И.М.Мызгин (Волков-Петрусь) об организации боевых дружин Уфимской Соц-дем организации. Часть 3
Часть 1
Часть 2
После этого выяснилось, что в Уфе не спокойно, и я поехал в Миньяр. Меня направили на пасеку на берег реки Сима. Там недалеко проходила дорога из Сима в Миньяр. Дальше за горой был ручей Мулуюс. Меня поселили на этой пасеке, и там была партийная библиотека. Меня туда направили, чтобы я немного прочитал. Там был такой парень горбатый. Я был как-то вечером и пошёл посмотреть дорогу, потом вернулся обратно и сказал этому парню, что не безопасно здесь, так как здесь я видел двух городовых. Он мне ответил, что это часто бывает, но меня это беспокоило. Он говорит всё, что ничего не будет, но я [58] всё-таки уговорил, и библиотеку мы убрали. Я не хотел оставаться с ним и думал уйти. Он мне всё говорил: "Куда ты пойдёшь, ночь, да и дождь идёт". Я же хотел вырыть яму и в этой яме переночевать. Если эту яму вырыть поглубже и переложить сухими листьями, то в ней можно спать очень хорошо. Но я все-таки взял у него и тряпок.
Когда смеркалось, дождь разошёлся сильнее, и я пошёл в гору и стал там рыть яму. Вдруг окрик: "Стой", – но это было ещё далеко. Тогда я стал думать, что делать, ведь если они на пасеке не найдут ничего, то станут сторожить и искать дальше, и если не найдут, то они оттуда не уйдут, пока не найдут что-нибудь. Я тогда думал, что если я здесь останусь, то заголодаю и днём не смогу никуда выйти. Тогда я решил уйти в Сим. Там было что-то около 17 клм.
И вот я пошёл, решив пробраться на эту гору и спустился до ручья. Ничего не было видно, и всё время мне мерещилось, что за мной идут люди. Мне осталось уже немного, но здесь меня обуял страх. Мне показалось, что это меня выдал горбатый человек, и что он видел меня. И впереди меня мелькнул силуэт. Я стал в недоумении, что делать. Когда сверкала молния, ничего не было видно, но я всё же не знал, что мне надо делать. Но чтобы убедиться, я взял кусок грязи, рассчитывая, что если я его брошу, и если там есть кто-нибудь, то он себя какими-нибудь посторонними знаками или шумом выдаст себя или как-нибудь выразит своё неудовольствие. Да, здесь ещё недалеко была ещё одна заброшенная пасека, и когда я подошёл близко, я увидел улей, тогда страх у меня прошёл, и таким образом я выбрался в Сим.
Библиотеку стражники не нашли, но мне Заикин сказал, что они искали меня. Они там всё время рыскали долго по лесу и не могли напасть на мои следы. Я после этого, идя домой, написал даже стихи: это было в первый раз в моей жизни.
Тяжёлый рок судьбы моей,
Явился ты, как чародей,
И с первых юных детских дней
Ты ждёшь погибели моей. [59]
Не раз путь жизни преграждал
И в дикой страсти хохотал.
Но жизнь свою из лап твоих
Я с кровью, мукою отнял
Знай же, силы много впереди
Пока не вырвешь сердце из груди.
Уйди, уйди…
После этого я снова попал, из Миньяра приехал в Уфу, чтобы что-нибудь сделать. Я заехал к Олезовой. Приехал я рано утром. Они нас всегда знали и очень хорошо принимали. У ней были ребята и небольшая детская кроватка. Она мне предложила лечь в эту детскую кроватку, а на дворе спала Пан… Там близко была мастерская. Она меня положила в эту постель вместо ребёнка. Я, по-видимому, сильно устал и лёг в эту кровать.
Перед светом к ней являются с обыском. Она сразу сказала мне. Я не стал одеваться и через окно выскочил. Рабочие идут на работу, а я бегу в одном белье. Но они меня не видели. Я забежал к Игнашке, и его мать вынесла мне одежду. Я кое-как оделся и снова побежал. Когда я от них вышел и завернул к озеру, я видел, что они у той церкви и уже направляются к Игнашке. Здесь в доме Суворова жил Юдин, рабочий мастерской Уфы. Его жена в Симе принимала участие в организации, она меня знала. Я пришёл к ним. Она увидела меня и спросила в чём дело. Муж её испугался и стал охать, но она его прогнала. Она нашла у мужа Смит-Вессон и какую-то берданку. Она работала в этой организации, но мужа она ненавидела. Тут мимо них прошли с обыском и сделали обыску Маруси, но у них не было.
После этого разгрома и переодевания мне дали костюм и велели идти через два дня к Стеше Токаревой. Это надо было потому, что у неё должны быть деньги. Меня хотели направить в Челябинск за красками для типографии. Там был какой-то эсер, и я у него должен был получить эту краску и привезти. Идя к ней, я купил две пятикопеечных [60] булки, и мне их положили в кулёк. Я хотел у неё выпить чаю. И у нас был такой сигнал, что если сени будут открыты, и будет стоять ведро, то заходить нельзя, а это было видно с улицы, не надо было для того, чтобы увидеть, близко подходить. Если же сени закрыты, то можно входить смело.
Я увидел, что всё было в порядке и, подходя, уже видел, что сени закрыты. Я подошёл ближе, а там обыск. И Стеша, и работница её, и [Пан.теска] сразу как-то опешили. А полиция, видимо, меня уже знала. Я вошёл, тем не менее, и спросил, как мои рубашки, которые якобы отдал шить. А у Стеши была мастерская, и этот вопрос был у места. Тогда одна из работниц (они меня знали) сказала, что рубашки ещё не готовы и прийти за ними велела через два часа. Тогда я вышел, но за мной вышла и полиция. Я направился к Казанской улице, около Реального училища. Попал я к конфектной фабрике. Мне хотелось спуститься к оврагу. Я дошёл до завода, и тогда стражников собралось ещё больше.
Мне хотелось скрыться, но когда я шёл, я подумал, что я же ведь не бегу и ничем себя не выдаю, но что булки меня выдают, которые у меня были в руках. Тогда я решил их бросить, и когда я размахнулся, то увидел, что все упали. Они, оказывается, подумали, что у меня бомба. Кто-то из наших боевиков нашёл меня, и мне потом уже на суде поред"явили это обвинение, что я шёл с бомбами и что я хотел в них бросить бомбу. И так я ушёл к Токареву. Деньги мне дали, и я уехал за краской. Я вышел из типографии, и мне этот эсер сказал, что краску он мне не даст, но всё же дал. Он просто, видимо, шутил.
Теперь относительно 1907 года. Я на конференции был как служащий. Это было в 1907 году осенью. Часть уфимских и златоустовских боевиков были на конференции. Мы сначала попали в г. Златоуст, но потом нас отвели к Алекс…, там был устроен шалаш, стояли стоги сена, и там была конференция. На этой конференции был Иван Кадомцев, три женщины:Ольга Кадомцева и ещё какие-то две. А может, женщин было больше. Я не помню точно. Был ещё, кажется, Преображенский Леонид, был Кадомцев Эразм и был, кажется, Иван, М.И. Лурье, Петька Артамонов и [61] "Адам", был также и Назар.
Преображенский мне не нравился своей сухостью, а Назар мне очень понравился. Из себя он представлял фигуру Толстого, носил рубаху и когда говорил и выступал, у него была манера двигаться взад и вперёд. А Преображенский был совсем другой. Содержания конференции я не помню. Конференция, когда я пришёл, уже подходила к концу. Я стал на посту и сменился с поста, пошёл пить чай. Часть народа уже спала, как вдруг раздался выстрел. Началась суматоха. Кто за что взялся. Я тоже взял что-то, побежал. Но ко мне приплелась Ольга. Я ещё к ней обратился, чтобы она со мною не шла. Затем ко мне пристала какая-то собака и никак не отстаёт.
Я говорю Ольге, что собаку надо убить. Она ещё к тому и лаяла. Тогда я решил её задушить, так как выстрелом я мог привлечь кого-нибудь на шум. Я закрутил ей шею и убежал. Но собака, видимо, оторвалась и опять побежала за нами. Не помню, довёл ли я Ольгу до Златоуста или нет, но сам дошёл.
Теперь 4-го Декабря у нас условлена 1-я явка, по Успенской улице в центре внизу в церкви на правой стороне по тротуару. Мы сговорились, чтобы оставить на время Уфу, а именно мне и Михаилу Гузакову потому, что слишком много началось обысков. Ко мне на явке должен был прийти человек и сказать что про деньги, или что ещё, не помню. На 5-й день на явке должен был стоять Михаил в 5 часов вечера. И вот, когда мы ходили в 4 часа с Михаилом Гузаковым вместе, послышался выстрел. Михаил мне говорит: "Давай уйдём". И мы пошли. Не доходя 200 саж. до того места, слышим опять выстрел, суматоху. Я ещё подумал, что это так себе, но подумал, что же это такое – вчера на этом месте и сегодня то же самое. Со мною шёл Ванюшка [Беленький] и Илюша Токарев. [*Это не верно. Я и Илюша Кокорев (а не Токарев) в это время в это время сидели в одиночке, куда привели Михаила Гузакова. Я описывал арест М.Гузакова с его слов и со слов Шамшурина. Моему описанию ареста и можно только верить.] Тогда я вернулся к Стеше. Через несколько времени приходит кто-то и говорит, что арестовали Мишку Гузакова. Я не знал, что и делать. Но они говорят, что мне надо всё же уйти. Через несколько временг Андрей Рашпиль и говорит, что он был на явке: "Михаила арестовали и за мной гнались". Это всё мне показалось странным. Я [62] его хотел тут же пристрелить, но у меня отобрали револьвер. Но после этого мне говорили, что он выдал по-настоящему документально. Я считаю, что это он выдал Михаила. В поезде я увидел Рашпиля и решил его выследить, но, к сожалению, я его не нашёл. Так было до весны.
Весной его полиция сняла, и я сам видел этот снимок. Стеша, Олизовы и Тарасовы сёстры показали, что Андрей был привязан к дереву и говорили, что это и есть Андрей Рашпиль. Говорили, что якобы его убил Петруська. Меня тут начали теребить, почему я как будто бы скрываю.
Теперь дальше, летом 1908 года, или это была весна, не помню точно – у нас уже был руководителем Костя, он мне и говорит, что Михаила Гузакова надо из тюрьмы освободить. Мы начали вырабатывать план этого освобождения. Мы хотели освободить не только Михаила, но может быть удастся и ещё кого-нибудь.
План мы построили таким образом: из тюрьмы выезжали ассенизаторы, с ними два-три надзирателя. Мы должны были переодеться и проехать с ними в тюрьму. Тюрьма стояла на улице Достоевского, и там же был караул. Сообщения с тюрьмой не было. У нас был надзор, который знал, где находится запасной дежурный, и часть боевиков должна была стать у выхода солдат на всякий случай, если бы была тревога. Сами мы должны были приехать и при помощи переодетых боевиков проникнуть в тюрьму, взять ключи и проникнуть в одиночку, открыть её и здесь всё сделать. Для этого нам нужны были люди. Людей не хватало, и меня послали в Златоуст. Там я встретился с Кудымовым. Они меня устроили на квартире, на какой-то горе.
Пробыл я там несколько дней, и мне на квартире сказали, что около нашей квартиры начинает ходить полиция. Тогда меня перевели к Сидоркину, где я встретился с Колугиным, там ночевали ночи две. Утром я встал, оделся, а он ещё спал. Стены наши выходили во двор, тут я услышал топот, и по топоту мне показалось, что нас окружают. Я сказал Алёшке и Сидорину, и последний мне сказал, что идёт обыск. Я захватил одежду, и там оказался браунинг. Мы побежали в огород. Там [63] была межа, поперёк межи баня, и в эту межу я упал. Когда я встал, нас окружил конвой. Тогда я остановился, а Алексея я не видел, он, видимо, убежал.
Меня арестовали, но не нашли ничего при обыске. Привели меня в участок и там очень сильно избили, сломали ребро. Начали спрашивать, кто я такой, откуда и т.д. Мне надо было выгородить Сидоркина и об"яснить, как я к ним попал. Я нашёл уголь и стал на стене вычислять, откуда и как попал к Сидоркиным и т.д., чтобы там могли увидеть это и прочитать, и сказать Сидоркину. Но там, на свободе Константин и Кудымов начали беспокоиться. Там ещё был какой-то матрос в каталажке. Он был из Златоуста. Попадал он в каталажку за пьянство и драку. Случалось это с ним довольно часто. И вот через этого матроса дали мне записку, и вышло это очень хорошо. Он напился, его привели в каталажку, но записку положил в кошелёк. А надо сказать, что обычно не обыскивали, но тут почему-то обыскали и нашли эту записку. Меня сейчас же отправили в тюрьму, там я встретил и Чудинова, Огаркова и других. Таким образом, в тюрьме я просидел месяц. Мне не надо было бежать, так как мне говорили, что иначе меня вздёрнут. Там был ещё один солдат, рыжий, с ним и сговорились таким образом, чтобы он посадил в одиночку меня. Одиночка выходила на крестьянскую крышу. Мне сказали, что надо выпилить решетку, оттуда пройти на сеновал и таким образом бежать.
25 числа часов в 12 приходят за мной конвоиры и говорят, что мы сейчас тебя поведём заковывать в кандалы, а после этого меня должны были оправить в Уфу, в тюрьму.
Когда меня вывели на двор, то приехал другой конвоир и сказал, что меня требуют на допрос. А когда я вышел из камеры, мне, ребята дали наволочку и в ней хлеба. Так, просто, на всякий случай. Но когда я с ними прощался, я сказал им, что убегу, что сидеть я не буду.
Итак, вышли на двор. Начальник тюрьмы не знает – ковать меня или отправлять на допрос, и решил сначала отправить на допрос. "А потом", – говорит, – "мы тебя заковать успеем". [64]
Таким образом, меня повели в участок. Участок полутораэтажный. На верху была канцелярия. Прибыли мы туда. Конные конвоиры остались на дворе, а со мною два пеших вошли в помещение. Здесь стоял столик, я положил хлеб и фуражку на столик. Здесь была общая канцелярия, и народу сидело очень много, Мне было видно, что в комнате сидят начальник и ещё какие-то два человека. Перед ними лежат револьверы. Я сразу соображаю: как только войду, подойду ближе, схватываю револьвер и выпрыгиваю из окна, а там что будет. У нас глаз в этом отношении был очень хорошо наметан. Вот я и решил взять эти браунинги и прыгнуть в окно. Было лето, и сидеть было немыслимо.
Но когда я подошёл ближе к столу, вижу, что они браунинги убирают. Они, видимо, узнали мои мысли и спросили:
– Что ты хотел сделать?
Я сказал им прямо:
– Хотел взять револьвер и выпрыгнуть из окна.
– Ну это тебе не пройдёт.
Тогда я надел фуражку, взял мешочек с хлебом и пошёл на двор. Там конвоиры разговаривали. Я прошёл на парадное крыльцо – там сидит один человек и курит, а другой человек ходит взад-вперёд. Тогда я заложил руки назад и стал спускаться, окидывая быстрым взглядом. Я начал немного заходить по направлению к переулку. Доходя до переулка, я опять посмотрел, что они делают, и тогда сразу бросился к переулку и прибежал к Артамонову. Там сразу получился переполох. Они меня сразу переодели и предложили скорее выбираться через огород. Я бросился на поле через огород и вышел на ту улицу, где был винный завод. Там был лес, и там в это время был Костя Мячев, Софья [Меклер] и другая какая-то эсерка. Я это место хорошо знал и туда должен был отправиться.
Выхожу я на гору, начинаю спускаться под гору, попадается лощина, перехожу её и вижу верховых. Я сразу показал себя тем, что остановился и этим себя выдал. Они как-то неожиданно выехали. Потом я сразу кинулся в лес. Они за мной. Сапоги у меня были худые, я их снял и без сапог дальше. Словом, я от них убежал. Я в этом лесу ночевал одну ночь.
Утром рано взошло солнце, это было в мае. Была трава. Я почувствовал себя как бы вновь рождённым человеком. Мне хотелось прыгать, [65] упасть на землю, целовать её, раздавить. Хотелось петь. И я запел: "Как на дубе, на высоком, над шумящей рекой одиноко думал думу сокол ясный, молодой".
Таким образом, я спел песню, переночевал в балагене у Константина. Они меня нашли по песням, узнали по голосу. Они ещё ему говорили, что я сижу в тюрьме, как же я могу петь песни. Я переплыл речку и пошёл к их шалашу. Они меня сразу узнали и очень обрадовались. Но сапог на мне не было. Мы тогда договорились, что они сейчас же отправляются в Златоуст, соберут что-нибудь для меня и отправят меня дальше.
Я ночевал в этом шалаше в эту ночь один. Утром я встал в одном белье и пошёл ловить рыбу. Растянулся на берегу, а там были кочки, заросшие кустарником. Вот ловлю я рыбу и вижу, что мелькнула серая шинель, но я не обратил внимания, всё думал, что мне мерещится. А они с этой горки и выезжают. Мне и деваться некуда. Тут я сразу бросился в кочки. Они через эти кочки проехать не могли. Тогда они сделали засаду. Я попробовал проникнуть как-нибудь в город. Вижу, что ничего не выходит. Всё время они ходят, и поле совершенно открыто. Никак нельзя, словом, пройти.
На вторую ночь начинает итти дождь. Я не евши. Раздет. Изорвался совершенно. А тут и дождь. Хотя и был май, но было всё же холодно. Словом, я на вторую ночь так измучился, что и в тюрьме мне показалось лучше. На меня нашло какое-то отупение. Но это было пока была тишина, но как только раздавался какой-нибудь шорох, настроение сразу изменялось.
Наступает 3-я ночь. Слышу свист по-нашему, как мы это делали. Думаю, неужели выдал кто-нибудь, как мы свистели. Начинаю прислушиваться. Думаю, если это стражники, то они сделают какое-нибудь движение, и если это свист чужой, то я брошусь в лес. Очень долго я думал, что же мне делать и решил, что я свисну, и если ко мне будут двигаться, зашумят, а если будут стрелять, то всё равно в потьмах не найдут.
Свист повторился. Слышу, меня зовут по имени "Петрусь". Это была Софья. С ней ещё какая-то. Они оделись парнями и проникли [66] через солдат. Они мне дали одежду и шоколаду. Днем приехал Артамонов, и меня отправили из леса. После этого меня отравили в Актюбинск. Явка там была прямо в казармы. Меня сделали братом одного солдата, и я там жил. Но в поезде машинистом был, кажется, Смирнов.
Теперь о том, как я попал в тюрьму. В ноябре м-це 1908 года я должен был отправиться на Капри. Я должен был заехать на Балашёвский завод. Там у нас было оружие и часть денег. Я должен был заехать, и у меня была явка. Часть бумаг была зашифрована и положена в фуражку. У меня был дядя, и мы у него бывали раньше. Он нас не выдавал никому. Я пришёл к нему. Он меня пустил и утром, уходя на службу, спросил меня – думаю ли я уйти куда-нибудь. Я хотел перейти на другую квартиру, чтобы по два дня не быть на одном месте. Он поехал на работу, а я лёг и стал читать сочинение Некрасова.
И вот я читаю, а тётка ушла на станцию встречать кого-то из рекрутов, кажется, зятя, так как в этот день провозили рекрутов. Остался я и старуха мать Булаша. И вот эта старуха мне и говорит, что наш дом окружили стражники. На мне одежда была, но я был босиком и решил, что буду стрелять. Но их было очень много. Я и думаю – если я и буду стрелять, то всё равно ничего не выйдет. У меня на этом заводе было условлено и было подано заявление, что я должен работать на этом заводе. Число не было поставлено, а было оставлено на всякий случай. Но подпись управляющего была. Число я мог поставить, когда нужно. Там работал и зять Гузакова. Тогда я решился сени закрыть, а сам лёг. А, думаю, бумаги, если придётся и спросит полиция, сразу не покажу. Я лёг на кровать и стал читать. Они постучали, старуха открыла окно, и они говорят, что они должны здесь сделать обыск. Обыска они делать не стали, увидя меня, сразу повели меня. Выдал меня дядя, когда он в 5 часов ушёл на работу. Револьвер они не нашли и старуху обыскивать не стали. Арестовали сразу меня.
Они сходили за документами и принесли их, а сами смеются. Я им ничего не говорю. Тогда они делают так: они отправляются к тётке и [67] говорят, что мы у вас арестовали Петруську, вашего родственника, и он сказал, что у вас находится несколько тысяч ограбленных денег. Она ничего подобного не знает. "А вот", – говорит, – "его варежки, я их одела, когда шла на станцию".
Каталажка была ещё не достроена. Не было там никакого отопления. А было уже холодно. Был ноябрь месяц, меня они отвели туда и никакого допроса не делали. Посадили в два часа. Конвоиры ушли, а со мною осталось двое. Я с ним стал говорить, знают ли они меня или нет, и очень много говорил о том, чтобы они меня не били.
В конце концов, мне надо было изорвать шифрованные бумаги, чтобы не было подозрения. Я им и говорю: "У меня есть бумажки, дадите вы мне их изорвать?" Я на это и рассчитывал, что они возьмутся за винтовки, а я тем временем успею их разорвать. У них у обоих были ружья. Я и думал, что они будут мне угрожать, а я начну в это время вытаскивать. И вот начинаю вытаскивать и вытащил, и начинаю рвать, а один из них меня штыком. Штык попал в щель пола и сломался. Он стал плакать и говорит: "Вот что я через тебя наделал". Я в это время и порвал бумаги шифрованные. Шум этот услышали и спрашивают в чем дело. А они и говорят: "Вот он хотел бежать и хотел отнять у нас винтовки". Ну, их убрали и поставили других.
Симцы и миньярцы узнали, что я арестован. У нас был свой человек в … Они думали, что прямо меня повезут на станцию и оттуда в пассажирском вагоне, и решили пробраться в поезд и как-нибудь усыпить стражу, чтобы меня вытащить.
Приходит ночь. Они меня везти могли только ночью в 12 часов. Народу собралось очень много. Меня там все любили. К 12 часам меня выводят, но ведут не на станцию, а в сторону от станции. Отвели меня, и я им говорю: "Не стоит далеко водить, а расстреляйте лучше здесь". Я прямо им сказал, что дальше не пойду. Начал с ними говорить, но тут в это время под"езжает исправник и чиновников с ним много. И говорит, что мы тебя стрелять не будем, а ты потом узнаешь в чём дело. [68]
Прошли мы ещё с полверсты по дороге в Миньяр. Они меня тут подводят к семафору. Остановили особым свистком поезд и посадили меня в вагон. Тогда они и говорят, что вот как хорошо, что никто не знал, а то тебя стали бы провожать твои друзья.
Обращались они со мною хорошо. Привезли меня в уездную полицию и посадили в отдельную камеру в Уфе. Я сначал уснул. Когда рассвело, меня разбудили. Сказали, что приедет губернатор смотреть меня. Тогда я лёг и лежу. Они начали меня упрашивать и уговаривать, что если я не встану, то и им попадёт. Тогда я решил умыться. Когда я пришёл на двор умываться, вижу, что окно плохое, но решётка большая. А там за окном стоит стража. Его все этого стражника знали, он был очень здоровый и никогда никого не бил.
Он стот и говорит: "Нет, теперь уж не уйдёшь".
Я ему говорю: "Пусти".
А он говорит: "Нет и нет". Я слез и ушёл.
Приходит губернатор, полиция вся уездная, прокурор, который и говорит: "Ну, волчонок, попался". Я ему сказал, что если вы меня не увезёте, то я всё равно убегу. "Нет", – говорит, – "увезём".
В 12 часов меня привезли и посадили в одиночку. Они меня здесь раздели, всё с меня сняли и одели в какой-то большой костюм. Велики очень мне были брюки. Здесь меня заковали в кандалы. И я хотел показать ребятам, что я закован. Я отсидел больше года, не выходя. С этого и началась моя работа и странствование.
Из женщин я знал: Лизу Тарасову, Катю Тарасову, Юлю Брагину, Ксению по прозвищу "Звёздочка", Лидию Огурцову, Веру Тарасову. В организации принимали участие жена Олезова, Уфимского, Токарева, Ольга Кадомцева, Инна Кадомцева, Валя Кудымова, Софья Меклер.
На конференции были: Инна, Людмила Писарева. Затем ещё Горбунова, Андреева. Осталных не помню.
Перепечатано с копии верно. В. Галанов. [69]
СТИХОТВОРЕНИЕ
Была ночь, дрожали воды, мчалась бешенно река.
Лес дышал весь дикой страстью, содрагалася земля.
Ты один средь этой бури, мокрый к дереву приник.
Кто тебя, изгнанник века, в этот миг в тепле поймёт?
Не этом я пока и закончу. [70]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.183.Л.30а-70.
Иван Михайлович Мызгин. 17 марта 1941 г.
Часть 2
После этого выяснилось, что в Уфе не спокойно, и я поехал в Миньяр. Меня направили на пасеку на берег реки Сима. Там недалеко проходила дорога из Сима в Миньяр. Дальше за горой был ручей Мулуюс. Меня поселили на этой пасеке, и там была партийная библиотека. Меня туда направили, чтобы я немного прочитал. Там был такой парень горбатый. Я был как-то вечером и пошёл посмотреть дорогу, потом вернулся обратно и сказал этому парню, что не безопасно здесь, так как здесь я видел двух городовых. Он мне ответил, что это часто бывает, но меня это беспокоило. Он говорит всё, что ничего не будет, но я [58] всё-таки уговорил, и библиотеку мы убрали. Я не хотел оставаться с ним и думал уйти. Он мне всё говорил: "Куда ты пойдёшь, ночь, да и дождь идёт". Я же хотел вырыть яму и в этой яме переночевать. Если эту яму вырыть поглубже и переложить сухими листьями, то в ней можно спать очень хорошо. Но я все-таки взял у него и тряпок.
Когда смеркалось, дождь разошёлся сильнее, и я пошёл в гору и стал там рыть яму. Вдруг окрик: "Стой", – но это было ещё далеко. Тогда я стал думать, что делать, ведь если они на пасеке не найдут ничего, то станут сторожить и искать дальше, и если не найдут, то они оттуда не уйдут, пока не найдут что-нибудь. Я тогда думал, что если я здесь останусь, то заголодаю и днём не смогу никуда выйти. Тогда я решил уйти в Сим. Там было что-то около 17 клм.
И вот я пошёл, решив пробраться на эту гору и спустился до ручья. Ничего не было видно, и всё время мне мерещилось, что за мной идут люди. Мне осталось уже немного, но здесь меня обуял страх. Мне показалось, что это меня выдал горбатый человек, и что он видел меня. И впереди меня мелькнул силуэт. Я стал в недоумении, что делать. Когда сверкала молния, ничего не было видно, но я всё же не знал, что мне надо делать. Но чтобы убедиться, я взял кусок грязи, рассчитывая, что если я его брошу, и если там есть кто-нибудь, то он себя какими-нибудь посторонними знаками или шумом выдаст себя или как-нибудь выразит своё неудовольствие. Да, здесь ещё недалеко была ещё одна заброшенная пасека, и когда я подошёл близко, я увидел улей, тогда страх у меня прошёл, и таким образом я выбрался в Сим.
Библиотеку стражники не нашли, но мне Заикин сказал, что они искали меня. Они там всё время рыскали долго по лесу и не могли напасть на мои следы. Я после этого, идя домой, написал даже стихи: это было в первый раз в моей жизни.
Тяжёлый рок судьбы моей,
Явился ты, как чародей,
И с первых юных детских дней
Ты ждёшь погибели моей. [59]
Не раз путь жизни преграждал
И в дикой страсти хохотал.
Но жизнь свою из лап твоих
Я с кровью, мукою отнял
Знай же, силы много впереди
Пока не вырвешь сердце из груди.
Уйди, уйди…
После этого я снова попал, из Миньяра приехал в Уфу, чтобы что-нибудь сделать. Я заехал к Олезовой. Приехал я рано утром. Они нас всегда знали и очень хорошо принимали. У ней были ребята и небольшая детская кроватка. Она мне предложила лечь в эту детскую кроватку, а на дворе спала Пан… Там близко была мастерская. Она меня положила в эту постель вместо ребёнка. Я, по-видимому, сильно устал и лёг в эту кровать.
Перед светом к ней являются с обыском. Она сразу сказала мне. Я не стал одеваться и через окно выскочил. Рабочие идут на работу, а я бегу в одном белье. Но они меня не видели. Я забежал к Игнашке, и его мать вынесла мне одежду. Я кое-как оделся и снова побежал. Когда я от них вышел и завернул к озеру, я видел, что они у той церкви и уже направляются к Игнашке. Здесь в доме Суворова жил Юдин, рабочий мастерской Уфы. Его жена в Симе принимала участие в организации, она меня знала. Я пришёл к ним. Она увидела меня и спросила в чём дело. Муж её испугался и стал охать, но она его прогнала. Она нашла у мужа Смит-Вессон и какую-то берданку. Она работала в этой организации, но мужа она ненавидела. Тут мимо них прошли с обыском и сделали обыску Маруси, но у них не было.
После этого разгрома и переодевания мне дали костюм и велели идти через два дня к Стеше Токаревой. Это надо было потому, что у неё должны быть деньги. Меня хотели направить в Челябинск за красками для типографии. Там был какой-то эсер, и я у него должен был получить эту краску и привезти. Идя к ней, я купил две пятикопеечных [60] булки, и мне их положили в кулёк. Я хотел у неё выпить чаю. И у нас был такой сигнал, что если сени будут открыты, и будет стоять ведро, то заходить нельзя, а это было видно с улицы, не надо было для того, чтобы увидеть, близко подходить. Если же сени закрыты, то можно входить смело.
Я увидел, что всё было в порядке и, подходя, уже видел, что сени закрыты. Я подошёл ближе, а там обыск. И Стеша, и работница её, и [Пан.теска] сразу как-то опешили. А полиция, видимо, меня уже знала. Я вошёл, тем не менее, и спросил, как мои рубашки, которые якобы отдал шить. А у Стеши была мастерская, и этот вопрос был у места. Тогда одна из работниц (они меня знали) сказала, что рубашки ещё не готовы и прийти за ними велела через два часа. Тогда я вышел, но за мной вышла и полиция. Я направился к Казанской улице, около Реального училища. Попал я к конфектной фабрике. Мне хотелось спуститься к оврагу. Я дошёл до завода, и тогда стражников собралось ещё больше.
Мне хотелось скрыться, но когда я шёл, я подумал, что я же ведь не бегу и ничем себя не выдаю, но что булки меня выдают, которые у меня были в руках. Тогда я решил их бросить, и когда я размахнулся, то увидел, что все упали. Они, оказывается, подумали, что у меня бомба. Кто-то из наших боевиков нашёл меня, и мне потом уже на суде поред"явили это обвинение, что я шёл с бомбами и что я хотел в них бросить бомбу. И так я ушёл к Токареву. Деньги мне дали, и я уехал за краской. Я вышел из типографии, и мне этот эсер сказал, что краску он мне не даст, но всё же дал. Он просто, видимо, шутил.
Теперь относительно 1907 года. Я на конференции был как служащий. Это было в 1907 году осенью. Часть уфимских и златоустовских боевиков были на конференции. Мы сначала попали в г. Златоуст, но потом нас отвели к Алекс…, там был устроен шалаш, стояли стоги сена, и там была конференция. На этой конференции был Иван Кадомцев, три женщины:Ольга Кадомцева и ещё какие-то две. А может, женщин было больше. Я не помню точно. Был ещё, кажется, Преображенский Леонид, был Кадомцев Эразм и был, кажется, Иван, М.И. Лурье, Петька Артамонов и [61] "Адам", был также и Назар.
Преображенский мне не нравился своей сухостью, а Назар мне очень понравился. Из себя он представлял фигуру Толстого, носил рубаху и когда говорил и выступал, у него была манера двигаться взад и вперёд. А Преображенский был совсем другой. Содержания конференции я не помню. Конференция, когда я пришёл, уже подходила к концу. Я стал на посту и сменился с поста, пошёл пить чай. Часть народа уже спала, как вдруг раздался выстрел. Началась суматоха. Кто за что взялся. Я тоже взял что-то, побежал. Но ко мне приплелась Ольга. Я ещё к ней обратился, чтобы она со мною не шла. Затем ко мне пристала какая-то собака и никак не отстаёт.
Я говорю Ольге, что собаку надо убить. Она ещё к тому и лаяла. Тогда я решил её задушить, так как выстрелом я мог привлечь кого-нибудь на шум. Я закрутил ей шею и убежал. Но собака, видимо, оторвалась и опять побежала за нами. Не помню, довёл ли я Ольгу до Златоуста или нет, но сам дошёл.
Теперь 4-го Декабря у нас условлена 1-я явка, по Успенской улице в центре внизу в церкви на правой стороне по тротуару. Мы сговорились, чтобы оставить на время Уфу, а именно мне и Михаилу Гузакову потому, что слишком много началось обысков. Ко мне на явке должен был прийти человек и сказать что про деньги, или что ещё, не помню. На 5-й день на явке должен был стоять Михаил в 5 часов вечера. И вот, когда мы ходили в 4 часа с Михаилом Гузаковым вместе, послышался выстрел. Михаил мне говорит: "Давай уйдём". И мы пошли. Не доходя 200 саж. до того места, слышим опять выстрел, суматоху. Я ещё подумал, что это так себе, но подумал, что же это такое – вчера на этом месте и сегодня то же самое. Со мною шёл Ванюшка [Беленький] и Илюша Токарев. [*Это не верно. Я и Илюша Кокорев (а не Токарев) в это время в это время сидели в одиночке, куда привели Михаила Гузакова. Я описывал арест М.Гузакова с его слов и со слов Шамшурина. Моему описанию ареста и можно только верить.] Тогда я вернулся к Стеше. Через несколько времени приходит кто-то и говорит, что арестовали Мишку Гузакова. Я не знал, что и делать. Но они говорят, что мне надо всё же уйти. Через несколько временг Андрей Рашпиль и говорит, что он был на явке: "Михаила арестовали и за мной гнались". Это всё мне показалось странным. Я [62] его хотел тут же пристрелить, но у меня отобрали револьвер. Но после этого мне говорили, что он выдал по-настоящему документально. Я считаю, что это он выдал Михаила. В поезде я увидел Рашпиля и решил его выследить, но, к сожалению, я его не нашёл. Так было до весны.
Весной его полиция сняла, и я сам видел этот снимок. Стеша, Олизовы и Тарасовы сёстры показали, что Андрей был привязан к дереву и говорили, что это и есть Андрей Рашпиль. Говорили, что якобы его убил Петруська. Меня тут начали теребить, почему я как будто бы скрываю.
Теперь дальше, летом 1908 года, или это была весна, не помню точно – у нас уже был руководителем Костя, он мне и говорит, что Михаила Гузакова надо из тюрьмы освободить. Мы начали вырабатывать план этого освобождения. Мы хотели освободить не только Михаила, но может быть удастся и ещё кого-нибудь.
План мы построили таким образом: из тюрьмы выезжали ассенизаторы, с ними два-три надзирателя. Мы должны были переодеться и проехать с ними в тюрьму. Тюрьма стояла на улице Достоевского, и там же был караул. Сообщения с тюрьмой не было. У нас был надзор, который знал, где находится запасной дежурный, и часть боевиков должна была стать у выхода солдат на всякий случай, если бы была тревога. Сами мы должны были приехать и при помощи переодетых боевиков проникнуть в тюрьму, взять ключи и проникнуть в одиночку, открыть её и здесь всё сделать. Для этого нам нужны были люди. Людей не хватало, и меня послали в Златоуст. Там я встретился с Кудымовым. Они меня устроили на квартире, на какой-то горе.
Пробыл я там несколько дней, и мне на квартире сказали, что около нашей квартиры начинает ходить полиция. Тогда меня перевели к Сидоркину, где я встретился с Колугиным, там ночевали ночи две. Утром я встал, оделся, а он ещё спал. Стены наши выходили во двор, тут я услышал топот, и по топоту мне показалось, что нас окружают. Я сказал Алёшке и Сидорину, и последний мне сказал, что идёт обыск. Я захватил одежду, и там оказался браунинг. Мы побежали в огород. Там [63] была межа, поперёк межи баня, и в эту межу я упал. Когда я встал, нас окружил конвой. Тогда я остановился, а Алексея я не видел, он, видимо, убежал.
Меня арестовали, но не нашли ничего при обыске. Привели меня в участок и там очень сильно избили, сломали ребро. Начали спрашивать, кто я такой, откуда и т.д. Мне надо было выгородить Сидоркина и об"яснить, как я к ним попал. Я нашёл уголь и стал на стене вычислять, откуда и как попал к Сидоркиным и т.д., чтобы там могли увидеть это и прочитать, и сказать Сидоркину. Но там, на свободе Константин и Кудымов начали беспокоиться. Там ещё был какой-то матрос в каталажке. Он был из Златоуста. Попадал он в каталажку за пьянство и драку. Случалось это с ним довольно часто. И вот через этого матроса дали мне записку, и вышло это очень хорошо. Он напился, его привели в каталажку, но записку положил в кошелёк. А надо сказать, что обычно не обыскивали, но тут почему-то обыскали и нашли эту записку. Меня сейчас же отправили в тюрьму, там я встретил и Чудинова, Огаркова и других. Таким образом, в тюрьме я просидел месяц. Мне не надо было бежать, так как мне говорили, что иначе меня вздёрнут. Там был ещё один солдат, рыжий, с ним и сговорились таким образом, чтобы он посадил в одиночку меня. Одиночка выходила на крестьянскую крышу. Мне сказали, что надо выпилить решетку, оттуда пройти на сеновал и таким образом бежать.
25 числа часов в 12 приходят за мной конвоиры и говорят, что мы сейчас тебя поведём заковывать в кандалы, а после этого меня должны были оправить в Уфу, в тюрьму.
Когда меня вывели на двор, то приехал другой конвоир и сказал, что меня требуют на допрос. А когда я вышел из камеры, мне, ребята дали наволочку и в ней хлеба. Так, просто, на всякий случай. Но когда я с ними прощался, я сказал им, что убегу, что сидеть я не буду.
Итак, вышли на двор. Начальник тюрьмы не знает – ковать меня или отправлять на допрос, и решил сначала отправить на допрос. "А потом", – говорит, – "мы тебя заковать успеем". [64]
Таким образом, меня повели в участок. Участок полутораэтажный. На верху была канцелярия. Прибыли мы туда. Конные конвоиры остались на дворе, а со мною два пеших вошли в помещение. Здесь стоял столик, я положил хлеб и фуражку на столик. Здесь была общая канцелярия, и народу сидело очень много, Мне было видно, что в комнате сидят начальник и ещё какие-то два человека. Перед ними лежат револьверы. Я сразу соображаю: как только войду, подойду ближе, схватываю револьвер и выпрыгиваю из окна, а там что будет. У нас глаз в этом отношении был очень хорошо наметан. Вот я и решил взять эти браунинги и прыгнуть в окно. Было лето, и сидеть было немыслимо.
Но когда я подошёл ближе к столу, вижу, что они браунинги убирают. Они, видимо, узнали мои мысли и спросили:
– Что ты хотел сделать?
Я сказал им прямо:
– Хотел взять револьвер и выпрыгнуть из окна.
– Ну это тебе не пройдёт.
Тогда я надел фуражку, взял мешочек с хлебом и пошёл на двор. Там конвоиры разговаривали. Я прошёл на парадное крыльцо – там сидит один человек и курит, а другой человек ходит взад-вперёд. Тогда я заложил руки назад и стал спускаться, окидывая быстрым взглядом. Я начал немного заходить по направлению к переулку. Доходя до переулка, я опять посмотрел, что они делают, и тогда сразу бросился к переулку и прибежал к Артамонову. Там сразу получился переполох. Они меня сразу переодели и предложили скорее выбираться через огород. Я бросился на поле через огород и вышел на ту улицу, где был винный завод. Там был лес, и там в это время был Костя Мячев, Софья [Меклер] и другая какая-то эсерка. Я это место хорошо знал и туда должен был отправиться.
Выхожу я на гору, начинаю спускаться под гору, попадается лощина, перехожу её и вижу верховых. Я сразу показал себя тем, что остановился и этим себя выдал. Они как-то неожиданно выехали. Потом я сразу кинулся в лес. Они за мной. Сапоги у меня были худые, я их снял и без сапог дальше. Словом, я от них убежал. Я в этом лесу ночевал одну ночь.
Утром рано взошло солнце, это было в мае. Была трава. Я почувствовал себя как бы вновь рождённым человеком. Мне хотелось прыгать, [65] упасть на землю, целовать её, раздавить. Хотелось петь. И я запел: "Как на дубе, на высоком, над шумящей рекой одиноко думал думу сокол ясный, молодой".
Таким образом, я спел песню, переночевал в балагене у Константина. Они меня нашли по песням, узнали по голосу. Они ещё ему говорили, что я сижу в тюрьме, как же я могу петь песни. Я переплыл речку и пошёл к их шалашу. Они меня сразу узнали и очень обрадовались. Но сапог на мне не было. Мы тогда договорились, что они сейчас же отправляются в Златоуст, соберут что-нибудь для меня и отправят меня дальше.
Я ночевал в этом шалаше в эту ночь один. Утром я встал в одном белье и пошёл ловить рыбу. Растянулся на берегу, а там были кочки, заросшие кустарником. Вот ловлю я рыбу и вижу, что мелькнула серая шинель, но я не обратил внимания, всё думал, что мне мерещится. А они с этой горки и выезжают. Мне и деваться некуда. Тут я сразу бросился в кочки. Они через эти кочки проехать не могли. Тогда они сделали засаду. Я попробовал проникнуть как-нибудь в город. Вижу, что ничего не выходит. Всё время они ходят, и поле совершенно открыто. Никак нельзя, словом, пройти.
На вторую ночь начинает итти дождь. Я не евши. Раздет. Изорвался совершенно. А тут и дождь. Хотя и был май, но было всё же холодно. Словом, я на вторую ночь так измучился, что и в тюрьме мне показалось лучше. На меня нашло какое-то отупение. Но это было пока была тишина, но как только раздавался какой-нибудь шорох, настроение сразу изменялось.
Наступает 3-я ночь. Слышу свист по-нашему, как мы это делали. Думаю, неужели выдал кто-нибудь, как мы свистели. Начинаю прислушиваться. Думаю, если это стражники, то они сделают какое-нибудь движение, и если это свист чужой, то я брошусь в лес. Очень долго я думал, что же мне делать и решил, что я свисну, и если ко мне будут двигаться, зашумят, а если будут стрелять, то всё равно в потьмах не найдут.
Свист повторился. Слышу, меня зовут по имени "Петрусь". Это была Софья. С ней ещё какая-то. Они оделись парнями и проникли [66] через солдат. Они мне дали одежду и шоколаду. Днем приехал Артамонов, и меня отправили из леса. После этого меня отравили в Актюбинск. Явка там была прямо в казармы. Меня сделали братом одного солдата, и я там жил. Но в поезде машинистом был, кажется, Смирнов.
Теперь о том, как я попал в тюрьму. В ноябре м-це 1908 года я должен был отправиться на Капри. Я должен был заехать на Балашёвский завод. Там у нас было оружие и часть денег. Я должен был заехать, и у меня была явка. Часть бумаг была зашифрована и положена в фуражку. У меня был дядя, и мы у него бывали раньше. Он нас не выдавал никому. Я пришёл к нему. Он меня пустил и утром, уходя на службу, спросил меня – думаю ли я уйти куда-нибудь. Я хотел перейти на другую квартиру, чтобы по два дня не быть на одном месте. Он поехал на работу, а я лёг и стал читать сочинение Некрасова.
И вот я читаю, а тётка ушла на станцию встречать кого-то из рекрутов, кажется, зятя, так как в этот день провозили рекрутов. Остался я и старуха мать Булаша. И вот эта старуха мне и говорит, что наш дом окружили стражники. На мне одежда была, но я был босиком и решил, что буду стрелять. Но их было очень много. Я и думаю – если я и буду стрелять, то всё равно ничего не выйдет. У меня на этом заводе было условлено и было подано заявление, что я должен работать на этом заводе. Число не было поставлено, а было оставлено на всякий случай. Но подпись управляющего была. Число я мог поставить, когда нужно. Там работал и зять Гузакова. Тогда я решился сени закрыть, а сам лёг. А, думаю, бумаги, если придётся и спросит полиция, сразу не покажу. Я лёг на кровать и стал читать. Они постучали, старуха открыла окно, и они говорят, что они должны здесь сделать обыск. Обыска они делать не стали, увидя меня, сразу повели меня. Выдал меня дядя, когда он в 5 часов ушёл на работу. Револьвер они не нашли и старуху обыскивать не стали. Арестовали сразу меня.
Они сходили за документами и принесли их, а сами смеются. Я им ничего не говорю. Тогда они делают так: они отправляются к тётке и [67] говорят, что мы у вас арестовали Петруську, вашего родственника, и он сказал, что у вас находится несколько тысяч ограбленных денег. Она ничего подобного не знает. "А вот", – говорит, – "его варежки, я их одела, когда шла на станцию".
Каталажка была ещё не достроена. Не было там никакого отопления. А было уже холодно. Был ноябрь месяц, меня они отвели туда и никакого допроса не делали. Посадили в два часа. Конвоиры ушли, а со мною осталось двое. Я с ним стал говорить, знают ли они меня или нет, и очень много говорил о том, чтобы они меня не били.
В конце концов, мне надо было изорвать шифрованные бумаги, чтобы не было подозрения. Я им и говорю: "У меня есть бумажки, дадите вы мне их изорвать?" Я на это и рассчитывал, что они возьмутся за винтовки, а я тем временем успею их разорвать. У них у обоих были ружья. Я и думал, что они будут мне угрожать, а я начну в это время вытаскивать. И вот начинаю вытаскивать и вытащил, и начинаю рвать, а один из них меня штыком. Штык попал в щель пола и сломался. Он стал плакать и говорит: "Вот что я через тебя наделал". Я в это время и порвал бумаги шифрованные. Шум этот услышали и спрашивают в чем дело. А они и говорят: "Вот он хотел бежать и хотел отнять у нас винтовки". Ну, их убрали и поставили других.
Симцы и миньярцы узнали, что я арестован. У нас был свой человек в … Они думали, что прямо меня повезут на станцию и оттуда в пассажирском вагоне, и решили пробраться в поезд и как-нибудь усыпить стражу, чтобы меня вытащить.
Приходит ночь. Они меня везти могли только ночью в 12 часов. Народу собралось очень много. Меня там все любили. К 12 часам меня выводят, но ведут не на станцию, а в сторону от станции. Отвели меня, и я им говорю: "Не стоит далеко водить, а расстреляйте лучше здесь". Я прямо им сказал, что дальше не пойду. Начал с ними говорить, но тут в это время под"езжает исправник и чиновников с ним много. И говорит, что мы тебя стрелять не будем, а ты потом узнаешь в чём дело. [68]
Прошли мы ещё с полверсты по дороге в Миньяр. Они меня тут подводят к семафору. Остановили особым свистком поезд и посадили меня в вагон. Тогда они и говорят, что вот как хорошо, что никто не знал, а то тебя стали бы провожать твои друзья.
Обращались они со мною хорошо. Привезли меня в уездную полицию и посадили в отдельную камеру в Уфе. Я сначал уснул. Когда рассвело, меня разбудили. Сказали, что приедет губернатор смотреть меня. Тогда я лёг и лежу. Они начали меня упрашивать и уговаривать, что если я не встану, то и им попадёт. Тогда я решил умыться. Когда я пришёл на двор умываться, вижу, что окно плохое, но решётка большая. А там за окном стоит стража. Его все этого стражника знали, он был очень здоровый и никогда никого не бил.
Он стот и говорит: "Нет, теперь уж не уйдёшь".
Я ему говорю: "Пусти".
А он говорит: "Нет и нет". Я слез и ушёл.
Приходит губернатор, полиция вся уездная, прокурор, который и говорит: "Ну, волчонок, попался". Я ему сказал, что если вы меня не увезёте, то я всё равно убегу. "Нет", – говорит, – "увезём".
В 12 часов меня привезли и посадили в одиночку. Они меня здесь раздели, всё с меня сняли и одели в какой-то большой костюм. Велики очень мне были брюки. Здесь меня заковали в кандалы. И я хотел показать ребятам, что я закован. Я отсидел больше года, не выходя. С этого и началась моя работа и странствование.
Из женщин я знал: Лизу Тарасову, Катю Тарасову, Юлю Брагину, Ксению по прозвищу "Звёздочка", Лидию Огурцову, Веру Тарасову. В организации принимали участие жена Олезова, Уфимского, Токарева, Ольга Кадомцева, Инна Кадомцева, Валя Кудымова, Софья Меклер.
На конференции были: Инна, Людмила Писарева. Затем ещё Горбунова, Андреева. Осталных не помню.
Перепечатано с копии верно. В. Галанов. [69]
СТИХОТВОРЕНИЕ
Была ночь, дрожали воды, мчалась бешенно река.
Лес дышал весь дикой страстью, содрагалася земля.
Ты один средь этой бури, мокрый к дереву приник.
Кто тебя, изгнанник века, в этот миг в тепле поймёт?
Не этом я пока и закончу. [70]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.183.Л.30а-70.
Иван Михайлович Мызгин. 17 марта 1941 г.
