Вечер воспоминаний при райсовете ВИЗа. 03/VII-1929. Ваганова, Десятова, Боброва
ВЕЧЕР ВОСПОМИНАНИЙ ПРИ РАЙСОВЕТЕ ВЕРХ-ИСЕТСКОГО ЗАВОДА.
3-го ИЮЛЯ 1929 года.
КАТАЕВ
ВАГАНОВА. (муж расстрелян белыми). Мой муж был добровольцем. Когда он отступал, то даже со мной не простился, чтобы не безпокоить. Мамаша же ушла его провожать, а потом приходит и говорит, что Василий уехал. Я обиделась, что он ничего не сказал. Потом слышу, поезд едет из В…, отступает наша красная армия, и у меня сердце забилось. Думаю: "Наверное, убили моего Васю".
На другой день утром часом в 5 приходит мой муж с братом, а я в это время выхожу из огорода: "Вася, ты жив ещё!" – и руки у меня опустились. Я в это время самовар поставила, сварила свежую картошку, чтобы накормить гостя. [37]
Вася сказал:
– Сходи за Рыбаковым, надо вернуться, – он не шёл.
Деверь говорит:
– Куда мы пойдем, если здесь застанут – не ладно, пойдём – можем под огонь попасть.
Мы сидим, разговариваем, я нет, нет, да заплачу, а муж говорит: "Не оплакивай".
В 5-6 час. муж пошёл в баню, наган и винтовку около бани положил. Я за водой пошла. Иду с водой, вижу – два чеха на лошадях едут. Я не знаю, куда деться. Мать отворяла ворота, они стучались. Спрашивают про мужа и про деверя
– Где они?
– Нет дома, ищите.
Они повернулись и уехали. Мне бы бежать надо, но я словно остолбенела. Потом вдруг возвращаются снова: кто-то, видно, донёс.
– Ты что, старая, врёшь – они дома.
Васю в одной рубашке, так и взяли.
Я плачу:
– Тебя растреляют.
А Вася говорит:
– Не оплакивай живого.
Тут Конерков Колька и 2 чеха было, Кузнецов стоит. [38] А тут мой Вася в средине и деверь говорит: "Покурить бы надо".
А мне хоть тогда и было 24 года, а умом, как ребёнок, ничего не пойму, не догадаюсь. Я принесла табак и бумагу и говорю: "До свиданья, Вася". Он всё время в лице меняется, то белый, то чёрный делается.
Потом их повели в лес и там расстреляли. Васю расстреляли разрывной пулей в спину. Он был очень сильный, приподнялся на логтях, тогда ему вторую пулю впустили в щеку. А деверю прямо в голову, и череп слетел.
Когда их расстреляли, народ радуется и кричит: "Её тоже расстрелять надо". А я всё-таки боюсь расстрела, нанимаю лошадь, но никто не едет. Всё-таки кто-то согласился, и я поехала посмотреть Васю. Приезжаю и никак не могу узнать его. А мне говорят: "Вот это твой Василий Степанович".
Кое как собрали их, обмыли и похоронили. Как раз в то время ещё не было никаких штабов, ничего, а они делали первые разведки. Волчихин их отпевать не пошёл, потому что, дескать, они от бога отстали. Потом какой-то попишка пришёл, всё-таки отпел. Некоторые же говорили, что надо их выкопать и унести в помойную яму.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: А кто показывал, как Удилова расстреляли?
ВАГАНОВА: Это Карлушиха говорила. Она сейчас живёт рядом со мной, и у меня сердце холодеет с ней говорить. Ванька Карлушев, когда мать продала дом, свидетелем был и мою подпись не потребовал, потом, после того, как убили мужа, у нас был 4 раза обыск. Были от мужа шашки, так и их в гряды затолкала, а пули бросила в уборную. [39]
СОВКОВ
ДЕСЯТОВА. Когда стали отступать красные, сын был ещё в заводе, всё свистки давал. Я говорю:
– Гриша, что ты там делаешь, иди скорей.
А он всё дает и даёт свистки, даёт последний свисток и кричит:
– Товарищи, не оставайтесь, Вас здесь всех разстреляют.
Затем он уехал, пришли белые. Вскоре пришли к нам чехи, сначала к Бобылёвой, потом к нам. Народу собралось много.
У нас зять привёз кошёву худую какую-то, мы с хозяйкой, с Чадихой, не пускали, говорили, ни за что пострадаем, а он привёз да поставил. Запрягли моего старика в телегу и заставили везти, [48] а один человек и говорит: "Зачем над стариком издеваться? Оставьте его в покое".
Андрей же Коптяков забирает хомут новый и уводит лошадь со всей упряжью, а ему кричат вслед:
– Андрейка, черезсидельник остался.
А Мишка Логинов стоит и говорит:
– Всех надо переубивать, чтобы духу не было.
Меня увели и посадили, а кто-то говорит: "Оставьте старика, куда его".
У меня же муж работать на заводе до 2-х часов, и я отправилась грести и думаю,что когда муж управиться, то тоже приедет на покос. Меня начал притягивать староста Дьяков: "Надо расстрелять её". Меня начали допрашивать, куда я ходила сегодня. Я им говорю, что на покос ходила. Они не верят и говорят: "Есть носила красно…". Я не знаю, что со мной было дальше.
Потом Романову и Боброву водили на допрос, и мы думаем смерть – так смерть. Сидим все и ревём. Две девки Артёмовых тоже ревут, мою дочь тоже посадили.
Три дня мы просидели, приходим в штаб, а Мясников говорит:
– К Вам мытницы мыть не идут. Дать им раз пять.
А я ему говорю:
– А если тебе раз пять, тогда что.
Ну, тогда они замолчали. А мать Логинова говорит:
– Выдерните ей серёжки из ушей, ведь сережки-то буржуйские.
Я же водилась в одном доме с ребятами, и мне их подарили, и говорю ей:
– Что же ты красных ругала, а пособие за сына пришла получать. [49]
– Молчите, краснодырики, Вас всех истребить надо.
В лавку приду – измываются, с ревом уйдёшь.
БОБРОВА. (Романова) (Муж разстрелен белыми).
Бобров был добровольцем в Красной Гвардии, он ушёл вместе с отступающими войсками. У меня дома было не прибрано, я начала скорей всё убирать, боялась, что придут с обыском. Ермаков говорил, чтоб духу не было. Я отправила ребят к брату.
Под станцией Палкино разбило поезд, 50 человек бежали.
Вечером мы сидим с Гаврилом Ивановичем и с его женой Матрёной Дмитревной, вдруг она говорит:
– Красножопик бежит.
Я смотрю – правда идёт.
– Зачем ты, Гриша, идёшь? – спрашиваю его.
– Дай скорее штатскую маломальскую оденёжку и кусок хлеба, я быстро убегу.
Я даю ему хлеб, а Матрёна говорит:
– Что даешь хлеб красножопику, не вздумай куда его ещё спрятать.
– Что за горе, – говорю я.
Я махнула рукой, дала ему знать, чтобы он отошёл, а сама Матрёну увела в комнату. Он во дворе быстро спрятался в дрова. Я подошла и тихонько с ним разговариваю, он говорит:
– Залож меня в поленницу, а ночью я потихоничку убегу, дай только кусок хлеба, больше ничего не надо. [50]
Она ушла, я прибежала, собрала дрова и его спрятала. Потом Матрёна прибежала и спрашивает:
– Где Григорий?
– Не знаю, куда он ушёл.
– Если ты спрятала, мы тебя прямо под арест посадим.
– Ну что и посадите, если найдёте.
Она убежала в улицу, а я говорю Григорию:
– Слышишь, что она говорила. Давай, иди под крыльцо, там есть небольшое отверстие.
Я дала ему подушку и платок, он залез туда клубочком, и я забросала его мусором.
Потом Матрёна опять прибегает и спрашивает:
– Чехи уже близко, где твой Григорий?
Я говорю, что он убежал. Она везде стала смотреть, обошла все бороздки на огороде и говорит: "Никуда не уйдёт". Потом она стала всячески ругаться, что всех красноармейцев и красноармеек надо поубивать, потом бежит девчёнка и говорит: "Где у тебя Григорий, куда он ушёл?" Только она спросила, и мы слышим кашель. Верно, ему стало муторно от пыли, и он закашлял.
– Вот он, под крыльцом спрятался. Давайте искать.
Ну, поискали, поискали, но найти не могли.
Потом хозяин Лупанов пришел, за ним Матрёшка и никуда от себя не отпускают. Тут же был Логинов, Водовозов, Павел Рудаков и все кричат: "Скорее берите". Любили чай с сахаром пить и т.п., как будто бы они сами голодом жили.
Потом нагрянули чехи и спрашивают меня:
– Где твой муж?
Наставили на меня штыки. Потом приходили штыки, домой приходили и дома искали. Матрёшка мне просто ходу не давала. И он никак не мог убежать. [51]
– Давайте, ищите.
Меня повели в баню, в огород, все борозды осмотрели, нигде не нашли.
– Под крыльцом посмотрите, – говорит Матрёна.
Коптяков лазил, не мог найти.
– Вот откройте эту дощечку, – указывает Матрёна.
Открыли, а он как раз тут и сидит. Взяли его, арестовали, увели.
Дня через два меня арестовали, я высидела 21 день. Тут были Лупова, Ольга Артёмова, Елизарова, потом в штаб перевели, к коменданту увели. Была я вместе с Сумиловой.
Тут был Банных, меня вызвал и говорит:
– Если ты согласишься со мной … – выпущу.
Я не согласилась, Сумилова согласилась, её скорее выпустили, а меня ещё трое суток продержали.
Я бы не сказала – бить не били, а насиловать насиловали. [52]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.31.Л.37-39, 48-52.
Верх-Исетск
3-го ИЮЛЯ 1929 года.
КАТАЕВ
ВАГАНОВА. (муж расстрелян белыми). Мой муж был добровольцем. Когда он отступал, то даже со мной не простился, чтобы не безпокоить. Мамаша же ушла его провожать, а потом приходит и говорит, что Василий уехал. Я обиделась, что он ничего не сказал. Потом слышу, поезд едет из В…, отступает наша красная армия, и у меня сердце забилось. Думаю: "Наверное, убили моего Васю".
На другой день утром часом в 5 приходит мой муж с братом, а я в это время выхожу из огорода: "Вася, ты жив ещё!" – и руки у меня опустились. Я в это время самовар поставила, сварила свежую картошку, чтобы накормить гостя. [37]
Вася сказал:
– Сходи за Рыбаковым, надо вернуться, – он не шёл.
Деверь говорит:
– Куда мы пойдем, если здесь застанут – не ладно, пойдём – можем под огонь попасть.
Мы сидим, разговариваем, я нет, нет, да заплачу, а муж говорит: "Не оплакивай".
В 5-6 час. муж пошёл в баню, наган и винтовку около бани положил. Я за водой пошла. Иду с водой, вижу – два чеха на лошадях едут. Я не знаю, куда деться. Мать отворяла ворота, они стучались. Спрашивают про мужа и про деверя
– Где они?
– Нет дома, ищите.
Они повернулись и уехали. Мне бы бежать надо, но я словно остолбенела. Потом вдруг возвращаются снова: кто-то, видно, донёс.
– Ты что, старая, врёшь – они дома.
Васю в одной рубашке, так и взяли.
Я плачу:
– Тебя растреляют.
А Вася говорит:
– Не оплакивай живого.
Тут Конерков Колька и 2 чеха было, Кузнецов стоит. [38] А тут мой Вася в средине и деверь говорит: "Покурить бы надо".
А мне хоть тогда и было 24 года, а умом, как ребёнок, ничего не пойму, не догадаюсь. Я принесла табак и бумагу и говорю: "До свиданья, Вася". Он всё время в лице меняется, то белый, то чёрный делается.
Потом их повели в лес и там расстреляли. Васю расстреляли разрывной пулей в спину. Он был очень сильный, приподнялся на логтях, тогда ему вторую пулю впустили в щеку. А деверю прямо в голову, и череп слетел.
Когда их расстреляли, народ радуется и кричит: "Её тоже расстрелять надо". А я всё-таки боюсь расстрела, нанимаю лошадь, но никто не едет. Всё-таки кто-то согласился, и я поехала посмотреть Васю. Приезжаю и никак не могу узнать его. А мне говорят: "Вот это твой Василий Степанович".
Кое как собрали их, обмыли и похоронили. Как раз в то время ещё не было никаких штабов, ничего, а они делали первые разведки. Волчихин их отпевать не пошёл, потому что, дескать, они от бога отстали. Потом какой-то попишка пришёл, всё-таки отпел. Некоторые же говорили, что надо их выкопать и унести в помойную яму.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: А кто показывал, как Удилова расстреляли?
ВАГАНОВА: Это Карлушиха говорила. Она сейчас живёт рядом со мной, и у меня сердце холодеет с ней говорить. Ванька Карлушев, когда мать продала дом, свидетелем был и мою подпись не потребовал, потом, после того, как убили мужа, у нас был 4 раза обыск. Были от мужа шашки, так и их в гряды затолкала, а пули бросила в уборную. [39]
СОВКОВ
ДЕСЯТОВА. Когда стали отступать красные, сын был ещё в заводе, всё свистки давал. Я говорю:
– Гриша, что ты там делаешь, иди скорей.
А он всё дает и даёт свистки, даёт последний свисток и кричит:
– Товарищи, не оставайтесь, Вас здесь всех разстреляют.
Затем он уехал, пришли белые. Вскоре пришли к нам чехи, сначала к Бобылёвой, потом к нам. Народу собралось много.
У нас зять привёз кошёву худую какую-то, мы с хозяйкой, с Чадихой, не пускали, говорили, ни за что пострадаем, а он привёз да поставил. Запрягли моего старика в телегу и заставили везти, [48] а один человек и говорит: "Зачем над стариком издеваться? Оставьте его в покое".
Андрей же Коптяков забирает хомут новый и уводит лошадь со всей упряжью, а ему кричат вслед:
– Андрейка, черезсидельник остался.
А Мишка Логинов стоит и говорит:
– Всех надо переубивать, чтобы духу не было.
Меня увели и посадили, а кто-то говорит: "Оставьте старика, куда его".
У меня же муж работать на заводе до 2-х часов, и я отправилась грести и думаю,что когда муж управиться, то тоже приедет на покос. Меня начал притягивать староста Дьяков: "Надо расстрелять её". Меня начали допрашивать, куда я ходила сегодня. Я им говорю, что на покос ходила. Они не верят и говорят: "Есть носила красно…". Я не знаю, что со мной было дальше.
Потом Романову и Боброву водили на допрос, и мы думаем смерть – так смерть. Сидим все и ревём. Две девки Артёмовых тоже ревут, мою дочь тоже посадили.
Три дня мы просидели, приходим в штаб, а Мясников говорит:
– К Вам мытницы мыть не идут. Дать им раз пять.
А я ему говорю:
– А если тебе раз пять, тогда что.
Ну, тогда они замолчали. А мать Логинова говорит:
– Выдерните ей серёжки из ушей, ведь сережки-то буржуйские.
Я же водилась в одном доме с ребятами, и мне их подарили, и говорю ей:
– Что же ты красных ругала, а пособие за сына пришла получать. [49]
– Молчите, краснодырики, Вас всех истребить надо.
В лавку приду – измываются, с ревом уйдёшь.
БОБРОВА. (Романова) (Муж разстрелен белыми).
Бобров был добровольцем в Красной Гвардии, он ушёл вместе с отступающими войсками. У меня дома было не прибрано, я начала скорей всё убирать, боялась, что придут с обыском. Ермаков говорил, чтоб духу не было. Я отправила ребят к брату.
Под станцией Палкино разбило поезд, 50 человек бежали.
Вечером мы сидим с Гаврилом Ивановичем и с его женой Матрёной Дмитревной, вдруг она говорит:
– Красножопик бежит.
Я смотрю – правда идёт.
– Зачем ты, Гриша, идёшь? – спрашиваю его.
– Дай скорее штатскую маломальскую оденёжку и кусок хлеба, я быстро убегу.
Я даю ему хлеб, а Матрёна говорит:
– Что даешь хлеб красножопику, не вздумай куда его ещё спрятать.
– Что за горе, – говорю я.
Я махнула рукой, дала ему знать, чтобы он отошёл, а сама Матрёну увела в комнату. Он во дворе быстро спрятался в дрова. Я подошла и тихонько с ним разговариваю, он говорит:
– Залож меня в поленницу, а ночью я потихоничку убегу, дай только кусок хлеба, больше ничего не надо. [50]
Она ушла, я прибежала, собрала дрова и его спрятала. Потом Матрёна прибежала и спрашивает:
– Где Григорий?
– Не знаю, куда он ушёл.
– Если ты спрятала, мы тебя прямо под арест посадим.
– Ну что и посадите, если найдёте.
Она убежала в улицу, а я говорю Григорию:
– Слышишь, что она говорила. Давай, иди под крыльцо, там есть небольшое отверстие.
Я дала ему подушку и платок, он залез туда клубочком, и я забросала его мусором.
Потом Матрёна опять прибегает и спрашивает:
– Чехи уже близко, где твой Григорий?
Я говорю, что он убежал. Она везде стала смотреть, обошла все бороздки на огороде и говорит: "Никуда не уйдёт". Потом она стала всячески ругаться, что всех красноармейцев и красноармеек надо поубивать, потом бежит девчёнка и говорит: "Где у тебя Григорий, куда он ушёл?" Только она спросила, и мы слышим кашель. Верно, ему стало муторно от пыли, и он закашлял.
– Вот он, под крыльцом спрятался. Давайте искать.
Ну, поискали, поискали, но найти не могли.
Потом хозяин Лупанов пришел, за ним Матрёшка и никуда от себя не отпускают. Тут же был Логинов, Водовозов, Павел Рудаков и все кричат: "Скорее берите". Любили чай с сахаром пить и т.п., как будто бы они сами голодом жили.
Потом нагрянули чехи и спрашивают меня:
– Где твой муж?
Наставили на меня штыки. Потом приходили штыки, домой приходили и дома искали. Матрёшка мне просто ходу не давала. И он никак не мог убежать. [51]
– Давайте, ищите.
Меня повели в баню, в огород, все борозды осмотрели, нигде не нашли.
– Под крыльцом посмотрите, – говорит Матрёна.
Коптяков лазил, не мог найти.
– Вот откройте эту дощечку, – указывает Матрёна.
Открыли, а он как раз тут и сидит. Взяли его, арестовали, увели.
Дня через два меня арестовали, я высидела 21 день. Тут были Лупова, Ольга Артёмова, Елизарова, потом в штаб перевели, к коменданту увели. Была я вместе с Сумиловой.
Тут был Банных, меня вызвал и говорит:
– Если ты согласишься со мной … – выпущу.
Я не согласилась, Сумилова согласилась, её скорее выпустили, а меня ещё трое суток продержали.
Я бы не сказала – бить не били, а насиловать насиловали. [52]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.31.Л.37-39, 48-52.
Верх-Исетск
