирь на поселение большевиков-депутатов IV Государственной Думы Петровского, Муранова, Бадаева, Самойлова и Шагова. Мы предложили рабочим устроить встречу депутатам на станции. Рабочие очень живо на это реагировали, в течение четырёх дней подряд они выходили к пассажирским поездам, нарочно становясь около арестантского вагона. Подготовились приветствовать депутатов, но встреча не удалась. Потом мы узнали, что депутатов провозили через Кунгур 8 июня рано утром, часов около 4-х, когда рабочие ещё не пришли на работу.
В декабре 1915 года в Кунгуре рабочие обувной механической фабрики Семовских, изготовлявшей армейскую обувь, под влиянием быстрорастущей дороговизны жизна предъявили хозяину требование о повышении расценок на 20%. [113]
Семовских, стараясь сохранить выгодный правительственный заказ и получение высокой прибыли, вызвал полицию. Рабочим в прибавке отказал и пригрозил, что правительством к смутьянам будут приняты соответствующие строгие меры.
На отказ в увеличении расценок рабочие ответили забастовкой.
В первый же день забастовки было арестовано 12 человек рабочих, в том числе одного из более активных рабочих тов. Ряписова. На следующий день эти рабочие была переданы в распоряжение воинского начальника, который сразу же отправил их в дисциплинарные роты разных воинских частей.
Забастовка была сорвана, но неудача озлобила рабочих, кроме того, она воочию увидели, кому выгодна война.
В конце мая 1916 года нам удалось поднять рабочих депо на забастовку, которая нашла отклик и поддержку среди рабочих депо Пермь и, кажется, ещё Чусовой. Были выставлены требования о повышении заработной платы в связи с дороговизной на предметы первой необходимости. Мы же, большевики, разъясняя рабочим экономическую цель забастовки, увязывали это и с политической работой, требованием прекращения всем ненавистной братоубийственной империалистической войны, которая велась в интересах только эксплоататорских классов, в интересах империалистических хищников.
Для предъявления рабочих требований к администрации, по реконструкции [*так в тексте] партийной организации, рабочими был избран свой представитель. Так как по характеру работы железных дорог совершенно явно остановить движение поездов было невозможно, то мы применили такой способ проведения забастовки: по утрам рабочие выходили на работу, вешали на табельную доску свои рабочие номера, но к работе не приступили, а после девяти [114] официальных рабочих часов на так называемые сверхурочные работы, которые собой представляли добрую половину рабочего времени, рабочие совсем не оставались, уходили по домам.
Во время забастовки руководящее партийное ядро ежедневно собиралось в лесу за Косарихинским логом и анализировало ход забастовки, и в это же время московский студент, приехавший на летние каникулы в Кунгур, читал для членов нашей организации лекции по политэкономии.
Во время забастовки партийное ядро поручило рядовым членам партии и оотдельным беспартийным активистам заходить по вечерам в депо и проверять, не остался ли кто либо из рабочих на вечерних работах. Проверки эти возглавлялись большевиками Булыгиным П.Ф. и Мамонтовым А.В.
На срыв забастовки в Кунгуре из Перми выехали начальник дороги, начальник службы тяги, жандармский ротмистр со своими свитами. Их встретили начальник депо и местные жандармы. Поезд с начальством прибыл в Кунгур в первой половине дня. Все приехавшие сразу с поезда ввалились в депо. Рабочие были в сборе, но к работе почти никто не приступал.
Начальники галопом пронеслись по рабочим местам, злобно смотрели на рабочих, спрашивая отдельных рабочих, почему они прекратили вечерние работы, а днём волынят, и тут же рассыпали всяческую брань и оскорбления. Отдельные рабочие отмалчивались, а те, что посмелее, начинали объяснять своё тяжёлое и невыносимое материальное положение. Приехавшие гневно кричали на рабочих:
– Вы изменники Родины! Мы вот сейчас позовём сюда солдат с воинских эшелонов, стоящих на станции, они с вами расправятся! Их эшелоны задержаны по вашей вине!" [115]
На крик и брань в токарном цехе собрались рабочие, окружая плотным кольцом начальство. Начальство не хотело собирать рабочих, но собрание возникло как бы стихийно. На самом деле нами дана была установка рабочим брать начальство в кольцо.
В ответ на брань начальства посыпалась со всех сторон вопросы: "Почему до сих пор мы не имеем прибавки заработной платы, в то время, как цены на предметы первой необходимости возросли до невозможности? Почему нет борьбы со спекулянтами, жиреющими от войны?"
Слышны были и такие иронические возгласы: "Кому война, а кому мать родна!"
Такого дружного натиска рабочих начальство не ожидало и тон свой сбавило. Начальник дороги, поднявшись на небольшую возвышенность, заявил: "Не могу я вам всем отвечать сразу, давайте, буду говорить с кем-нибудь одним".
Парторганизация заранее подготовила представителя от рабочих и тут же на собрании назвала его фамилию. Собрание пошло более спокойно. Подготовленный нами заранее уполномоченный заявил:
– Нужны и причины, толкнувшие рабочих на забастовку, вы здесь слышали. Надо увеличить зарплату рабочим в соответствии с возросшими ценами. Ведь наши ставки почти не изменились с начала войны, а цена на предметы первой необходимости возросла в несколько раз.
Начальство стало изливать свои "патриотические" чувства и больше всего старалось запугать рабочих снятием с воинского учёта и отправкой на фронт.
Это вызвало взрыв возмущения, посыпались вопросы: "А кому нужна эта война? Кому выгода от неё?"
Спор переходил на политические рельсы, вырисовывалась борьба двух противоположных классов. Эти классы стояли лицом к лицу, каждый из выступавших говорил соответственно интересам своего класса. [116]
Жандармы пристально выглядывались в лица рабочих, особенно старались приметить тех, кто задавал вопросы, бросал реплики и переговаривались о чём-то меж собой на ухо.
Около токарного станка Мелехина в качестве ораторе поднялся на ящик старший жандарм ст. Кунгур Калмыков. Он тоже выступал с обвинениями рабочих, называл их в свою очередь изменниками родины. В подтверждение своих доводов жандарм прибегнул даже к авторитету Плеханова. Он вытащил из-за голенища сапога брошюру Плеханова "О войне" и стал читать выдержки из неё рабочим.
Выступление жандарма и в особенности чтение им выдержек из брошюры Плеханова произвело на всех присутствующих очень сильное впечатление. У начальства оно вызвало восторг, а для нас было большой неожиданностью. Неожиданность заключалась не в том, что выступил жандарм, а в том, что он оперировал брошюрой Плеханова. (Мы не знали ещё тогда как следует о предательстве Плеханова).
В заключение Калмыков сказал: "На что уж враг самодержавному строю социал-демократ Плеханов, который является основателем с.д. партии, так и тот поддерживает войну, призывает защищать веру, царя и отечество".
Но как ни усердствовали начальство и жандармы, принудить рабочих приступить к работе и в особенности возобновить сверхурочные работы им не удалось. Рабочие крепко стояли на своём. Через своего представителя как на этом собрании, так и в конторе, куда его вызвали несколько раз, ответ был один: "Пока всем рабочим не будет сделана к заработной плате прибавка соответственно с ростом цен, дело не изменится, рабочие работу не возобновят". [117]
На нелегальном собрании большевиков в лесу в центре внимания стоял вопрос о брошюре Плеханова. С книгами Плеханова: "Социализм и политическая борьба", "Наши разногласия", "К вопросу о развитии монистического взгляда на историю" – мы были знакомы (книги эти в нашей подпольной библиотеке имелись). Но когда мы услышали из уст жандарма цитаты из плехановской брошюры "О войне", оправдывавшие продолжение первой мировой войны, то для нас это было тяжёлым ударом. Удар был внезапным, и в первый момент мы растерялись.
Как могло случиться, что Плеханов оказался орудием против нас в руках врагов? Заблудился ли Плеханов, или мы сами заблудились?
За ответами на эти вопросы мы обратились к Ленину – к его сентябрьскому обращению в 1914 году, в котором излагалось отношение ЦК нашей партии к первой мировой войне. Хотя за обсуждением этого обращения мы и провели в декабре 1914 года несколько вечеров, мы снова вернулись к нему. Теперь мы обратили внимание на то, что в этих тезисах Ленин клеймил и призывал всех членов партии клеймить Плеханова за его шовинистические выступления, которые были подхвачены и широко использованы буржуазно-патриотической печатью.* [*Ленин. Соч., изд. 4, том 21, стр. 16]
В 1914 году это место в обращении прошло как-то мимо нашего внимания. И вот теперь только, спустя полтора года, во время забастовки мы поняли, какой вредной отравой была брошюра Плеханова о войне. Она была страшным ядом, так как сказанное в ней прикрывалось прошлым авторитетом Плеханова, являвшегося одним из основателей и руководителей нашей партии. [118]
Так наличие подпольной библиотеки, в которой мы бережно хранили партийную литературу, дало нам возможность обратиться за разрешением своих сомнений к повторному чтению и детальному разбору важнейшего партийного документа, помогло нам до конца разобраться в предательстве Плеханова, не сбиться с правильных партийных позиций.
Муранов Матвей Константинович
Часть 7
Часть 8
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
6. РАБОТА В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
Царское правительство, видя всё нарастающий подъём рабочего революционного движения, не ограничилось бесчисленными штрафами и конфискациями отдельных номеров газеты "Правда", 21/8 июня 1914 года, накануне мировой войны, оно совсем закрыло её, чем нанесло тягчайший удар нашей партии, всему революционному рабочему движению России.
Начавшаяся первая мировая война поставила рабочий класс, партийные большевистские организации, в частности и нашу Кунгурскую, в очень трудное положение. Связь с Центральным Комитетом, осуществлявшаяся через "Правду", была нарушена. Во время войны по всей стране стал быстро распространяться, раздуваемый царским правительством и его газетами шовинистический угар. Мобилизации [108] в действующую армию также были причиной нарушения связей ЦК с местными партийными организациями.
Трудно было при таких условиях нашему маленькому партийному коллективу нащупать правильный большевистский путь.
Однако, большевистская закалка, воспитанная "Правдой", особенно освещение ею в 1913 году Балканской войны как войны империалистической, грозившей превратиться в мировую войну, и чтение другой большевистской литературы, значительная политико-воспитательная работа, проведенная с нами Николаем Андреевичем Гребнёвым, и, наконец, классовый инстинкт сделали своё дело. Все члены нашей большевистской организации в первые же месяцы войны определились как решительные противники грабительской войны, которая велась в интересах русского царского самодержавия и других империалистических хищников.
В декабре 1914 года через сохранившуюся конспиративную связь с Московской большевистской организацией мы получили газету "Социал-демократ" №33, в которой было напечатано обращение ЦК нашей партии об отношении к начавшейся мировой войне – "Война и российская социал-демократия", написанное Лениным.
Члены Кунгурской большевистской партийной организации в течение нескольких вечеров обсуждали это обращение. Среди нас чувствовалось приподнятое настроение. Особенно были рады тому, что, несмотря на нашу временную оторванность от партийного центра, мы оказалась на правильном ленинском пути.
Крайне тяжёлое материальное и бесправное положение рабочих во время первой мировой войны усилило их недовольство и заставило искать выхода из невыносимой обстановки. Мы же, большевики, усилили свою политическую агитацию среди рабочих депо. [109]
Толчком к этому было то, что в конце декабря 1915 года мы получили из Москвы "Манифест Циммервальдской конференции" (левого крыла социал-демократии), состоявшейся в Швейцарии в сентябре 1915 г. этот документ сыграл большую роль в работе Кунгурской большевистской организации. Несмотря на то, что Циммервальдский манифест был менее последователен, чем обращение ЦК нашей партии в 1914 году, в вопросе об отношении пролетариата к первой мировой войне, хотя в нём и не говорилось прямо о превращении империалистической войны в войну гражданскую, но написан он был исключительно ярко и доходчиво, волновал рабочих. Такие слова, например: "Нет таких жертв, нет таких тягот, которые были бы слишком велики для достижения этой цели – мира между народами", – стали ходячими.
Мы видели, что необходимо действовать более тщательно. "Манифест" читался и перечитывался много раз, в том числе и среди наиболее надёжных и влиятельных беспартийных рабочих депо, а также среди передовых крестьян в Филипповской, Жилинской и Неволинской волостях Кунгурского уезда. Мы знали "Манифест" наизусть, в чём была большая необходимость, так как при арестах за революционную работу всякому арестованному со стороны полиции и жандармов обязательно задавался вопрос: "А где манифест?", – даже не называя какой. Наличие у подозрительных "Манифеста" давало повод и возможность жандармам предъявлять арестованным обвинение в измене отечеству и сразу же передавать их военно-полевому суду для расправы.
Война затягивалась, надежды на её скорое окончание рассеялись, как дым. Шовинистический угар, раздувавшийся правительством и буржуазными газетами, стал, хотя и медленно, спадать. Царская армия из-за плохой подготовки к войне терпела поражение [110] за поражением. Нарастала хозяйственная разруха. Наиболее заметно сказалась она на железнодорожном транспорте.
Задержки воинских поездов из-за нехватки исправных паровозов и подвижного состава принимали хронический характер. Железнодорожное начальство, допустившее мобилизацию в армию квалифицированных рабочих в начале войны, теперь ощущало острую нехватку в рабочей силе. Такие мероприятия, как перевод железных дорог на военное положение и закрепление оставшихся железнодорожников как военнообязанных по месту их прежней работы, не дали желаемых результатов. Рабочих рук не хватало, приходилось брать женщин, укрывавшихся от мобилизации, крестьян непризывного возраста, широко применять сверхурочные работы.
Железнодорожники в полном смысле слова были тогда закрепощены за производством. Они не только не имели права увольняться с работы и подыскать себе более подходящее место, но военнообязанные холостяки без ведома воинского начальника не могли даже жениться. Попам было запрещено венчать военнообязанных.
Запомнился мне такой случай – в 1915 году рабочий депо станции Кунгур Вавилов решал жениться, но невеста без венчания стать его женой не хотела. Вавилов обращался к попам всех двенадцати кунгурских церквей, но все отказались венчать. На это согласился лишь поп села Крестовоздвиженского (Кунгурского уезда), взяв за это повышенную плату, и то с условием венчанья в глухое время и с уговором, чтобы никто об этом из посторонних не знал.
В связи с острой нехваткой рабочих рук, в особенности квалифицированных, в депо были введены обязательные сверхурочные и аккордные повременные работы. Продолжительность рабочего дня вместо узаконенных 9 часов стала, как минимум, 14 и более часов. По воскресеньям администрация депо стала выписывать и вывешивать также наряды на обязательные выходы на работу, как и в будние дни.
Из вывешивавшихся в конце каждого месяца табелей мне хорошо запомнилось, что ни у одного рабочего [111] не было выработано меньше 60-65 дней, в у многосемейных много больше. Рабочие, чтобы не уморить детей голодом, целыми сутками не уходили с работы. Слесарь Девятков, например, имевший семью в шесть человек, беря работу аккордно, вырабатывал до 90 дней в месяц. Часто он даже и спать домой не ходил. Разложит, бывало, огонь дня нагрева бандажа и поручит приданным ему в помощь рабочему посмотреть за ходом нагрева, а сам, не раздеваясь, прямо на тендере паровоза, на углях приляжет немного соснуть и опять работает.
Начальство за малейший проступок, за неугодное по его адресу слово грозило рабочим арестом, отправкой на фронт и даже полевым судом. Но эти угрозы вызывали у рабочих не страх, а возмущение и всё нарастающее недовольство. Особое недовольство рабочих вызвал случай, происшедший с тем же Девятковым.
Доведённый до отчаяния несправедливыми к нему придирками монтёра Палкина и урезками заработка. Девятков, пользуясь темнотой, бросил в монтёра гайкой. Гайка еле задела монтёра, не причинив ему вреда, но начальству каким-то путём удалось узнать, что гайку бросил Девятков. Вокруг этого случая было создаю целое дело, грозившее Девяткову тяжёлыми последствиями. Рабочие депо дружно встали на защиту Девяткова.
Протесты против действий администрации проявлялись в самых разнообразных формах: слесаря под всякими предлогами задерживали выпуск из ремонта паровозов под поезда, при любом разговоре с монтёром рабочие резко подчёркивали несправедливое отношение со стороны администрации к Девяткову, при чём и не двусмысленно намекали, что для тех, кто попробует расправиться с Девятковым, это бесследно не пройдёт. [112]
Такой резкий и дружный отпор рабочих администрации не могло не почувствовать начальство, и прежде всего сам Палкин. Они решили изменить линию поведения. Под предлогом, что Девятков якобы извинился, а Палкин как человек верующий в бога и мягкосердечный решил простить Девяткову, начальник депо ограничился только переводом Девяткова в другое депо, в Котлас или в Мураши (точно не помню).
Успех объединённых действий, возглавлявшихся большевиками, помог рабочим уяснить, почувствовать силу своей организованности и свою хотя маленькую победу в условиях режима военного времени. Это имело и большое воспитательное значение.
В поисках выхода из тяжёлого материального положения у рабочих депо повышался интерес к политическим вопросам. В первых числах июня 1915 года через конспиративную связь мы узнали, что через Кунгур скоро должны провезти в Сибирь на поселение большевиков-депутатов IV Государственной Думы Петровского, Муранова, Бадаева, Самойлова и Шагова. Мы предложили рабочим устроить встречу депутатам на станции. Рабочие очень живо на это реагировали, в течение четырёх дней подряд они выходили к пассажирским поездам, нарочно становясь около арестантского вагона. Подготовились приветствовать депутатов, но встреча не удалась. Потом мы узнали, что депутатов провозили через Кунгур 8 июня рано утром, часов около 4-х, когда рабочие ещё не пришли на работу.
В декабре 1915 года в Кунгуре рабочие обувной механической фабрики Семовских, изготовлявшей армейскую обувь, под влиянием быстрорастущей дороговизны жизна предъявили хозяину требование о повышении расценок на 20%. [113]
Семовских, стараясь сохранить выгодный правительственный заказ и получение высокой прибыли, вызвал полицию. Рабочим в прибавке отказал и пригрозил, что правительством к смутьянам будут приняты соответствующие строгие меры.
На отказ в увеличении расценок рабочие ответили забастовкой.
В первый же день забастовки было арестовано 12 человек рабочих, в том числе одного из более активных рабочих тов. Ряписова. На следующий день эти рабочие была переданы в распоряжение воинского начальника, который сразу же отправил их в дисциплинарные роты разных воинских частей.
Забастовка была сорвана, но неудача озлобила рабочих, кроме того, она воочию увидели, кому выгодна война.
В конце мая 1916 года нам удалось поднять рабочих депо на забастовку, которая нашла отклик и поддержку среди рабочих депо Пермь и, кажется, ещё Чусовой. Были выставлены требования о повышении заработной платы в связи с дороговизной на предметы первой необходимости. Мы же, большевики, разъясняя рабочим экономическую цель забастовки, увязывали это и с политической работой, требованием прекращения всем ненавистной братоубийственной империалистической войны, которая велась в интересах только эксплоататорских классов, в интересах империалистических хищников.
Для предъявления рабочих требований к администрации, по реконструкции [*так в тексте] партийной организации, рабочими был избран свой представитель. Так как по характеру работы железных дорог совершенно явно остановить движение поездов было невозможно, то мы применили такой способ проведения забастовки: по утрам рабочие выходили на работу, вешали на табельную доску свои рабочие номера, но к работе не приступили, а после девяти [114] официальных рабочих часов на так называемые сверхурочные работы, которые собой представляли добрую половину рабочего времени, рабочие совсем не оставались, уходили по домам.
Во время забастовки руководящее партийное ядро ежедневно собиралось в лесу за Косарихинским логом и анализировало ход забастовки, и в это же время московский студент, приехавший на летние каникулы в Кунгур, читал для членов нашей организации лекции по политэкономии.
Во время забастовки партийное ядро поручило рядовым членам партии и оотдельным беспартийным активистам заходить по вечерам в депо и проверять, не остался ли кто либо из рабочих на вечерних работах. Проверки эти возглавлялись большевиками Булыгиным П.Ф. и Мамонтовым А.В.
На срыв забастовки в Кунгуре из Перми выехали начальник дороги, начальник службы тяги, жандармский ротмистр со своими свитами. Их встретили начальник депо и местные жандармы. Поезд с начальством прибыл в Кунгур в первой половине дня. Все приехавшие сразу с поезда ввалились в депо. Рабочие были в сборе, но к работе почти никто не приступал.
Начальники галопом пронеслись по рабочим местам, злобно смотрели на рабочих, спрашивая отдельных рабочих, почему они прекратили вечерние работы, а днём волынят, и тут же рассыпали всяческую брань и оскорбления. Отдельные рабочие отмалчивались, а те, что посмелее, начинали объяснять своё тяжёлое и невыносимое материальное положение. Приехавшие гневно кричали на рабочих:
– Вы изменники Родины! Мы вот сейчас позовём сюда солдат с воинских эшелонов, стоящих на станции, они с вами расправятся! Их эшелоны задержаны по вашей вине!" [115]
На крик и брань в токарном цехе собрались рабочие, окружая плотным кольцом начальство. Начальство не хотело собирать рабочих, но собрание возникло как бы стихийно. На самом деле нами дана была установка рабочим брать начальство в кольцо.
В ответ на брань начальства посыпалась со всех сторон вопросы: "Почему до сих пор мы не имеем прибавки заработной платы, в то время, как цены на предметы первой необходимости возросли до невозможности? Почему нет борьбы со спекулянтами, жиреющими от войны?"
Слышны были и такие иронические возгласы: "Кому война, а кому мать родна!"
Такого дружного натиска рабочих начальство не ожидало и тон свой сбавило. Начальник дороги, поднявшись на небольшую возвышенность, заявил: "Не могу я вам всем отвечать сразу, давайте, буду говорить с кем-нибудь одним".
Парторганизация заранее подготовила представителя от рабочих и тут же на собрании назвала его фамилию. Собрание пошло более спокойно. Подготовленный нами заранее уполномоченный заявил:
– Нужны и причины, толкнувшие рабочих на забастовку, вы здесь слышали. Надо увеличить зарплату рабочим в соответствии с возросшими ценами. Ведь наши ставки почти не изменились с начала войны, а цена на предметы первой необходимости возросла в несколько раз.
Начальство стало изливать свои "патриотические" чувства и больше всего старалось запугать рабочих снятием с воинского учёта и отправкой на фронт.
Это вызвало взрыв возмущения, посыпались вопросы: "А кому нужна эта война? Кому выгода от неё?"
Спор переходил на политические рельсы, вырисовывалась борьба двух противоположных классов. Эти классы стояли лицом к лицу, каждый из выступавших говорил соответственно интересам своего класса. [116]
Жандармы пристально выглядывались в лица рабочих, особенно старались приметить тех, кто задавал вопросы, бросал реплики и переговаривались о чём-то меж собой на ухо.
Около токарного станка Мелехина в качестве ораторе поднялся на ящик старший жандарм ст. Кунгур Калмыков. Он тоже выступал с обвинениями рабочих, называл их в свою очередь изменниками родины. В подтверждение своих доводов жандарм прибегнул даже к авторитету Плеханова. Он вытащил из-за голенища сапога брошюру Плеханова "О войне" и стал читать выдержки из неё рабочим.
Выступление жандарма и в особенности чтение им выдержек из брошюры Плеханова произвело на всех присутствующих очень сильное впечатление. У начальства оно вызвало восторг, а для нас было большой неожиданностью. Неожиданность заключалась не в том, что выступил жандарм, а в том, что он оперировал брошюрой Плеханова. (Мы не знали ещё тогда как следует о предательстве Плеханова).
В заключение Калмыков сказал: "На что уж враг самодержавному строю социал-демократ Плеханов, который является основателем с.д. партии, так и тот поддерживает войну, призывает защищать веру, царя и отечество".
Но как ни усердствовали начальство и жандармы, принудить рабочих приступить к работе и в особенности возобновить сверхурочные работы им не удалось. Рабочие крепко стояли на своём. Через своего представителя как на этом собрании, так и в конторе, куда его вызвали несколько раз, ответ был один: "Пока всем рабочим не будет сделана к заработной плате прибавка соответственно с ростом цен, дело не изменится, рабочие работу не возобновят". [117]
На нелегальном собрании большевиков в лесу в центре внимания стоял вопрос о брошюре Плеханова. С книгами Плеханова: "Социализм и политическая борьба", "Наши разногласия", "К вопросу о развитии монистического взгляда на историю" – мы были знакомы (книги эти в нашей подпольной библиотеке имелись). Но когда мы услышали из уст жандарма цитаты из плехановской брошюры "О войне", оправдывавшие продолжение первой мировой войны, то для нас это было тяжёлым ударом. Удар был внезапным, и в первый момент мы растерялись.
Как могло случиться, что Плеханов оказался орудием против нас в руках врагов? Заблудился ли Плеханов, или мы сами заблудились?
За ответами на эти вопросы мы обратились к Ленину – к его сентябрьскому обращению в 1914 году, в котором излагалось отношение ЦК нашей партии к первой мировой войне. Хотя за обсуждением этого обращения мы и провели в декабре 1914 года несколько вечеров, мы снова вернулись к нему. Теперь мы обратили внимание на то, что в этих тезисах Ленин клеймил и призывал всех членов партии клеймить Плеханова за его шовинистические выступления, которые были подхвачены и широко использованы буржуазно-патриотической печатью.* [*Ленин. Соч., изд. 4, том 21, стр. 16]
В 1914 году это место в обращении прошло как-то мимо нашего внимания. И вот теперь только, спустя полтора года, во время забастовки мы поняли, какой вредной отравой была брошюра Плеханова о войне. Она была страшным ядом, так как сказанное в ней прикрывалось прошлым авторитетом Плеханова, являвшегося одним из основателей и руководителей нашей партии. [118]
Так наличие подпольной библиотеки, в которой мы бережно хранили партийную литературу, дало нам возможность обратиться за разрешением своих сомнений к повторному чтению и детальному разбору важнейшего партийного документа, помогло нам до конца разобраться в предательстве Плеханова, не сбиться с правильных партийных позиций.
Муранов Матвей Константинович
Часть 7
Часть 8