А.Ф.Ланкин. История подпольной работы Троицкой организации во время Колчака
История подпольной работы Троицкой организации во время Колчака.
Прежде всего считаю необходимым описать свою биографию. Отроду имею 25 лет, родился в семье ремесленника. Воспитан в не религиозной форме, так как мой родитель скрывался 22 года по чужому паспорту в пределах Верхнеуральского уезда, потому что не хотел служить на царской службе, а потому и внушал мне с самого раннего возраста бороться против царского самодержавия.
В 1916 году я работал в инженерно-строительной дружине на Юго-Западном фронте. В тот период свержения Николая ІІ-го и заступления Керенского я работал на Юго-Западном фронте в инженерной дружине и вернулся 1917 году 10 августа, то я уже смог себе представить, что такое партия большевиков-коммунистов. По возвращению меня в город Троицк я повёл агитацию среди рабочих Орской железной дороги. [54][*лист перечёркнут]
Прежде всего считаю необходимым описать свою биографию. Родился в антирелигиозной семье ремесленника. С раннего возраста мне было внушоно моим родителем не верить в богов и не понемать чёрта. Так оно и шло.
Работал на железной дороге Троицк-Орск я с винтовкой в руках на положении красногвардейца, вёл оборонительную цель от нападавшего на город Дутова. Потом положения изменилося. Место Дутова занял Колчак. Тут уже открытою борьбу повести было некак нельзя, пришлося организовать в виде подпольной организации. Собирались свои ребята и делали подписной лист для семей арестованных и их самих.
Но недолго так продолжалося. Скоро власти стали подозревать меня и, как это ранее водилося, уволели. Я остался на произвол судьбы. Тут уж больше взяло меня зло. [52]
Не смея вести открытой борьбы, я со своими тов., болея надёжными, стал вести беседы. Так как я был молод и нуждался руководством болея опытных специалистов, то я их обрёл в лице тов. Тарасова, Бочкарёва, которые несколько были знакомы с [нрзб] постолько и внушали мне.
Я был одно из светил по отношению к моим тов. Какия бы не были задания, мной аккуратно были изполнянныя. Задания были таковы, что нами лично писались разного рода листовки. Мы старались распространить среди войсковых частей и по уезду, так как у нас работали по уезду партейныя ячейки под руководством тов. Демеденко, деревня Весёлой Кут, и шестономерская ячейка тов. Деденко.
Конечно, хвастаться не могу, чтобы работа наша довольно успешно протекала, [52об] но тем не мения работали мы все не за страх, а за совесть.
В первых числах февраля 19 года я встретил инструктора воен. рев. штаба города Челябинска тов. Полухина. На первой общегородской конференции был зачитан доклад товарищем Полухиным о целях и задачах подпольной организации, и им было привезено несколько брошюр и в большом количестве листовок.
И вот с первой конференции мы все слилися в одно целое. Тут мы все назначили клички: тов. Тарасов получил кличку "Кошка", я – "Валентин", Полухин – "Павел". С конференции я принял на себя два отдела: подрывной и отдел по организации партейных ячеек в войсковых частях и в окрестностях города Троицка. [53]
По этому отделу мне работать не долго, так как за Кустанаем образовался повстанческой отряд под командой Жиляева, но город Кустанай не был связан с нашей организацией. В силу этих обстоятельств я был вынужден бросить всё на месте дело и отправиться навстречу отряду повстанцев с тем, чтобы поставить в известность тов. повстанцев, что какое находится военное снаряжение белых здесь в городе Троице, и какия находятся части. Для меня это всё было известно, и знал, что предполагалося скорое прибытие Пермского добровольческого отряда под командой полковника Сахарова. Народ этого полка был ужасный, полковник ещё хуже. [53об] Событие было в то время слишком серьёзное.
Собрав кое-какия сведения и от местного штаба документы на предмет признания меня повстанцами, я взял с собой человека по кличке Орёл, имя и фамилию не знаю, дал ему несколько шашок перекселину, фителей и капсюлей, в случае надобности дал один пуд пороху, довёз до станка, то есть консперативная квартира, деревня Весёлой Кут.
Мы с тов. Демеденко ознакомили с местом работ Орла. Когда будут следовать поезда из Троицка на Кустанай, то было вменено в обязанность спускать поезда с казачьими войсками и добровольцами, но нечуть поезда новобранцев. Место для спуска [54об] замечательно хорошее – главное, большой уклон и закругление. Были сделаны распоряжения, чтобы все дезертиры и нужныя нам люди оставили деревню.
Поехал в Кустанай, но Кустанай был уже на осадном положении, через фронт проехать было нельзя. На другой день заняли город повстанцы. Я не замедлил явиться к ним в революционный штаб, обратился к Жиляеву, который внимательно выслушал меня. Я им между прочим указал необходимость оставить город и взять направления на Актюбинск, так как вы, мол, будете день или два не больше, дальше вас белыя вытеснят, потому что ваша армия вооружена очень слабо, большинство вилами и охотнечьеми ружьями. [55]
Он мне сказал, что он это всё великолепно знает, и буду я сволочью, что я через два дня не буду в Троицке, но а тебя я всё же презнаю не больше, не меньше, как шпионом, и поэтому я вынужден арестовать. И что же вы думаете? Он меня посадил в тюрьму.
На утро они создали следственную комиссию, а город осаждался белыми. Очевидно, били беглым орудейным огнём по городу. В первую очередь вызвали на допросы меня. Председателем следственной комиссии Селезнёв, стал писать протокол.
На вопрос, как моя фамилия, я сказал, что фамилия и имя, и отчество моё – я Валентин, других фамилий не имею. [55об] Я им разсказал порядок существующей нашей подпольной организации, что настоящея фамилия я вам разсказать не могу, как своё, так и товарищей, работающих со мной вместе. Потому я в вас несколько не уверен, что вы здесь устоите, а главное в порядке отступать не будете. Если вы меня ещё не поняли, то я совершенно отказываюсь от каких бы не было об"яснений.
На третий день партизаны были вытеснены из города. В момент занятия белыми я из тюрьмы проскользнул, выбежал на улицу. О ужас, что там делалося! Народ испуганной тычется в разныя стороны. Казаки едва поспевают учинять расправу, встречного и поперечного рубят.
Я не мог хладнокровно смотреть на всю окружающею [56] меня обстановку и закричал неистовом:
– Господа! Что вы делаете? Разве это не ваш брат, трудовое крестьянство?
В миг двое казаков отделилося от группы с обнажёнными клинками, подскакали ко мне. Но я не потерял присутствие духа, заявил, что я их офицер и выпущен только что из тюрьмы. Этим быстро успокоилися, отдали честь и круто повернули на лошадях, и снова поскакали хищники за добычей.
Кое-как добрался до своей старой квартиры. Там не совсем благополучно ушол с отрядом красных хозяйкин сын, после некоторых уговоров, наконец, хозяйка приняла успокоительное выражение лица. И тут я вынужден просить приюта. Хотя я ясно понимал, что я крайне [56об] ненужным человеком являюсь, но благодаря хотя маленького родственного чувства хозяйка в приюте не отказала, хотя с условием, что только одну ночь, а дальше я вынужден искать квартиры. Но ночь для меня прошла сплошным кошмаром.
На утро отблагодарил за ночлег и отправился по городу, но город стоял на осадном положении. И я без копейки денег и без всякого вида на жительство ходил и совался, но тщетно – по городу в"езда и выезда не было. На кажнем перекрёстке стоял казак и строго опрашивал. И таким образом проходил до позднего вечера, но выйти из города не представилось никакой возможности.
По счастию проходил какой-то обоз по направлению на вокзал. Тут мелькнула у меня мысль: "Авось да и пройду". Подошол к одному извозчику и повёл разговор. Тут быстро обратил внимание один из офицеров, под"езжаит ко мне. [57] На положении следователя стал мне делать допрос. Потребовал документы, но у меня их не оказалося. За тем мне предложил следовать за ним. Хотя я из себя представлял спекулянта почётного Троицкого, но он мне всё же не поверил и сказал, что он меня сдаст коменданту станции в последнем случае. Я безропотно подчинился требованию офицера и отправился следом. Хотя попутчик оказался и невыгодным, но выхода другого нет.
На положении арестованного дохожу, наконец, до станции. Офицер стал делать некоторыя распоряжения по отношению к возчикам. Я заметил, что офицер несколько отвлёкся. Я быстро вошол в народ и зделал, понятно, победочной вид и совершенно затёрся в народе.
Прохожу по панели мимо станции. Назад оглядываться знаю, что нельзя. Конечно, я всё это делал не без переживательно. Достигаю, наконец, товарных вагонов, погони за собой не слышно. Нашол как раз американскую платформу, гружёную [57об] каменным углём. Посмотрел по сторонам – никто на меня как будто не смотрит. Не теряя минуты, я стал зарывать себя заживо в это грязной уголь. Работу я проделал довольно успешно благодаря тому, что борта были высокия.
В таком положении сколько был, я не знаю, только почувствовал сильною тяжесть этой массы, я решил освободить себя. Когда встал, то было совсем темно, лишь вдали освещался вокзал несколькими лампочками. Спокойно сошол с платформы и взял направление по железнодорожному полотну. Прошёл довольно значительное разстояние.
Наконец, стало светать. Вдали стало видно какую-то станцию или раз"езд. Стал присматриваться – не доходя есть переезд. На переезде заметил двоих вооружённых человека. Я решил сойти с полотна и следовать деревнями. Но и этот план для меня очень плохо дался.
Стал подходить к какой-то деревне, издалека увидел, что кругом деревни были коновизи, [58] около было в большом количестве навязано лошадей. Очевидно, была какая-нибудь часть казаков. Разумеется, зайти я не решался, потому что я мало имел сходства с обокновенном человеком – грязный, как чёрт.
И вот таким образом, избегая железнодорожного полотна и так же деревней, я шол трое суток, пока, наконец, достиг деревни Весёлого Кута, где работала наша ячейка. Там была оказана для меня заботливость тов. Демеденко.
На вопрос, где Орёл, Демеденко сказал, что он уехал в посёлок №6. Я дал распоряжение, чтобы Орёл был на завтра в городе Троицке. Демеденко мне сказал, что Орёл умышленно не подченялся распоряжению, когда поезда проходили казаков и добровольцев, ссылаясь на головнуя боль, что он не может. В последнем случае мы просили познакомить нас с взврывчатом материялом, он нам отказал, что я несу отведственусть за подрывнуя часть и вам перекселин не доверяю. [58об]
Приезжаю в город Троицк, встречая гражданина Полухина у себя на квартире, который с напускной ихидностью осведомился о моей поездке и просил на заседании штаба сделать доклад о поездке в город Кустанай.
Прихожу позднем вечером в штаб. Там для меня был за рания написан смертной приговор. Конечно, вижу их полною ненормальность. Особенно яркия отпечатки носил на себе тов. Тарасов. Думаю: "Чего будет, я живой в руки не дамся".
После некоторого колебания призидиум предожил мне заслушать приговор. Я сказал, что против иметь не стану. Гражданин Полухин берёт со стола исписанный лист бумаги и начинает зачитывать.
Я до половины приговора слушал внимательно и думал, как все мы люди глупы, зачем мы не умеем понимать друг друга. Жизнь моя заключалося на волоске от смерти, [59] кажней шаг, сделанный мной, был выслежен контр-разведкой белых, и тут-то мене нету соучастия.
Приговор гражданин Полухин закончил. Ярко врезалися слова гражд. Полухиным, на которых он сделал ударения, что не существует для штаба прежнева тов. Валентина, остался лишь гнусной предатель Александр Ланкин. Добавил, что убрать через повешения.
Я им заявил, что это не так-то будет легко для вас. Вы отлично знаете, что браунинг мой всегда при мне. Если мы будем стрелять друг в друга, то сомневаюсь, что кто-либо может уйти из нас отсюда. А лутче вот что, если не доверяете мне, предложде мне выезд из приделов Троицкого округа, над этим я ещё вопросом задумался бы. Хотя как-то у вас вышло очень грубо и нескладно. За тем, друзья, прощяйте.
Таким образом я вышел из помещения. Преследовать меня не кто не стал. [59об]
На утро, я ещё был в постели, приходит ко мне тов. Тарасов.
– Ну, что ты будешь делать, мне тебя жалко.
– А как же, – я ему говорю, – вчера, когда смертной приговор подписывал, почему ты не жалел?
Просил извинить за необдуманность.
– Я всё это делал под влияньем Полухина. Он столько на тебя наговорил, что действительно поверил, но тебе я верю больше. Только я Орла твоего боюся, о нём все говорят с дурной стороны. Ты ещё молодой, бойся, как бы он тебя не засыпал.
Я ему сказал, что нужно было об этом сказать ещё вчера. Орёл будет убран сегодня вечером. Я об"яснил, при каких обстоятельствах. Он похлопал меня по плечу и сказал, что всегда я был уверен и слова я свои оправдаю. В последствия так оно и вышло.
В назначенной день Орёл преехал такой ликующий и жизнерадостной, привёз целуя папку протоколов. Говорит, что привлёк большое количество новых членов.
– Ну, а как же подрывной отдел? Что ты [60] что по этому отделу предпринимал? – спрашиваю я его.
Он говорит, что не представилося возможным, потому прихворнул, заболела голова. Потом нарезал фитилей, оказались слишком короткия, побоялся, как бы не остаться замеченным. На вопрос, почему шашки перекселина не ставил под штревеля, он сказал, что штревеля были слишком слабы, надеиться на них не как не было нельзя. На все вопросы отвечал просто. Тут и меня взяло подозрения, что парень работает не спроста, а заднею мысль, твёрдо.
Настал уже вечер, часов 9. Я предложил, не желает ли он пройтись до штаба со мною вместе. С восторгом принимает моё предложение. Собираимся и идём. Направления взяли через татарское кладбеще и Кузнецовскою слободку. Едва прошли кладбище, я выстрелом из револьвера ударил в затылок. Он упал, выстрел для него был смертельной. [60об]
Остальное было возложено на тов. Тарасова и его подчинённых. После слыхал, что была завязана шея и завёрнут в рогожу, и зарыт в навозную кучу в близи Амура.
Дней через десять после события в связи с офицером, которого разыскивала конт-разведка белых, после усиленного розыска не каким результатам не привело. Среди своих товарищей я был на почётном месте.
Положение нашей организации было плочевное. Состояния ни копейки денег. Были получены деньги из Челябинска, гражданин Полухин израсходовал на устройство подполья в квартире тов. Тарасова. Потом они поссорилися, и тов. Тарасов прогнал Полухина. Вижу, положение их плохое – все сидят без хлеба. Я им дал всем по полторасто рублей, как то: Полухину, Тарасову и Бочкарёву, и Пенковой, своих собственных денег 600 руб. (шесть сот руб.) [61]
Вскоре меня постигло несчастие. В двенадцать часов ночи ко мне на квартиру явился с обыском комендант города Дисковской. При обыске нечё серьёзного не нашли, но меня и моего родителя арестовали, отправили на Меновой двор. Родителя после нескольких опросов освободили, а я был предан полевому суду и посажен в двенадцетую камеру.
Кто-нибудь, может, и седел из вас, товарищи, тот только может судить, каково было находиться там. Считаешь за счастие, если надзиратель удовлетворился только двумя ударами нагайки, а то и до десятка хватишь. Как это тежело, тов., как только вспомнишь, и мороз подерает по коже.
В таком положении проседел 45 дней. За всё время моего прозебания, не в смысле физического холода, револ.штаб не мог и передачи мне принести.
Я ли не давал им денег? От тов. Скутина я сразу взял 3000 тысечи и передал их [61об] штабу. Было получено от Осипа-деньщика полторы тысячи – тоже штабу. От Дубинихи девет сот руб. – тоже штабу. От Потаповых четыре тысечи и 60 пудов муки – всё для штаба.
Но когда Полухин получал из Челябинска, то денег у него не кто ни видел. Куда только мог такия суммы девать наш инструктор Полухин? Разве для устройства подпольев, которых он немало наделал по городу, всё спасал свою шкуру. Неужели она уж на столько дорога? Но я думаю, что обыкновенных не дороже.
Приходилось, нечасто хотя, приехать в штаб, он весь истресётся:
– Пожалуйста, тов. Валентин, уезжяй, а то могут заметить.
– Но как же меня, – я иму говорю, – не заметят и моих людей, произвол для всех нас равен.
Находился последняя время до прихода красных войск политическим комиссаром 1 Коммунистической роты в кустах, и граждан Потаповых [62] отряд был в составе 26 человек, снабжался владельцеми мельнецы братьями Потаповыми.
Писал постолько посколько мне не изменила моя память. Многое опустил из вида, как-небудь собирити всё в кучу.
Писал Александра Фёдорович Ланкин, проживающий Ильинский №10. [62об]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.192.Л.52-62об.
Троицкий красногвардейский отряд железнодорожников
Прежде всего считаю необходимым описать свою биографию. Отроду имею 25 лет, родился в семье ремесленника. Воспитан в не религиозной форме, так как мой родитель скрывался 22 года по чужому паспорту в пределах Верхнеуральского уезда, потому что не хотел служить на царской службе, а потому и внушал мне с самого раннего возраста бороться против царского самодержавия.
В 1916 году я работал в инженерно-строительной дружине на Юго-Западном фронте. В тот период свержения Николая ІІ-го и заступления Керенского я работал на Юго-Западном фронте в инженерной дружине и вернулся 1917 году 10 августа, то я уже смог себе представить, что такое партия большевиков-коммунистов. По возвращению меня в город Троицк я повёл агитацию среди рабочих Орской железной дороги. [54][*лист перечёркнут]
Прежде всего считаю необходимым описать свою биографию. Родился в антирелигиозной семье ремесленника. С раннего возраста мне было внушоно моим родителем не верить в богов и не понемать чёрта. Так оно и шло.
Работал на железной дороге Троицк-Орск я с винтовкой в руках на положении красногвардейца, вёл оборонительную цель от нападавшего на город Дутова. Потом положения изменилося. Место Дутова занял Колчак. Тут уже открытою борьбу повести было некак нельзя, пришлося организовать в виде подпольной организации. Собирались свои ребята и делали подписной лист для семей арестованных и их самих.
Но недолго так продолжалося. Скоро власти стали подозревать меня и, как это ранее водилося, уволели. Я остался на произвол судьбы. Тут уж больше взяло меня зло. [52]
Не смея вести открытой борьбы, я со своими тов., болея надёжными, стал вести беседы. Так как я был молод и нуждался руководством болея опытных специалистов, то я их обрёл в лице тов. Тарасова, Бочкарёва, которые несколько были знакомы с [нрзб] постолько и внушали мне.
Я был одно из светил по отношению к моим тов. Какия бы не были задания, мной аккуратно были изполнянныя. Задания были таковы, что нами лично писались разного рода листовки. Мы старались распространить среди войсковых частей и по уезду, так как у нас работали по уезду партейныя ячейки под руководством тов. Демеденко, деревня Весёлой Кут, и шестономерская ячейка тов. Деденко.
Конечно, хвастаться не могу, чтобы работа наша довольно успешно протекала, [52об] но тем не мения работали мы все не за страх, а за совесть.
В первых числах февраля 19 года я встретил инструктора воен. рев. штаба города Челябинска тов. Полухина. На первой общегородской конференции был зачитан доклад товарищем Полухиным о целях и задачах подпольной организации, и им было привезено несколько брошюр и в большом количестве листовок.
И вот с первой конференции мы все слилися в одно целое. Тут мы все назначили клички: тов. Тарасов получил кличку "Кошка", я – "Валентин", Полухин – "Павел". С конференции я принял на себя два отдела: подрывной и отдел по организации партейных ячеек в войсковых частях и в окрестностях города Троицка. [53]
По этому отделу мне работать не долго, так как за Кустанаем образовался повстанческой отряд под командой Жиляева, но город Кустанай не был связан с нашей организацией. В силу этих обстоятельств я был вынужден бросить всё на месте дело и отправиться навстречу отряду повстанцев с тем, чтобы поставить в известность тов. повстанцев, что какое находится военное снаряжение белых здесь в городе Троице, и какия находятся части. Для меня это всё было известно, и знал, что предполагалося скорое прибытие Пермского добровольческого отряда под командой полковника Сахарова. Народ этого полка был ужасный, полковник ещё хуже. [53об] Событие было в то время слишком серьёзное.
Собрав кое-какия сведения и от местного штаба документы на предмет признания меня повстанцами, я взял с собой человека по кличке Орёл, имя и фамилию не знаю, дал ему несколько шашок перекселину, фителей и капсюлей, в случае надобности дал один пуд пороху, довёз до станка, то есть консперативная квартира, деревня Весёлой Кут.
Мы с тов. Демеденко ознакомили с местом работ Орла. Когда будут следовать поезда из Троицка на Кустанай, то было вменено в обязанность спускать поезда с казачьими войсками и добровольцами, но нечуть поезда новобранцев. Место для спуска [54об] замечательно хорошее – главное, большой уклон и закругление. Были сделаны распоряжения, чтобы все дезертиры и нужныя нам люди оставили деревню.
Поехал в Кустанай, но Кустанай был уже на осадном положении, через фронт проехать было нельзя. На другой день заняли город повстанцы. Я не замедлил явиться к ним в революционный штаб, обратился к Жиляеву, который внимательно выслушал меня. Я им между прочим указал необходимость оставить город и взять направления на Актюбинск, так как вы, мол, будете день или два не больше, дальше вас белыя вытеснят, потому что ваша армия вооружена очень слабо, большинство вилами и охотнечьеми ружьями. [55]
Он мне сказал, что он это всё великолепно знает, и буду я сволочью, что я через два дня не буду в Троицке, но а тебя я всё же презнаю не больше, не меньше, как шпионом, и поэтому я вынужден арестовать. И что же вы думаете? Он меня посадил в тюрьму.
На утро они создали следственную комиссию, а город осаждался белыми. Очевидно, били беглым орудейным огнём по городу. В первую очередь вызвали на допросы меня. Председателем следственной комиссии Селезнёв, стал писать протокол.
На вопрос, как моя фамилия, я сказал, что фамилия и имя, и отчество моё – я Валентин, других фамилий не имею. [55об] Я им разсказал порядок существующей нашей подпольной организации, что настоящея фамилия я вам разсказать не могу, как своё, так и товарищей, работающих со мной вместе. Потому я в вас несколько не уверен, что вы здесь устоите, а главное в порядке отступать не будете. Если вы меня ещё не поняли, то я совершенно отказываюсь от каких бы не было об"яснений.
На третий день партизаны были вытеснены из города. В момент занятия белыми я из тюрьмы проскользнул, выбежал на улицу. О ужас, что там делалося! Народ испуганной тычется в разныя стороны. Казаки едва поспевают учинять расправу, встречного и поперечного рубят.
Я не мог хладнокровно смотреть на всю окружающею [56] меня обстановку и закричал неистовом:
– Господа! Что вы делаете? Разве это не ваш брат, трудовое крестьянство?
В миг двое казаков отделилося от группы с обнажёнными клинками, подскакали ко мне. Но я не потерял присутствие духа, заявил, что я их офицер и выпущен только что из тюрьмы. Этим быстро успокоилися, отдали честь и круто повернули на лошадях, и снова поскакали хищники за добычей.
Кое-как добрался до своей старой квартиры. Там не совсем благополучно ушол с отрядом красных хозяйкин сын, после некоторых уговоров, наконец, хозяйка приняла успокоительное выражение лица. И тут я вынужден просить приюта. Хотя я ясно понимал, что я крайне [56об] ненужным человеком являюсь, но благодаря хотя маленького родственного чувства хозяйка в приюте не отказала, хотя с условием, что только одну ночь, а дальше я вынужден искать квартиры. Но ночь для меня прошла сплошным кошмаром.
На утро отблагодарил за ночлег и отправился по городу, но город стоял на осадном положении. И я без копейки денег и без всякого вида на жительство ходил и совался, но тщетно – по городу в"езда и выезда не было. На кажнем перекрёстке стоял казак и строго опрашивал. И таким образом проходил до позднего вечера, но выйти из города не представилось никакой возможности.
По счастию проходил какой-то обоз по направлению на вокзал. Тут мелькнула у меня мысль: "Авось да и пройду". Подошол к одному извозчику и повёл разговор. Тут быстро обратил внимание один из офицеров, под"езжаит ко мне. [57] На положении следователя стал мне делать допрос. Потребовал документы, но у меня их не оказалося. За тем мне предложил следовать за ним. Хотя я из себя представлял спекулянта почётного Троицкого, но он мне всё же не поверил и сказал, что он меня сдаст коменданту станции в последнем случае. Я безропотно подчинился требованию офицера и отправился следом. Хотя попутчик оказался и невыгодным, но выхода другого нет.
На положении арестованного дохожу, наконец, до станции. Офицер стал делать некоторыя распоряжения по отношению к возчикам. Я заметил, что офицер несколько отвлёкся. Я быстро вошол в народ и зделал, понятно, победочной вид и совершенно затёрся в народе.
Прохожу по панели мимо станции. Назад оглядываться знаю, что нельзя. Конечно, я всё это делал не без переживательно. Достигаю, наконец, товарных вагонов, погони за собой не слышно. Нашол как раз американскую платформу, гружёную [57об] каменным углём. Посмотрел по сторонам – никто на меня как будто не смотрит. Не теряя минуты, я стал зарывать себя заживо в это грязной уголь. Работу я проделал довольно успешно благодаря тому, что борта были высокия.
В таком положении сколько был, я не знаю, только почувствовал сильною тяжесть этой массы, я решил освободить себя. Когда встал, то было совсем темно, лишь вдали освещался вокзал несколькими лампочками. Спокойно сошол с платформы и взял направление по железнодорожному полотну. Прошёл довольно значительное разстояние.
Наконец, стало светать. Вдали стало видно какую-то станцию или раз"езд. Стал присматриваться – не доходя есть переезд. На переезде заметил двоих вооружённых человека. Я решил сойти с полотна и следовать деревнями. Но и этот план для меня очень плохо дался.
Стал подходить к какой-то деревне, издалека увидел, что кругом деревни были коновизи, [58] около было в большом количестве навязано лошадей. Очевидно, была какая-нибудь часть казаков. Разумеется, зайти я не решался, потому что я мало имел сходства с обокновенном человеком – грязный, как чёрт.
И вот таким образом, избегая железнодорожного полотна и так же деревней, я шол трое суток, пока, наконец, достиг деревни Весёлого Кута, где работала наша ячейка. Там была оказана для меня заботливость тов. Демеденко.
На вопрос, где Орёл, Демеденко сказал, что он уехал в посёлок №6. Я дал распоряжение, чтобы Орёл был на завтра в городе Троицке. Демеденко мне сказал, что Орёл умышленно не подченялся распоряжению, когда поезда проходили казаков и добровольцев, ссылаясь на головнуя боль, что он не может. В последнем случае мы просили познакомить нас с взврывчатом материялом, он нам отказал, что я несу отведственусть за подрывнуя часть и вам перекселин не доверяю. [58об]
Приезжаю в город Троицк, встречая гражданина Полухина у себя на квартире, который с напускной ихидностью осведомился о моей поездке и просил на заседании штаба сделать доклад о поездке в город Кустанай.
Прихожу позднем вечером в штаб. Там для меня был за рания написан смертной приговор. Конечно, вижу их полною ненормальность. Особенно яркия отпечатки носил на себе тов. Тарасов. Думаю: "Чего будет, я живой в руки не дамся".
После некоторого колебания призидиум предожил мне заслушать приговор. Я сказал, что против иметь не стану. Гражданин Полухин берёт со стола исписанный лист бумаги и начинает зачитывать.
Я до половины приговора слушал внимательно и думал, как все мы люди глупы, зачем мы не умеем понимать друг друга. Жизнь моя заключалося на волоске от смерти, [59] кажней шаг, сделанный мной, был выслежен контр-разведкой белых, и тут-то мене нету соучастия.
Приговор гражданин Полухин закончил. Ярко врезалися слова гражд. Полухиным, на которых он сделал ударения, что не существует для штаба прежнева тов. Валентина, остался лишь гнусной предатель Александр Ланкин. Добавил, что убрать через повешения.
Я им заявил, что это не так-то будет легко для вас. Вы отлично знаете, что браунинг мой всегда при мне. Если мы будем стрелять друг в друга, то сомневаюсь, что кто-либо может уйти из нас отсюда. А лутче вот что, если не доверяете мне, предложде мне выезд из приделов Троицкого округа, над этим я ещё вопросом задумался бы. Хотя как-то у вас вышло очень грубо и нескладно. За тем, друзья, прощяйте.
Таким образом я вышел из помещения. Преследовать меня не кто не стал. [59об]
На утро, я ещё был в постели, приходит ко мне тов. Тарасов.
– Ну, что ты будешь делать, мне тебя жалко.
– А как же, – я ему говорю, – вчера, когда смертной приговор подписывал, почему ты не жалел?
Просил извинить за необдуманность.
– Я всё это делал под влияньем Полухина. Он столько на тебя наговорил, что действительно поверил, но тебе я верю больше. Только я Орла твоего боюся, о нём все говорят с дурной стороны. Ты ещё молодой, бойся, как бы он тебя не засыпал.
Я ему сказал, что нужно было об этом сказать ещё вчера. Орёл будет убран сегодня вечером. Я об"яснил, при каких обстоятельствах. Он похлопал меня по плечу и сказал, что всегда я был уверен и слова я свои оправдаю. В последствия так оно и вышло.
В назначенной день Орёл преехал такой ликующий и жизнерадостной, привёз целуя папку протоколов. Говорит, что привлёк большое количество новых членов.
– Ну, а как же подрывной отдел? Что ты [60] что по этому отделу предпринимал? – спрашиваю я его.
Он говорит, что не представилося возможным, потому прихворнул, заболела голова. Потом нарезал фитилей, оказались слишком короткия, побоялся, как бы не остаться замеченным. На вопрос, почему шашки перекселина не ставил под штревеля, он сказал, что штревеля были слишком слабы, надеиться на них не как не было нельзя. На все вопросы отвечал просто. Тут и меня взяло подозрения, что парень работает не спроста, а заднею мысль, твёрдо.
Настал уже вечер, часов 9. Я предложил, не желает ли он пройтись до штаба со мною вместе. С восторгом принимает моё предложение. Собираимся и идём. Направления взяли через татарское кладбеще и Кузнецовскою слободку. Едва прошли кладбище, я выстрелом из револьвера ударил в затылок. Он упал, выстрел для него был смертельной. [60об]
Остальное было возложено на тов. Тарасова и его подчинённых. После слыхал, что была завязана шея и завёрнут в рогожу, и зарыт в навозную кучу в близи Амура.
Дней через десять после события в связи с офицером, которого разыскивала конт-разведка белых, после усиленного розыска не каким результатам не привело. Среди своих товарищей я был на почётном месте.
Положение нашей организации было плочевное. Состояния ни копейки денег. Были получены деньги из Челябинска, гражданин Полухин израсходовал на устройство подполья в квартире тов. Тарасова. Потом они поссорилися, и тов. Тарасов прогнал Полухина. Вижу, положение их плохое – все сидят без хлеба. Я им дал всем по полторасто рублей, как то: Полухину, Тарасову и Бочкарёву, и Пенковой, своих собственных денег 600 руб. (шесть сот руб.) [61]
Вскоре меня постигло несчастие. В двенадцать часов ночи ко мне на квартиру явился с обыском комендант города Дисковской. При обыске нечё серьёзного не нашли, но меня и моего родителя арестовали, отправили на Меновой двор. Родителя после нескольких опросов освободили, а я был предан полевому суду и посажен в двенадцетую камеру.
Кто-нибудь, может, и седел из вас, товарищи, тот только может судить, каково было находиться там. Считаешь за счастие, если надзиратель удовлетворился только двумя ударами нагайки, а то и до десятка хватишь. Как это тежело, тов., как только вспомнишь, и мороз подерает по коже.
В таком положении проседел 45 дней. За всё время моего прозебания, не в смысле физического холода, револ.штаб не мог и передачи мне принести.
Я ли не давал им денег? От тов. Скутина я сразу взял 3000 тысечи и передал их [61об] штабу. Было получено от Осипа-деньщика полторы тысячи – тоже штабу. От Дубинихи девет сот руб. – тоже штабу. От Потаповых четыре тысечи и 60 пудов муки – всё для штаба.
Но когда Полухин получал из Челябинска, то денег у него не кто ни видел. Куда только мог такия суммы девать наш инструктор Полухин? Разве для устройства подпольев, которых он немало наделал по городу, всё спасал свою шкуру. Неужели она уж на столько дорога? Но я думаю, что обыкновенных не дороже.
Приходилось, нечасто хотя, приехать в штаб, он весь истресётся:
– Пожалуйста, тов. Валентин, уезжяй, а то могут заметить.
– Но как же меня, – я иму говорю, – не заметят и моих людей, произвол для всех нас равен.
Находился последняя время до прихода красных войск политическим комиссаром 1 Коммунистической роты в кустах, и граждан Потаповых [62] отряд был в составе 26 человек, снабжался владельцеми мельнецы братьями Потаповыми.
Писал постолько посколько мне не изменила моя память. Многое опустил из вида, как-небудь собирити всё в кучу.
Писал Александра Фёдорович Ланкин, проживающий Ильинский №10. [62об]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.192.Л.52-62об.
Троицкий красногвардейский отряд железнодорожников
