Казнь 19 матросов за участие в восстании в Кронштадте 1906 года
Ко дню рождения бывшего российского императора – переписанная брошюрка, содержащая раннюю версию рассказа Новикова-Прибоя о казни участников Кронштадтского восстания 1906 года, письма приговорённых и стихи, в т.ч. посвящённые имениннику
№115
Бойня
Казнь 19 матросов за участие в Кронштадском восстании 906 года.
В дни революции матери одного из расстрелянных матросов была прислана такая рукописная тетрадка, которая была скопирована товарищем расстрелянного матроса Кукарцева. Подлинность засвидетельствована Волисполкомом. [1]
Бойня
Казнь 19 матросов за участие в возстании в Кронштате 1906 года.
Несмотря на осень, день был тёплый и ясный. Солнце склонялось к закату, погружая косые лучи свои в воды Финскаго залива. Свежий приморский воздух жадно вдыхался грудью.
Около Ораниванбаумской пристани стоял пассажирский пароход. Через несколько минут он должен был отчалить от берега и направится в Кронштадт. У билетной кассы уже вытянулся ряд спешивших пассажиров. По пристани бродили любопытствующие и провожающие своих знакомых. Присутствовал здесь и неизбежный вездесущий жандарм; тихо позвякивая шпорами, он прохаживался взад и вперёд, прислушиваясь к разговору и время от времени окидывая публику пытливым подозрительным взором.
Внезапно раздавшияся перед самым отходом громкия восклицания привлекли всеобщее внимание: из города к пролётам, спускаясь с горы, направлялась группа матросов. Они вели под руки своего товарища, кричавшаго и по видимому вырывавшагося из их рук. Изступленый голос его странно необычно поражал слух:
– Ироды! Что вы сделали со мною? Вы сгубили мою душу! – неизвестно к кому обращаясь, прокричал матрос из группы, когда последняя подошла к пристани.
Средняго роста, широкоплечий, но с худым лицом, искажённым глубоким страданием, он дико вращал глазами, выражавшим ужас и отчаяние. Руки были скручены назад и связаны полотенцем. Кусая до крови губы, он рвался из рук и упирался, но его крепко держали четыре человека.
– Православныя! – продолжал кричать связанный. – Я – убийца!… Я пролил кровь своего брата, стал хуже Каина…
Вся публика собралась вокруг матросов, мешая им пройти на пароход. Каждый спешил узнать, в чём дело.
– Боже мой! Что ето с ним случилось?
– Разве не видите, что сумасшедшего ведут! – властно пробасил жандарм, расчищая дорогу к трапу. [2]
Матросы кое-как втащили товарища на пароход и, положив его на палубу, связали ему ноги. Он, ударяясь о палубу головой, напрягал все силы, чтобы подняться и неистово вопил – то кого-то проклиная, то раскаиваясь в своём преступлении. А сопровождавшие стояли возле, с тоской и недоумением поглядывая кругом.
Сюда же подошёл и морской офицер – молодой мичман, выхоленный, с гладко выбритым лицом и тупым подбородком.
– Куда вы его отправляете? – показывая рукой на лежащего матроса, спросил он у квартирмейстера, назначенного за старшаго над сопровождавшими.
– В госпиталь, ваше-бродь! – ответил тот, приложив руку к фуражке.
– Что с ним?
– Так точно из ума вышел, ваше-бродь! Что уже теперь другой. Третьеводни тоже одного отправили. Тот всё молчал да вниз глядел, ровно столбняк на него напал. Тоже можно сказать, что и ещё будут полуумные.
– Как так? Почему?
– Да так уж оно должно быть. Все стрелки на людей стали непохожи. От еды отстали. Почернели. Ничего не говорят, точно язык откусили. А смотрят так страшно, из подлобья. Ажно жутко стало в роте.
– Да ты говори толком, что случилось! – повышая голос, крикнул на него мичман, всё ещё не понимая матроса.
– Я и то говорю, ваше-бродь! Подействовало ето на них здорово. Недели полторы назад ето было: матросов они разстреливали.
Офицер вдруг вздрогнул и смутился. Не сказав больше ни слова, он круто повернулся и зашагал торопливо к каютам перваго класса.
Между тем "умалишённый", обводя глазами толпившихся около него людей, не переставал кричать:
– За что я в них стрелял? За что убивал?… А потом в упор… прямо в живот… Убейте меня…
Матросы, не зная, что с ним делать дальше, застенчиво переглядывались и неуклюже топтались на месте. Лица их были хмуры и бледны. Повидимому они чювствовали себя неловко.
– Вот оно, братцы, что значит убийство-то! – задумчиво заговорил из них один и робко взглянул на квартирмейстера.
– Ну нечё зря болтать! – прервал его тот. – Знаешь, что за ето ныне бывает.
В ето время пароход гулко заревел и, шумно захлопав колёсами об воду, начал отваливать от берега. Ещё минут, и он уже был в ходу. Оставшиеся на берегу люди ещё долго с недоумением смотрели [2об] на удалявшийся пароход, который, бурля и волнуя сверкавшую гладь воды, всё больше и больше увеличивал ход.
То, что так угнетающе подействовало на стрелковую роту, произошло в Кронштате на форту №6. Там в ночь на 23 сентября 1906 года назначена была смертная казнь 19 матросов, осуждённых военным судом. Их вина была в том, что они были героями, борцами за свободу народа. Они не могли равнодушно смотреть на страдания родины – и возстали с оружием в руках.
"Мы хорошо знали", – писал потом один из участников етого возстания, матрос Николай Егоров ("Былое" №8, заграничное издание), – "что народ с тревогой и волнением смотрит в нашу сторону, в сторону армии и флота. Мы хорошо понимали, что наши пушки и штыки мешают ему сокрушить в конец самодержавное правительство. Было обидно и тяжело сознавать ето. Само собою хотелось повернуть наше оружие против обчаго врага нашего и всего народа… Мы загадывали, как сломить всё старое устройство, чтобы вместо него построить новую счастливую жизнь, завоевать её всему народу…"
Матросы давно уже задумывали подняться, обсуждали план возстания, сговариваясь. Когда они узнали о том, что царь обманул самыя заветныя ожидания народа, разогнав первую государственную думу, сердца их наполнились негодованием и жаждой мщения за поругание представителей народа.
Пришло затем известие о возстании солдат в Свеаборге. Кронштадцы решили, что дольше ждать нельзя. Возстание произошло в ночь с 19-го на 20-е июня. Расчёты возставших матросов и минёров на то, что другия войсковыя частим помогут, не оправдались. Они надеялись, что к ним присоединится Енисейский полк, но енисейцы не только не присоединились, а ещё участвовали в подавлении возстания, стреляя по матросам.
Возставшие были побеждены. Началась жестокая расправа. Царь и его приспешники освирепели и решили безпощадно покарать побеждённых борцов за свободу народа.
Назначен был военный суд, который и осудил на смерть 19 матросов. [3]
Имена казнённых матросов:
1. Карагодов Иван Ивановичь, 2-го фл.экип., призыва 1902 г., Астраханской губ. Царёвскаго уезда Владимирской волости и обчества.
2. Красненков Иван Ивановичь, 2-го эк., призыва 1906 г., Московской губ. Подольскаго уез., Дубровицкой волости, дер. Троицкая.
3. Москаев Иван Ивановичь, 3-го эк., призыва 1905 г., Тамбовской губ., Темниковскаго уез., Теньгушевской волости, дер. Баевой.
4. Севастьянов Михаил Ивановичь, 3-го эк., призыва 1902 г., Симбирской губ., Алатырскаго уез., село Порецкое.
5. Коротчик Радион Петовичь, 4-го эк., призыва 1902 г., Могилёвской губ., Рогачскаго уез., Кошелевской волости, дер. Кострицы.
6. Кукарцев Алексей Даниловичь, 5-го эк., призыва 1902 г., Пермской губ., Екатеринб. уезда, Черемисской волости и села.
7. Востриков Михаил Ефимовичь, 5-го эк., призыва 1905 г., Тульской губ., Одоевскаго уез., Ивицкой вол., села Левенскаго.
8. Ковальчюк Феодосий Львовичь, 5-го эк., призыва 1905 г., Волынской губ., Староконстантиновскаго уезда, Маначинской волости, село Радиевка.
9. Комарницкий Николай Викентьевичь, 5-го эк., призыва 1904 г., город Ямполь Каменец-Подольской губ.
10. Юров Семён Петровичь, 11 экип., приз. 1905 г., Нижегородской губ., Сергачёвский уезд, Зверовской вол., село Смирново. [3об]
11. Лящюк Емельян Степановичь, 15 эк., приз 1906 г., Гроднецкой губ., Бресткаго у., Лыщицкой вол., деревни Морозовичи.
12. Голованов Фёдор Касьяновичь, 10 эк., приз. 1902 г., Московской г., Верейскаго у., Смолинской вол., село Слепушкино.
13. Кузнецов Андриан Матвеевичь, 10 эк., приз. 1902 г., Московской г., Верейскаго у., Шелковской вол., дер. Шелковки.
14. Лицицкий Ефим Степанович, 10 эк., 1902 г., Воронежской губ., Бугучарскаго у., Калачеевской вол., слобода Калача.
15. Глебко Тимофей Лукичь, 20 эк., приз. 1903 г., Минской губ., Новогрудскаго уез., Нечневичской вол., дер. Хоростицы.
16. Крашенинников Пётр Петровичь, 20 эк., приз. 1906 г., Тверской губ., Кашинскаго уез., Васьянской вол., дер. Новое Батырово.
17. Зендриков Семён Трофимовичь, 20 эк., приз. 1902 г., Московской губ., Серпуховскаго уезда, город Серпухов.
18. Новожилов Павел Ивановичь, 20 эк., приз. 1903 г., Нижегородской г., Нижегородскаго уезда, Доскинской вол., дер. Бурцево.
19. Никитин Димитрий Семёновичь, фельдшер учебно-артилерийскаго отряда, приз. 1902 г., город Павловск.
***
Было ещё темно. Форт, погруженный в предразсветный сумрак, казался издали спящей горной громадой; кой-где только виднелись редкие огоньки. Здания крепости, немыя свидетели того, что должно было здесь совершится, зловеще поднимались ввысь – холодныя, угрюмо тоскливыя… Из амбразур казематов сурово выглядывали пушки, зияя своими чёрными, как сатанинский взгляд, жерлами. Дул резкий порывистый ветер, по небу ползли тяжёлыя свинцовыя тучи, скрывая собой уже начавшие меркнуть редкия звёзды. Море глухо шумело. По временам большия волны со страшной силой набегали на каменныя глыбы крепости и, разбившись в мелкия брызги, с жалобным стоном убегали обратно слабыми струйками. [4]
Безнадёжностью и унынием веяло от всей этой картины.
На месте, назначенном для исполнения приговора "суда скораго, праваго и милостиваго" были уже вкопаны два столба в двадцати саженях друг от друга, а между ними протянута толстая верёвка на высоте половины человеческаго роста от земли. Сюда ещё за полтора часа до казни привели девятнадцать приговорённых к смерти матросов.
С гордо поднятыми головами и смелой уверенной поступью подошли они к роковому месту. Лишь редкие из них тревожно озирались вокруг, ища, вероятно, близких к сердцу людей.
Но напрасны были их поиски. Здесь стояли лишь чюжие вооружённые винтовками люди, которыя, вытянувшись в струнку и застыв неподвижно, были похожи на какия-то бездушныя изваяния. И всё кругом: мутное небо; море, подавленное густой серой мглою; угрюмые силуэты крепостных твердынь, черневшия во мраке; тёмная неподвижная громада людей, замершая в зловещем ожидании; слабое мерцание фонарей, дрожавшее на стали ружей – всё ето было так согласно, всё сливалось в одно очющение ужаса, смертельной тоски.
Но осуждённые были спокойны. На их лицах, едва озаряемых светом огня, не замечалось ни тени трусости, колебания и сомнения в правоте своего дела. Они мужественно и твёрдо ждали того, что было неотвратимо.
Их подвели к канату и поставили в один ряд. Перед ними выстроилась рота матросов – стрелков команды. Состоя из самых отсталых и забитых благодаря особому обучению людей, она, несомненно, могла лутше других выполнить предназначенную роль убийц. Но "на всякий случай" за стрелками [4об] матросами, чтобы они не отказались разстреливать своих товарищей, были поставлены несколько пехотных взводов, а позади всех пулемёты, у которых вместо "прислуги" (солдат) встали сами офицеры.
Долго, мучительно долго тянулось время, пока приготовлялись к кровавой расправе. Те, от кого зависела развязка, казалось, наслаждались мукой приговорённых к смерти людей.
Осуждённые были одеты по летнему, и холодный осенний ветер пронизывал их до костей. Между ними поднялся ропот:
– Долго-ли вы будите нас мучить? – слышались голоса, дрожавшие злобой и негодованием. – Прикончите нас скорее!…
А между тем на дворе уже забрезжил утренний разсвет, разгоняя сумрак ночи.
Наконец, приступили к чтению смертнаго приговора. Но едва раздались первыя слова, как заглушая их вдруг поднялся и задрожал густыми стройными звуками печальный величественный мотив:
Мы жертвою пали в борьбе роковой
Любви беззаветной к народу…
Стрелки, услышав это и выйди из оцепенения, внезапно всколыхнулись, точно по сердцу каждаго из них чем-то больно резнуло. Мрачныя лица их судорожно передёрнулись. Некоторые из них уныло смотрели на тех, кого они через некоторое время, исполняя волю всевластных душителей свободы, должны будут уничтожить.
А обречённыя, изливая в етой песне всю свою скорбь и муку, продолжали петь.
Мы отдали всё, что могли, за него –
И жизнь свою, честь и свободу… [5]
Скорбные звуки лились плавно и печально. Но по временам голоса поющих сливались в один грозно-рыдающий напев, который нёсся над необ"ятной морской ширью куда-то вдаль, точно его подхватывал ветер. Казалось, что ето вырвались из тяжёлых оков мятущияся человеческия души и, горестно рыдая, возносясь к самому всевышнему, чтобы поведать ему обо всех несправедливостях, какия творятся на земле.
Приговор так и не был окончен: начальство заметило – настроение стрелков матросов и остальных солдат становилось всё тревожнее, поетому поторопилось покончить с обречёнными.
К ним подошёл священник, чтобы дать им своё утешение и благословение, но за исключением двух человек все решительно отказались от его услуг.
– Лутше, батя, обратитесь с наставлением к тем, кто залили кровью всю нашу страну, – посоветовал ему один из осуждённых.
Тогда их начали привязывать к канату и надевать им на головы небольшие мешки. Это дело приказали выполнить десяти кочегарам, присланным сюда из 19 флотскаго экипажа специально для погребения казнённых. В просьбе осуждённых оставить глаза открытыми было отказано.
– Не могу-с. Это было бы против закона, – был ответ.
– Да разве этих скорпионов можно о чём-нибудь просить? – произнёс кто-то из осуждённых.
– Молчать, подлец!
– Чего молчать! – продолжал тот же голос. – Ведь всё равно две жизни не отнимешь!
– Долго ли вы будите с этими негодяями возиться? Хотите, что и вас я поставил рядом с ними?
Кочегары заторопились. На лицах их замечались растерянность, руки дрожали.
– Боритесь, товарищи, до конца, пока не уничтожите всех народных злодеев! – говорили одни из осуждённых.
– Выручайте наш бедный измученный народ! – прибавляли другие. [5об]
На крайнем левом фланге под крики офицера разыгралась потрясающая сцена: кочегарный унтер-офицер узнал в осуждённом, которого он собирался привязать к канату, своего земляка-односельчанина.
– О господи! Да что ж это такое!… Свиделись-то где… Да как же это… – бормотал унтер, взволновавшись.
– Воронов! Дорогой мой! — тихо произнёс тот, обращаясь к кочегару. – Передай обо мне всё моим родным. Скажи им, что я умер за правду, за справедливость. Поцелуй за меня моего сынишку. Мой завет ему такой: пусть он будет таким же, каким был его отец…
– Всё, брат, передам! – захлёбываясь слезами, успел ответить Воронов, и он, едва держась на ногах, отошёл в сторону, не будучи в состоянии нечего больше делать.
Привязывание было кончено.
– Па-а-альба ротой!
Стрелки, колебля фронт, засуетились. Неровно, торопливо загремели затворы. Послышался отвратительный лязг железа. Казалось, это перед осуждёнными предстала сама смерть – страшная и безпощадная, и, ожидая своей добычи, с жадностью защёлкала своими всепожирающими челюстями. Конец приближался…
Осуждённые, почювствовав, вероятно, весь ужас загробной тьмы, невольно содрогнулись.
– Долой тиранов! Да здравствует свобода! – вдруг громко и отчётливо произнёс один из них. Это дерзновенный крик, вырвавшийся из груди несчастнаго, воодушевил остальных.
– Ура! Ура! – дружно подхватили другие, внезапно охваченные чювством предсмертнаго воодушевления, и в их голосах слышалось что-то мочное и грозное, чювствовалась несокрушимая пламенная вера в то, что начатое ими дело не погибнет, что их смерть найдёт отклик в сердцах сто миллионнаго народа, [6] и он в гневе своём, как ураган, низвергнет в прах всё пошлое, грязное, низкое, злое.
– Рро-о-ота!
Приподнялась, но тотчас же заколыхалась неровная линия штыков. Волнение стрелков, дошедшее до высшаго напряжения, мешало им целиться. Многие из них дрожали. Другие зажмурились, чтобы не видеть, как их жертвы, пронзённые пулями, рухнут на землю.
– Ну, стрелки, если вы не сумели быть борцами за правду, то будьте же хоть хорошими палачами! – крикнул один из тех, на которых уже были направлены дула винтовок. – Цельтесь вернее! Стреляйте прямо в грудь!…
– Пли!
Раздались неровные, без порядочные выстрелы. Залп оказался недружным, "сорванным".
Произошло нечто невообразимое. Два или три человека были убиты наповал, некоторые только ранены в живот, грудь, ноги; другие же остались невредимы. Но первые, падая и натягивая книзу канат, увлекли за собой остальных. На земле образовалась барахтающаяся и извивающаяся куча человеческих тел. Легко раненные, обливаясь кровью, подпрыгивали, вертелись вокруг каната, делая конвульсивные движения. Те, которых не коснулись пули, в ужасе рвались в стороны, но тчётно, так как были крепко привязаны. Они вскакивали на ноги, спотыкались и падали снова. Слышались стоны, проклятия, дикия вопли.
Стрелкам было выдано только по два патрона. Офицер, командовавший ротой, приказал выпустить по второй, и последней, пуле. Но стрелки, растерявшись, целились плохо, стреляли наугад. Да и трудно было попасть в эти корчившияся и бьющияся тела. Душу раздирающие крики оставшихся в живых, стоны и ругательства смешались в какой-то страшный хор нечеловеческих звуков, [6об] словно воплощая в себе весь ужас совершаемаго злодеяния.
– Изверги! Живодёры! Будьте прокляты! – выделился чей-то хриплый голос.
— Боже! Где же твоя справедливость! – в отчаянии прокричал кто-то.
Снова выдали стрелкам патроны, и снова они зарядили винтовки. Началась трескотня ружейных выстрелов, длившаяся несколько минут. Теперь уже палили без всякой команды и с близкаго расстояния.
Но те, над которыми производилась эта зверская расправа, не умирали, точно они были неуязвимы. Они не переставали метаться, опрокидываться и корчиться в судорогах. Многие из них принимали мучительно-неестественныя позы: живые, дёргая канат, подбрасывали мёртвых, производя на окружающих такое впечатление, что из разстреливаемых будьто бы никто не был убит до смерти.
Тогда было приказано докончить их «врукопашную».
Ужас увеличился. Офицеры стояли бледныя, один не выдержал, ушёл за вал. Солдаты, застывшие, смотрели на страшное зрелище, оставаясь безмолвными. Никто из них не кинулся на защиту своих товарищей. Ни у кого не хватило даже смелости крикнуть громкое обличительное слово этой шайке "законных" разбойников, хотя большинство солдат смотрело на всё это с глубоким омерзением. Жалким трусам, забитым существам свойственны лишь вздохи, но не смелыя поступки.
Наконец, тела казнённых перестали корчиться. Замерли крики, смолкли и стоны. Приступили было к погребению, как вдруг из неподвижных трупов, застывших в вечном и таинственном сне, привстаёт одна окровавленная фигура и слабым дрожащим голосом произносит: [7]
– Братцы! Да как же я-то… Я ведь жив…
Подошёл шкура и выстрелил в упор…
Казненных стали складывать в большие мешки, которые должны были заменить собою гробы. Но их оказалось только десять штук. Лишь с трудом удалось втиснуть в них девятнадцать изувеченных трупов.
Когда всё было готово, то эти мешки, наполненные человеческим мясом, погрузили на пароход и отвезли за Толбухин маяк. Там, привязав к ним предварительно железные грузы, выбросили их за борт.
Волны разступились и скрыли в своих холодных и мрачных глубинах жертвы необузданнаго произвола.
Но словно стыдясь, что его делают участником непрощаемаго злодеяния, море через несколько дней прибило несколько мешков с трупами к берегу, как раз против царской дачи Александрии.
Бывший матрос А. Затёртый (Новиков)
Письма матросов, казнённых в Кронштадте 21 сентября 1906 г. по делу о возстании 19 іюля.
І.
Письмо дорогим родителям – батюшке моему Ивану Фёдоровичю и также равно маменьке моей Марии Кириловне от Ивана Ивановича Москаева.
Город Кронштадт. 17 (?) сентября 1906 года.
В первых строках моего письма, дорогия родители, уведомляю вас о том, что я пишу последнее письмо. Тятя и мама! Кланяюсь я вам по низкому поклону и [7об] желаю вам быть здоровыми. Кланяюсь дорогому братцу Тимофею Ивановичю. Сестрица, и супругу вашему Антону Андреевичу, и сестре Дарье "группой" всем кланяюсь по низкому поклону и желаю быть здоровым.
Дорогой тятя и мама! Дорогие брат и сестра! Последнее письмо пишу вам – больше не дождётесь от меня – прощайте… Сейчас разстреляют нас 20 (?) матросов… Прощайте, все родныя, товарищи! Больше не могу, рука не владеет…
Прощайте… Прощайте… Прощайте…
Иван Москаев.
ІІ.
1906 год. Сентября 17-го дня.
Здравствуйте! Последнее моё прощальное письмо, а я иду на смертную казнь через расстрел. Я пошёл не один – нас пошло 19 человек. Я погибаю не за шутки, я погибаю за народное дело. Мы добивались свободы всего народа, который страдает всю сою жизнь, как и вы. Вы тоже страдаете, но страдания должны скоро кончиться, должна скоро быть свобода, за которую я погибаю. Но если будет свобода, тогда узнаите, какая нам будет честь.
Нас сейчас провожают с честью. Нас губят палачи-офицеры, которые стоят за правительство.
5-го экипажа артил.квартирмейстер
Алексей Данилович Кукарцев [8]
ІІІ.
Товарищи! Остаётся несколько часов до разстрела. Все спокойны, мысль о скором переходе в вечность нас не пугает. У окна стоит часовой и плачет. Служащие со слезами на глазах приходят прощаться и просят на память ленточки и кокарды.
Все понимают, что ето не погром Кронштадтских лавок, все понимают прекрасно, что мы возстали за счастье народа, желая ему лучшей доли. Поняло и правительство и задумалось. Да сколько не думайте, а земли и воли дадите!
Офицеры и те сочюствуют нам и говорят о нас с уважением. Мы мало сделали, но сделали всё, что мы могли, и пусть правительство знает, что скоро разчёт… Убивая и разстреливая нас, оно наживает сотни мстителей за каждую погибшую жизнь. Стонет Россия, стонет народ, но сильнее стона раздаётся крик мести народной.
Преступное правительство смело вешает, режет и разстреливает, думая етими мерами уничтожить ненавистную ему крамолу.
Нет! Мы не боимся, мы шли за правое дело, с улыбкой мы пойдём на казнь. Мы смеёмся над безсилием наших палачей. Из 2236 человек едва-едва набрали виновных к смерти 19 человек. Допрос пришлось вести с револьверами в руках: 2000 свидетелей было со стороны защиты и только 198 со стороны прокурора, из которых многие говорили суть дела, не называя фамилии. Судьи терялись, не находя концов, и кончили тем, что набрали число, но не нашли нужных виновников. Вся Россия виновата! Вот где виновные! Не виноваты только богачи и министры… [8об]
Отец делит голодный крик вместе с последним куском хлеба между детьми. Кто может не болеть душой, глядя, как голодная мать полуизсохшей грудью кормит сына! Корми, корми, болезная! Готовь сына на службу вампиру-царю! Корми на борьбу с вампирами, сосущими кровь народную!
Скоро, скоро поведут нас на казнь, последния часы доживаем, но много ещё в екипажах оставили мы крамолы, не вернуть убийце утерянной власти. Казнями не успокоишь народ.
Мстите за нас, борцы! Бейте насмерть за землю и волю! Скоро настанет радостный день!
Убийцы ночью разстреливают нас. Бьют барабаны, трубят горнисты, чтобы не слышны были стоны. Мешками головы покрывают, чтобы невидно было мук наших. Жирныя попы с крестами приходят благословить нас… Прочь! Подлые соучастники убийства! Ваши руки в крови! Христос не велел убивать!
Прощайте! Прощайте!
Отомстите за нас! Матери, благословляйте детей на борьбу с царём! Братья, мстите за нас! Соединяйтесь дружней на великое дело! Сбросьте оковы правительства! Довольно рабских цепей! Долой самодержавие! Долой царя! Да здравствует свобода всему русскому народу!
1906 года, 18 сентября в 9 часов вечера на другой день после об"явления смертнаго приговора.
Матрос Николай Комарницкий. [9]
ЦАРСКИЕ ГОСТИ
Трупы блуждают в морской ширине,
Волны несут их немыя.
Связаны руки локтями к спине,
Лица покрыты мешками смолёными…
Чёрною кровью запачкан мундир…
Это матросы Кронштадтские:
Сердца им пули пробили солдатские,
В воду их бросить велел командир.
В сером тумане кайма берегов
Низкой грядою рисуется;
Там – над водою спокойно красуется
Царский дворец – Петергов.
Где же ты, царь? Покажись, выходи
К нам из-под крепкой охраны!
Видишь, какия кровавыя раны
В каждой зияют груди?
Полно! Не бойся! Ведь ты нам "отец",
Мы – твои верныя дети.
Хлеба просили… Ты дал нам свинец,
Были нам лаской родительской… плети!
Пусть мы разстреляны, в воду мы брошены,
Будем присягу хранить до конца.
Снова на службу пришли мы непрошены,
Стражу пришли мы нести у дворца.
Поступью мерной взойдём на крыльцо,
В пышную спальну войдём мы дозором,
Будем глядеть тебе молча в лицо
Мёртвым невидящим взором.
Будем к постели твоей простирать
Мокрыя длинныя синия руки;
Будем разсказывать смертныя муки,
Слушай прилежно, учись умирать. [9об]
Целую ночь не уйдём мы с поста,
Близко мы встали лицом к изголовью;
Нашей застывшей чорною кровью
Знак мы положим тебе на уста.
Будем к тебе приходить каждый день,
Те же вести неотвязныя речи;
Мы тебе саван наденем на плечи,
Ты на порфиру наш саван надень!
Трупы плывут через финский залив,
Серым туманом повитыя,
Царь Николай, выходи на призыв
С мёртвой беседовать свитой!
РЕКВИЕМ
Вечная память сражённым в борьбе
Дикой бездушною силой.
Могучи и слиты поём мы для всех
В сумраке жизни унылой.
Пусть сторожит нас насилия тьма,
Честных она не пугает.
Умер светильник, могила нема,
Подвиг живёт и сияет.
Скорбныя головы низко склоняя,
Братья, сомкнитесь у гробв.
Пусть не коснётся, оружьем звеня,
Праха священного злоба.
Песню свободы споём мы ему,
Справивши братскую тризну.
Цепи и пули страшны лишь тому,
Кто не страдал за отчизну.
Тише идите за гробом бойца,
Был он убит палачами,
Тернии злые святого венца
Блещут святыми лучами. [10]
Тесно сомкнитесь в незыблемый строй;
Гроб мы проводим к могиле.
Умер не тот, что сражён как герой,
Умерли те, что сразили.
(от настоящей книжки ещё один обрывок листка сочинённаго стихотворения, но в пополнении стихотворения прошу вас, а я опишу, что нашёл только в целости)
Море в ярости стонало,
Волны бешено рвались,
Волны знали, море знало,
Что спускалось тихо в низ.
Там в мешках лежат зашиты
Трупы юных моряков;
Были пред зарёй убиты
Девятнадцать удальцов.
Море видело, косою
Шли спокойно моряки
С песней звучной боевою…
Вкруг солдатские штыки.
Братья братьев привязали
Крепко накрепко к столбам…
Братья братьев разстреляли,
Ужас веял по волнам.
Небо сразу побледнело,
Люди торопились скрыть
Ими сделанное дело –
Трупы в море отпустить.
Настоящую книжку переписывал гр. села Черемисскаго Екатеринбургскаго уезда и Губернии Иван Степанов Половинкин [10об]
ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕПИСЧИКА
Настоящая книжка, вероятно, была составлена товарищами погибших за правое дело матросами и крепко хранилась в царствование деспотов и паразитов последняго времени. Как только вспыхнула революция, она была послана в село Черемисское. Её передали родителям одного из разстрелянных героев матросов – Алексея Даниловича Кукарцева, который являлся близким мне другом в молодости. И мать погибшаго своего сына хранила ету книжку, как хранила его самого ещё малюткой. Поетому я, узнавши о етой книжке и прочитав её, нашёл нужным переписать. Знаю, что мать погибшаго Кукарцева не согласится её лишиться, услать таковую для перепечатки, да признаться, и мы сами дорожим ей как подлинником или точным свидетельством всего етого происшедшаго зверства и ужаса в Кронштадте, произведённаго палачами над нашими товарищами.
И. Половинкин
Правильность изложеннаго и действительность прошлаго [*зачёркнуто "происшедшаго"] подтверждаем и подписи И.С. Половинкина
Черемисский Волостной К-т Партии
Председатель К-та Ив.[Маринин]
Секретарь
И Черемисский Вол. Исполком
Председатель Вол. Исполкома [11]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.173.Л.1-11.
Фото из статьи «Белый террор» в Кронштадте в 1906 году с сайта тарасовцев
№115
Бойня
Казнь 19 матросов за участие в Кронштадском восстании 906 года.
В дни революции матери одного из расстрелянных матросов была прислана такая рукописная тетрадка, которая была скопирована товарищем расстрелянного матроса Кукарцева. Подлинность засвидетельствована Волисполкомом. [1]
Бойня
Казнь 19 матросов за участие в возстании в Кронштате 1906 года.
Несмотря на осень, день был тёплый и ясный. Солнце склонялось к закату, погружая косые лучи свои в воды Финскаго залива. Свежий приморский воздух жадно вдыхался грудью.
Около Ораниванбаумской пристани стоял пассажирский пароход. Через несколько минут он должен был отчалить от берега и направится в Кронштадт. У билетной кассы уже вытянулся ряд спешивших пассажиров. По пристани бродили любопытствующие и провожающие своих знакомых. Присутствовал здесь и неизбежный вездесущий жандарм; тихо позвякивая шпорами, он прохаживался взад и вперёд, прислушиваясь к разговору и время от времени окидывая публику пытливым подозрительным взором.
Внезапно раздавшияся перед самым отходом громкия восклицания привлекли всеобщее внимание: из города к пролётам, спускаясь с горы, направлялась группа матросов. Они вели под руки своего товарища, кричавшаго и по видимому вырывавшагося из их рук. Изступленый голос его странно необычно поражал слух:
– Ироды! Что вы сделали со мною? Вы сгубили мою душу! – неизвестно к кому обращаясь, прокричал матрос из группы, когда последняя подошла к пристани.
Средняго роста, широкоплечий, но с худым лицом, искажённым глубоким страданием, он дико вращал глазами, выражавшим ужас и отчаяние. Руки были скручены назад и связаны полотенцем. Кусая до крови губы, он рвался из рук и упирался, но его крепко держали четыре человека.
– Православныя! – продолжал кричать связанный. – Я – убийца!… Я пролил кровь своего брата, стал хуже Каина…
Вся публика собралась вокруг матросов, мешая им пройти на пароход. Каждый спешил узнать, в чём дело.
– Боже мой! Что ето с ним случилось?
– Разве не видите, что сумасшедшего ведут! – властно пробасил жандарм, расчищая дорогу к трапу. [2]
Матросы кое-как втащили товарища на пароход и, положив его на палубу, связали ему ноги. Он, ударяясь о палубу головой, напрягал все силы, чтобы подняться и неистово вопил – то кого-то проклиная, то раскаиваясь в своём преступлении. А сопровождавшие стояли возле, с тоской и недоумением поглядывая кругом.
Сюда же подошёл и морской офицер – молодой мичман, выхоленный, с гладко выбритым лицом и тупым подбородком.
– Куда вы его отправляете? – показывая рукой на лежащего матроса, спросил он у квартирмейстера, назначенного за старшаго над сопровождавшими.
– В госпиталь, ваше-бродь! – ответил тот, приложив руку к фуражке.
– Что с ним?
– Так точно из ума вышел, ваше-бродь! Что уже теперь другой. Третьеводни тоже одного отправили. Тот всё молчал да вниз глядел, ровно столбняк на него напал. Тоже можно сказать, что и ещё будут полуумные.
– Как так? Почему?
– Да так уж оно должно быть. Все стрелки на людей стали непохожи. От еды отстали. Почернели. Ничего не говорят, точно язык откусили. А смотрят так страшно, из подлобья. Ажно жутко стало в роте.
– Да ты говори толком, что случилось! – повышая голос, крикнул на него мичман, всё ещё не понимая матроса.
– Я и то говорю, ваше-бродь! Подействовало ето на них здорово. Недели полторы назад ето было: матросов они разстреливали.
Офицер вдруг вздрогнул и смутился. Не сказав больше ни слова, он круто повернулся и зашагал торопливо к каютам перваго класса.
Между тем "умалишённый", обводя глазами толпившихся около него людей, не переставал кричать:
– За что я в них стрелял? За что убивал?… А потом в упор… прямо в живот… Убейте меня…
Матросы, не зная, что с ним делать дальше, застенчиво переглядывались и неуклюже топтались на месте. Лица их были хмуры и бледны. Повидимому они чювствовали себя неловко.
– Вот оно, братцы, что значит убийство-то! – задумчиво заговорил из них один и робко взглянул на квартирмейстера.
– Ну нечё зря болтать! – прервал его тот. – Знаешь, что за ето ныне бывает.
В ето время пароход гулко заревел и, шумно захлопав колёсами об воду, начал отваливать от берега. Ещё минут, и он уже был в ходу. Оставшиеся на берегу люди ещё долго с недоумением смотрели [2об] на удалявшийся пароход, который, бурля и волнуя сверкавшую гладь воды, всё больше и больше увеличивал ход.
То, что так угнетающе подействовало на стрелковую роту, произошло в Кронштате на форту №6. Там в ночь на 23 сентября 1906 года назначена была смертная казнь 19 матросов, осуждённых военным судом. Их вина была в том, что они были героями, борцами за свободу народа. Они не могли равнодушно смотреть на страдания родины – и возстали с оружием в руках.
"Мы хорошо знали", – писал потом один из участников етого возстания, матрос Николай Егоров ("Былое" №8, заграничное издание), – "что народ с тревогой и волнением смотрит в нашу сторону, в сторону армии и флота. Мы хорошо понимали, что наши пушки и штыки мешают ему сокрушить в конец самодержавное правительство. Было обидно и тяжело сознавать ето. Само собою хотелось повернуть наше оружие против обчаго врага нашего и всего народа… Мы загадывали, как сломить всё старое устройство, чтобы вместо него построить новую счастливую жизнь, завоевать её всему народу…"
Матросы давно уже задумывали подняться, обсуждали план возстания, сговариваясь. Когда они узнали о том, что царь обманул самыя заветныя ожидания народа, разогнав первую государственную думу, сердца их наполнились негодованием и жаждой мщения за поругание представителей народа.
Пришло затем известие о возстании солдат в Свеаборге. Кронштадцы решили, что дольше ждать нельзя. Возстание произошло в ночь с 19-го на 20-е июня. Расчёты возставших матросов и минёров на то, что другия войсковыя частим помогут, не оправдались. Они надеялись, что к ним присоединится Енисейский полк, но енисейцы не только не присоединились, а ещё участвовали в подавлении возстания, стреляя по матросам.
Возставшие были побеждены. Началась жестокая расправа. Царь и его приспешники освирепели и решили безпощадно покарать побеждённых борцов за свободу народа.
Назначен был военный суд, который и осудил на смерть 19 матросов. [3]
Имена казнённых матросов:
1. Карагодов Иван Ивановичь, 2-го фл.экип., призыва 1902 г., Астраханской губ. Царёвскаго уезда Владимирской волости и обчества.
2. Красненков Иван Ивановичь, 2-го эк., призыва 1906 г., Московской губ. Подольскаго уез., Дубровицкой волости, дер. Троицкая.
3. Москаев Иван Ивановичь, 3-го эк., призыва 1905 г., Тамбовской губ., Темниковскаго уез., Теньгушевской волости, дер. Баевой.
4. Севастьянов Михаил Ивановичь, 3-го эк., призыва 1902 г., Симбирской губ., Алатырскаго уез., село Порецкое.
5. Коротчик Радион Петовичь, 4-го эк., призыва 1902 г., Могилёвской губ., Рогачскаго уез., Кошелевской волости, дер. Кострицы.
6. Кукарцев Алексей Даниловичь, 5-го эк., призыва 1902 г., Пермской губ., Екатеринб. уезда, Черемисской волости и села.
7. Востриков Михаил Ефимовичь, 5-го эк., призыва 1905 г., Тульской губ., Одоевскаго уез., Ивицкой вол., села Левенскаго.
8. Ковальчюк Феодосий Львовичь, 5-го эк., призыва 1905 г., Волынской губ., Староконстантиновскаго уезда, Маначинской волости, село Радиевка.
9. Комарницкий Николай Викентьевичь, 5-го эк., призыва 1904 г., город Ямполь Каменец-Подольской губ.
10. Юров Семён Петровичь, 11 экип., приз. 1905 г., Нижегородской губ., Сергачёвский уезд, Зверовской вол., село Смирново. [3об]
11. Лящюк Емельян Степановичь, 15 эк., приз 1906 г., Гроднецкой губ., Бресткаго у., Лыщицкой вол., деревни Морозовичи.
12. Голованов Фёдор Касьяновичь, 10 эк., приз. 1902 г., Московской г., Верейскаго у., Смолинской вол., село Слепушкино.
13. Кузнецов Андриан Матвеевичь, 10 эк., приз. 1902 г., Московской г., Верейскаго у., Шелковской вол., дер. Шелковки.
14. Лицицкий Ефим Степанович, 10 эк., 1902 г., Воронежской губ., Бугучарскаго у., Калачеевской вол., слобода Калача.
15. Глебко Тимофей Лукичь, 20 эк., приз. 1903 г., Минской губ., Новогрудскаго уез., Нечневичской вол., дер. Хоростицы.
16. Крашенинников Пётр Петровичь, 20 эк., приз. 1906 г., Тверской губ., Кашинскаго уез., Васьянской вол., дер. Новое Батырово.
17. Зендриков Семён Трофимовичь, 20 эк., приз. 1902 г., Московской губ., Серпуховскаго уезда, город Серпухов.
18. Новожилов Павел Ивановичь, 20 эк., приз. 1903 г., Нижегородской г., Нижегородскаго уезда, Доскинской вол., дер. Бурцево.
19. Никитин Димитрий Семёновичь, фельдшер учебно-артилерийскаго отряда, приз. 1902 г., город Павловск.
***
Было ещё темно. Форт, погруженный в предразсветный сумрак, казался издали спящей горной громадой; кой-где только виднелись редкие огоньки. Здания крепости, немыя свидетели того, что должно было здесь совершится, зловеще поднимались ввысь – холодныя, угрюмо тоскливыя… Из амбразур казематов сурово выглядывали пушки, зияя своими чёрными, как сатанинский взгляд, жерлами. Дул резкий порывистый ветер, по небу ползли тяжёлыя свинцовыя тучи, скрывая собой уже начавшие меркнуть редкия звёзды. Море глухо шумело. По временам большия волны со страшной силой набегали на каменныя глыбы крепости и, разбившись в мелкия брызги, с жалобным стоном убегали обратно слабыми струйками. [4]
Безнадёжностью и унынием веяло от всей этой картины.
На месте, назначенном для исполнения приговора "суда скораго, праваго и милостиваго" были уже вкопаны два столба в двадцати саженях друг от друга, а между ними протянута толстая верёвка на высоте половины человеческаго роста от земли. Сюда ещё за полтора часа до казни привели девятнадцать приговорённых к смерти матросов.
С гордо поднятыми головами и смелой уверенной поступью подошли они к роковому месту. Лишь редкие из них тревожно озирались вокруг, ища, вероятно, близких к сердцу людей.
Но напрасны были их поиски. Здесь стояли лишь чюжие вооружённые винтовками люди, которыя, вытянувшись в струнку и застыв неподвижно, были похожи на какия-то бездушныя изваяния. И всё кругом: мутное небо; море, подавленное густой серой мглою; угрюмые силуэты крепостных твердынь, черневшия во мраке; тёмная неподвижная громада людей, замершая в зловещем ожидании; слабое мерцание фонарей, дрожавшее на стали ружей – всё ето было так согласно, всё сливалось в одно очющение ужаса, смертельной тоски.
Но осуждённые были спокойны. На их лицах, едва озаряемых светом огня, не замечалось ни тени трусости, колебания и сомнения в правоте своего дела. Они мужественно и твёрдо ждали того, что было неотвратимо.
Их подвели к канату и поставили в один ряд. Перед ними выстроилась рота матросов – стрелков команды. Состоя из самых отсталых и забитых благодаря особому обучению людей, она, несомненно, могла лутше других выполнить предназначенную роль убийц. Но "на всякий случай" за стрелками [4об] матросами, чтобы они не отказались разстреливать своих товарищей, были поставлены несколько пехотных взводов, а позади всех пулемёты, у которых вместо "прислуги" (солдат) встали сами офицеры.
Долго, мучительно долго тянулось время, пока приготовлялись к кровавой расправе. Те, от кого зависела развязка, казалось, наслаждались мукой приговорённых к смерти людей.
Осуждённые были одеты по летнему, и холодный осенний ветер пронизывал их до костей. Между ними поднялся ропот:
– Долго-ли вы будите нас мучить? – слышались голоса, дрожавшие злобой и негодованием. – Прикончите нас скорее!…
А между тем на дворе уже забрезжил утренний разсвет, разгоняя сумрак ночи.
Наконец, приступили к чтению смертнаго приговора. Но едва раздались первыя слова, как заглушая их вдруг поднялся и задрожал густыми стройными звуками печальный величественный мотив:
Мы жертвою пали в борьбе роковой
Любви беззаветной к народу…
Стрелки, услышав это и выйди из оцепенения, внезапно всколыхнулись, точно по сердцу каждаго из них чем-то больно резнуло. Мрачныя лица их судорожно передёрнулись. Некоторые из них уныло смотрели на тех, кого они через некоторое время, исполняя волю всевластных душителей свободы, должны будут уничтожить.
А обречённыя, изливая в етой песне всю свою скорбь и муку, продолжали петь.
Мы отдали всё, что могли, за него –
И жизнь свою, честь и свободу… [5]
Скорбные звуки лились плавно и печально. Но по временам голоса поющих сливались в один грозно-рыдающий напев, который нёсся над необ"ятной морской ширью куда-то вдаль, точно его подхватывал ветер. Казалось, что ето вырвались из тяжёлых оков мятущияся человеческия души и, горестно рыдая, возносясь к самому всевышнему, чтобы поведать ему обо всех несправедливостях, какия творятся на земле.
Приговор так и не был окончен: начальство заметило – настроение стрелков матросов и остальных солдат становилось всё тревожнее, поетому поторопилось покончить с обречёнными.
К ним подошёл священник, чтобы дать им своё утешение и благословение, но за исключением двух человек все решительно отказались от его услуг.
– Лутше, батя, обратитесь с наставлением к тем, кто залили кровью всю нашу страну, – посоветовал ему один из осуждённых.
Тогда их начали привязывать к канату и надевать им на головы небольшие мешки. Это дело приказали выполнить десяти кочегарам, присланным сюда из 19 флотскаго экипажа специально для погребения казнённых. В просьбе осуждённых оставить глаза открытыми было отказано.
– Не могу-с. Это было бы против закона, – был ответ.
– Да разве этих скорпионов можно о чём-нибудь просить? – произнёс кто-то из осуждённых.
– Молчать, подлец!
– Чего молчать! – продолжал тот же голос. – Ведь всё равно две жизни не отнимешь!
– Долго ли вы будите с этими негодяями возиться? Хотите, что и вас я поставил рядом с ними?
Кочегары заторопились. На лицах их замечались растерянность, руки дрожали.
– Боритесь, товарищи, до конца, пока не уничтожите всех народных злодеев! – говорили одни из осуждённых.
– Выручайте наш бедный измученный народ! – прибавляли другие. [5об]
На крайнем левом фланге под крики офицера разыгралась потрясающая сцена: кочегарный унтер-офицер узнал в осуждённом, которого он собирался привязать к канату, своего земляка-односельчанина.
– О господи! Да что ж это такое!… Свиделись-то где… Да как же это… – бормотал унтер, взволновавшись.
– Воронов! Дорогой мой! — тихо произнёс тот, обращаясь к кочегару. – Передай обо мне всё моим родным. Скажи им, что я умер за правду, за справедливость. Поцелуй за меня моего сынишку. Мой завет ему такой: пусть он будет таким же, каким был его отец…
– Всё, брат, передам! – захлёбываясь слезами, успел ответить Воронов, и он, едва держась на ногах, отошёл в сторону, не будучи в состоянии нечего больше делать.
Привязывание было кончено.
– Па-а-альба ротой!
Стрелки, колебля фронт, засуетились. Неровно, торопливо загремели затворы. Послышался отвратительный лязг железа. Казалось, это перед осуждёнными предстала сама смерть – страшная и безпощадная, и, ожидая своей добычи, с жадностью защёлкала своими всепожирающими челюстями. Конец приближался…
Осуждённые, почювствовав, вероятно, весь ужас загробной тьмы, невольно содрогнулись.
– Долой тиранов! Да здравствует свобода! – вдруг громко и отчётливо произнёс один из них. Это дерзновенный крик, вырвавшийся из груди несчастнаго, воодушевил остальных.
– Ура! Ура! – дружно подхватили другие, внезапно охваченные чювством предсмертнаго воодушевления, и в их голосах слышалось что-то мочное и грозное, чювствовалась несокрушимая пламенная вера в то, что начатое ими дело не погибнет, что их смерть найдёт отклик в сердцах сто миллионнаго народа, [6] и он в гневе своём, как ураган, низвергнет в прах всё пошлое, грязное, низкое, злое.
– Рро-о-ота!
Приподнялась, но тотчас же заколыхалась неровная линия штыков. Волнение стрелков, дошедшее до высшаго напряжения, мешало им целиться. Многие из них дрожали. Другие зажмурились, чтобы не видеть, как их жертвы, пронзённые пулями, рухнут на землю.
– Ну, стрелки, если вы не сумели быть борцами за правду, то будьте же хоть хорошими палачами! – крикнул один из тех, на которых уже были направлены дула винтовок. – Цельтесь вернее! Стреляйте прямо в грудь!…
– Пли!
Раздались неровные, без порядочные выстрелы. Залп оказался недружным, "сорванным".
Произошло нечто невообразимое. Два или три человека были убиты наповал, некоторые только ранены в живот, грудь, ноги; другие же остались невредимы. Но первые, падая и натягивая книзу канат, увлекли за собой остальных. На земле образовалась барахтающаяся и извивающаяся куча человеческих тел. Легко раненные, обливаясь кровью, подпрыгивали, вертелись вокруг каната, делая конвульсивные движения. Те, которых не коснулись пули, в ужасе рвались в стороны, но тчётно, так как были крепко привязаны. Они вскакивали на ноги, спотыкались и падали снова. Слышались стоны, проклятия, дикия вопли.
Стрелкам было выдано только по два патрона. Офицер, командовавший ротой, приказал выпустить по второй, и последней, пуле. Но стрелки, растерявшись, целились плохо, стреляли наугад. Да и трудно было попасть в эти корчившияся и бьющияся тела. Душу раздирающие крики оставшихся в живых, стоны и ругательства смешались в какой-то страшный хор нечеловеческих звуков, [6об] словно воплощая в себе весь ужас совершаемаго злодеяния.
– Изверги! Живодёры! Будьте прокляты! – выделился чей-то хриплый голос.
— Боже! Где же твоя справедливость! – в отчаянии прокричал кто-то.
Снова выдали стрелкам патроны, и снова они зарядили винтовки. Началась трескотня ружейных выстрелов, длившаяся несколько минут. Теперь уже палили без всякой команды и с близкаго расстояния.
Но те, над которыми производилась эта зверская расправа, не умирали, точно они были неуязвимы. Они не переставали метаться, опрокидываться и корчиться в судорогах. Многие из них принимали мучительно-неестественныя позы: живые, дёргая канат, подбрасывали мёртвых, производя на окружающих такое впечатление, что из разстреливаемых будьто бы никто не был убит до смерти.
Тогда было приказано докончить их «врукопашную».
Ужас увеличился. Офицеры стояли бледныя, один не выдержал, ушёл за вал. Солдаты, застывшие, смотрели на страшное зрелище, оставаясь безмолвными. Никто из них не кинулся на защиту своих товарищей. Ни у кого не хватило даже смелости крикнуть громкое обличительное слово этой шайке "законных" разбойников, хотя большинство солдат смотрело на всё это с глубоким омерзением. Жалким трусам, забитым существам свойственны лишь вздохи, но не смелыя поступки.
Наконец, тела казнённых перестали корчиться. Замерли крики, смолкли и стоны. Приступили было к погребению, как вдруг из неподвижных трупов, застывших в вечном и таинственном сне, привстаёт одна окровавленная фигура и слабым дрожащим голосом произносит: [7]
– Братцы! Да как же я-то… Я ведь жив…
Подошёл шкура и выстрелил в упор…
Казненных стали складывать в большие мешки, которые должны были заменить собою гробы. Но их оказалось только десять штук. Лишь с трудом удалось втиснуть в них девятнадцать изувеченных трупов.
Когда всё было готово, то эти мешки, наполненные человеческим мясом, погрузили на пароход и отвезли за Толбухин маяк. Там, привязав к ним предварительно железные грузы, выбросили их за борт.
Волны разступились и скрыли в своих холодных и мрачных глубинах жертвы необузданнаго произвола.
Но словно стыдясь, что его делают участником непрощаемаго злодеяния, море через несколько дней прибило несколько мешков с трупами к берегу, как раз против царской дачи Александрии.
Бывший матрос А. Затёртый (Новиков)
Письма матросов, казнённых в Кронштадте 21 сентября 1906 г. по делу о возстании 19 іюля.
І.
Письмо дорогим родителям – батюшке моему Ивану Фёдоровичю и также равно маменьке моей Марии Кириловне от Ивана Ивановича Москаева.
Город Кронштадт. 17 (?) сентября 1906 года.
В первых строках моего письма, дорогия родители, уведомляю вас о том, что я пишу последнее письмо. Тятя и мама! Кланяюсь я вам по низкому поклону и [7об] желаю вам быть здоровыми. Кланяюсь дорогому братцу Тимофею Ивановичю. Сестрица, и супругу вашему Антону Андреевичу, и сестре Дарье "группой" всем кланяюсь по низкому поклону и желаю быть здоровым.
Дорогой тятя и мама! Дорогие брат и сестра! Последнее письмо пишу вам – больше не дождётесь от меня – прощайте… Сейчас разстреляют нас 20 (?) матросов… Прощайте, все родныя, товарищи! Больше не могу, рука не владеет…
Прощайте… Прощайте… Прощайте…
Иван Москаев.
ІІ.
1906 год. Сентября 17-го дня.
Здравствуйте! Последнее моё прощальное письмо, а я иду на смертную казнь через расстрел. Я пошёл не один – нас пошло 19 человек. Я погибаю не за шутки, я погибаю за народное дело. Мы добивались свободы всего народа, который страдает всю сою жизнь, как и вы. Вы тоже страдаете, но страдания должны скоро кончиться, должна скоро быть свобода, за которую я погибаю. Но если будет свобода, тогда узнаите, какая нам будет честь.
Нас сейчас провожают с честью. Нас губят палачи-офицеры, которые стоят за правительство.
5-го экипажа артил.квартирмейстер
Алексей Данилович Кукарцев [8]
ІІІ.
Товарищи! Остаётся несколько часов до разстрела. Все спокойны, мысль о скором переходе в вечность нас не пугает. У окна стоит часовой и плачет. Служащие со слезами на глазах приходят прощаться и просят на память ленточки и кокарды.
Все понимают, что ето не погром Кронштадтских лавок, все понимают прекрасно, что мы возстали за счастье народа, желая ему лучшей доли. Поняло и правительство и задумалось. Да сколько не думайте, а земли и воли дадите!
Офицеры и те сочюствуют нам и говорят о нас с уважением. Мы мало сделали, но сделали всё, что мы могли, и пусть правительство знает, что скоро разчёт… Убивая и разстреливая нас, оно наживает сотни мстителей за каждую погибшую жизнь. Стонет Россия, стонет народ, но сильнее стона раздаётся крик мести народной.
Преступное правительство смело вешает, режет и разстреливает, думая етими мерами уничтожить ненавистную ему крамолу.
Нет! Мы не боимся, мы шли за правое дело, с улыбкой мы пойдём на казнь. Мы смеёмся над безсилием наших палачей. Из 2236 человек едва-едва набрали виновных к смерти 19 человек. Допрос пришлось вести с револьверами в руках: 2000 свидетелей было со стороны защиты и только 198 со стороны прокурора, из которых многие говорили суть дела, не называя фамилии. Судьи терялись, не находя концов, и кончили тем, что набрали число, но не нашли нужных виновников. Вся Россия виновата! Вот где виновные! Не виноваты только богачи и министры… [8об]
Отец делит голодный крик вместе с последним куском хлеба между детьми. Кто может не болеть душой, глядя, как голодная мать полуизсохшей грудью кормит сына! Корми, корми, болезная! Готовь сына на службу вампиру-царю! Корми на борьбу с вампирами, сосущими кровь народную!
Скоро, скоро поведут нас на казнь, последния часы доживаем, но много ещё в екипажах оставили мы крамолы, не вернуть убийце утерянной власти. Казнями не успокоишь народ.
Мстите за нас, борцы! Бейте насмерть за землю и волю! Скоро настанет радостный день!
Убийцы ночью разстреливают нас. Бьют барабаны, трубят горнисты, чтобы не слышны были стоны. Мешками головы покрывают, чтобы невидно было мук наших. Жирныя попы с крестами приходят благословить нас… Прочь! Подлые соучастники убийства! Ваши руки в крови! Христос не велел убивать!
Прощайте! Прощайте!
Отомстите за нас! Матери, благословляйте детей на борьбу с царём! Братья, мстите за нас! Соединяйтесь дружней на великое дело! Сбросьте оковы правительства! Довольно рабских цепей! Долой самодержавие! Долой царя! Да здравствует свобода всему русскому народу!
1906 года, 18 сентября в 9 часов вечера на другой день после об"явления смертнаго приговора.
Матрос Николай Комарницкий. [9]
ЦАРСКИЕ ГОСТИ
Трупы блуждают в морской ширине,
Волны несут их немыя.
Связаны руки локтями к спине,
Лица покрыты мешками смолёными…
Чёрною кровью запачкан мундир…
Это матросы Кронштадтские:
Сердца им пули пробили солдатские,
В воду их бросить велел командир.
В сером тумане кайма берегов
Низкой грядою рисуется;
Там – над водою спокойно красуется
Царский дворец – Петергов.
Где же ты, царь? Покажись, выходи
К нам из-под крепкой охраны!
Видишь, какия кровавыя раны
В каждой зияют груди?
Полно! Не бойся! Ведь ты нам "отец",
Мы – твои верныя дети.
Хлеба просили… Ты дал нам свинец,
Были нам лаской родительской… плети!
Пусть мы разстреляны, в воду мы брошены,
Будем присягу хранить до конца.
Снова на службу пришли мы непрошены,
Стражу пришли мы нести у дворца.
Поступью мерной взойдём на крыльцо,
В пышную спальну войдём мы дозором,
Будем глядеть тебе молча в лицо
Мёртвым невидящим взором.
Будем к постели твоей простирать
Мокрыя длинныя синия руки;
Будем разсказывать смертныя муки,
Слушай прилежно, учись умирать. [9об]
Целую ночь не уйдём мы с поста,
Близко мы встали лицом к изголовью;
Нашей застывшей чорною кровью
Знак мы положим тебе на уста.
Будем к тебе приходить каждый день,
Те же вести неотвязныя речи;
Мы тебе саван наденем на плечи,
Ты на порфиру наш саван надень!
Трупы плывут через финский залив,
Серым туманом повитыя,
Царь Николай, выходи на призыв
С мёртвой беседовать свитой!
РЕКВИЕМ
Вечная память сражённым в борьбе
Дикой бездушною силой.
Могучи и слиты поём мы для всех
В сумраке жизни унылой.
Пусть сторожит нас насилия тьма,
Честных она не пугает.
Умер светильник, могила нема,
Подвиг живёт и сияет.
Скорбныя головы низко склоняя,
Братья, сомкнитесь у гробв.
Пусть не коснётся, оружьем звеня,
Праха священного злоба.
Песню свободы споём мы ему,
Справивши братскую тризну.
Цепи и пули страшны лишь тому,
Кто не страдал за отчизну.
Тише идите за гробом бойца,
Был он убит палачами,
Тернии злые святого венца
Блещут святыми лучами. [10]
Тесно сомкнитесь в незыблемый строй;
Гроб мы проводим к могиле.
Умер не тот, что сражён как герой,
Умерли те, что сразили.
(от настоящей книжки ещё один обрывок листка сочинённаго стихотворения, но в пополнении стихотворения прошу вас, а я опишу, что нашёл только в целости)
Море в ярости стонало,
Волны бешено рвались,
Волны знали, море знало,
Что спускалось тихо в низ.
Там в мешках лежат зашиты
Трупы юных моряков;
Были пред зарёй убиты
Девятнадцать удальцов.
Море видело, косою
Шли спокойно моряки
С песней звучной боевою…
Вкруг солдатские штыки.
Братья братьев привязали
Крепко накрепко к столбам…
Братья братьев разстреляли,
Ужас веял по волнам.
Небо сразу побледнело,
Люди торопились скрыть
Ими сделанное дело –
Трупы в море отпустить.
Настоящую книжку переписывал гр. села Черемисскаго Екатеринбургскаго уезда и Губернии Иван Степанов Половинкин [10об]
ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕПИСЧИКА
Настоящая книжка, вероятно, была составлена товарищами погибших за правое дело матросами и крепко хранилась в царствование деспотов и паразитов последняго времени. Как только вспыхнула революция, она была послана в село Черемисское. Её передали родителям одного из разстрелянных героев матросов – Алексея Даниловича Кукарцева, который являлся близким мне другом в молодости. И мать погибшаго своего сына хранила ету книжку, как хранила его самого ещё малюткой. Поетому я, узнавши о етой книжке и прочитав её, нашёл нужным переписать. Знаю, что мать погибшаго Кукарцева не согласится её лишиться, услать таковую для перепечатки, да признаться, и мы сами дорожим ей как подлинником или точным свидетельством всего етого происшедшаго зверства и ужаса в Кронштадте, произведённаго палачами над нашими товарищами.
И. Половинкин
Правильность изложеннаго и действительность прошлаго [*зачёркнуто "происшедшаго"] подтверждаем и подписи И.С. Половинкина
Черемисский Волостной К-т Партии
Председатель К-та Ив.[Маринин]
Секретарь
И Черемисский Вол. Исполком
Председатель Вол. Исполкома [11]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.173.Л.1-11.
Фото из статьи «Белый террор» в Кронштадте в 1906 году с сайта тарасовцев