И.А.Комшилов о Я.М.Свердлове в Нижнетуринской тюрьме
КОМШИЛОВ Иван Алексеевич.
Я был арестован в ночь с тридцатого апреля на первое мая 1907 года и заключён в Николаевскую тюрьму в Нижней Туре. Меня обвиняли по 129 и 132 статьям уголовного положения.
При приёме меня в тюрьму были тщательно обследованы все мои вещи, особенно же бельё. Проверялись складки и швы. И к моему немалому удивлению на глазах моих из-за обшлага пальто была извлечена одна из тех прокламаций, которые в декабре 1906 года я разбрасывал в Кушве и с тех пор тут забыл.
Это почему-то производило на помощника начальника тюрьмы особое впечатление. Вызвали начальника тюрьмы и стали всё снова перетрясать. Но всё-таки не сумели найти в белье 15 рублей наличных денег.
Задали несколько вопросов и решили почему-то, что я учитель. Прокламацию, волнуясь, расправили, и начальник приказал:
– В одиночку!
Два надзирателя – один впереди, другой сзади – вывели меня во внутренний двор. Первое, что бросилось мне в глаза – это группа гуляющих заключённых. Среди них я узнал Засухина, учителя, арестованного в феврале в Кушве. Я крикнул ему:
– Здравствуй, Митька!
И чуть не получил за это подзатыльник от надзирателя. Гуляло всего четверо человек: Засухин, Соколов – молодой и русый, Помазкин – в кандалах и арестанском белье и маленький чёрный юркий Михалыч в пенсне на носу и в кепке на голове. Он был в пиджаке и брюках.
Засухин крикнул мне:
– Ты тоже попал?
Мы с ним были из одного места, из Кушвы.
А Михалыч ничего не сказал и даже не имел заинтересованного [82] вида. Ведут и пускай ведут. Может быть, это был стиль у него такой. Всё равно ведь человек никуда не денется. А если обнаруживать свой интерес к нему, то тут-то надзиратели и будут стараться изолировать его от других.
Кажется, меня поместили в камеру №7 или №5.
Надзиратель предупредил, что в камере нельзя петь, выглядывать в окно, перестукиваться. Он перечислил ряд кар: лишение прогулки, лишение передачи, посадка в карцер.
Заключёнными выбирался староста по одиночному корпусу, на его обязанности лежало распределение хлеба, мяса, больничных порций и т.п. Когда поступала кому-нибудь передача, она отдавалась старосте для общего распределения на все камеры. Каждый предмет: хлеб, сахар, конфекты, печенье и всё прочее делился по числу заключённых и через надзирателя передавался в камеры.
А если надзирателю бывало лень разносить, то он просто по очереди открывал двери камер, каждый заключённый выходил в коридор и сам брал свою порцию.
Староста распоряжался и деньгами всех заключённых. На эти деньги приобретались: бумага, белый хлеб, чай, сахар, масло. Староста распоряжался деньгами через контору тюрьмы.
В момент моего прибытия старостой был Михалыч. На пищу тогда жалоб не было. Самым интересным часом для заключённых был час прогулки по двору. Заключённых соединяли в группы по 3-4 человека и водили на прогулку по внутреннему двору возле одиночного корпуса. Тут можно было переговорить и сообщить сведения по всем камерам.
Каждый считал своей обязанностью, проходя по коридору мимо камеры вновь прибывшего, заглянуть в глазок, сказать что-либо, бросить свернутую записку, карандаш и бумагу, передать азбуку перестукивания. [83]
Михалыч был главным закоперщиком в этих шутках. Своим оживлённым поведением на прогулках он привлекал внимание всех заключённых.
Недели через полторы я попал на прогулку с группой Засухина, Помазкина, Соколова и Михалыча. Тут я познакомился с ним поближе.
Всякий заключённый, попадая в тюремную обстановку впервые, невольно поддается угнетённому настроению. Михалыч немедленно рассеивал эту тяжесть на душе у товарищей. Он был в тюрьме бодр и весел, был тут как у себя дома и всю группу свою заражал бодростью. Благодаря его связям в тюрьму поступали книги по общественно-экономическим вопросам и беллетристика. И для меня, и для многих других товарищей тюрьма стала местом пополнения знаний и формирования взглядов благодаря Михалычу. Всё это закреплялось в беседах и спорах на совместных прогулках с ним.
Занятия накладывали на нас отпечаток.
Один надзиратель, не понимая, в чём сущность нашего роста и видя, что рядовые рабочие совершенно преображаются на глазах, так выразился в одной из бесед с нами:
– Чорт знает! Приведут какого-нибудь плюгавого, а он посидит в тюрьме, и смотришь, научился читать и писать по-немецки.
Особенностью этих занятий с нами со стороны Михалыча было постоянное стремление об"яснить, как на тот или иной вопрос смотрит Ленин. Наши беседы с Михалычем были так повседневны, а доводы его так понятны и неотразимы, что было ясно, как прав Ленин, что внутри-партийное разногласие – вопрос жизни и смерти партии.
Михалыч особенно приковывал наше внимание к этому вопросу потому, что в это время проходил Лондонский с"езд партии. Сведения о с"езде регулярно и полно проникали в нашу тюрьму два [84] раза в неделю. Много времени мы уделяли критике поведения "болота" (меньшевиков) на с"езде.
Михалыч в тюрьме был организатором. Он так поставил наши групповые прогулки, что даже после его отвоза на суд в Екатеринбург прогулки эти продолжали быть средством под"ёма настроения заключённых.
Наша связь с внешним миром находилась в руках Михалыча. Она осуществлялась два раза в неделю через конвоиров. Часовые солдаты передавали на штыках в форточку пакеты, письма, деньги, литературу. Всё это дальше передавалось по адресам через баню в главный корпус и через повара в больницу, или же просто сообщалось в корпус световыми сигналами.
Информация в большинстве была в письмах от Клавдии Тимофеевны Новгородцевой, которые расшифровывались Михалычем.
Тем же путём шла почта от нас на волю. Всеми посвящёнными способ сношения хранился самым тщательным образом.
Михалыч умел находить пути связи через охрану. Попросит, бывало:
– Передайте записочку такому-то!
И надзиратель передаёт. По содержанию записочка как будто невинная, а на деле важна.
Днём нам разрешалось ходить в уборную. Постучишь, тебя выпускают из камеры, и идёшь по коридору в уборную. Так надзиратели смотрели сквозь пальцы, если Михалыч, идя по коридору, подходил к глазку чужой камеры и говорил с кем-нибудь минутку-другую.
За всё время, пока Михалыч был в Николаевке, мы имели отличную связь с волей, и он явился главным руководителем этого. Ночью постучит к нему в окно часовой и передаст на штыке пакет, а на другой день мы уже имели свежие вести.
Передавалась почта и через баню. В полу под одной доской было обусловлено место, и [85] туда для нас клали баночку. А когда приходим мы, Михалыч эту баночку вынимал. Я не знаю хорошенько, через кого осуществлялась тут связь, потому что Михалыч занимался этими делами всегда сам лично, а мы даже между собой в тюрьме соблюдали строгую конспирацию.
То, что поступало с воли, он часто нам читал на прогулках, как будто читает вслух книжку, а в этой книжке лежит записка.
В то время как раз проходил Лондонский с"езд партии. Михалыч жил новостями о работе этого с"езда. Он жарко спорил с Засухиным и Соколовым на тему о роли большевизма и борьбе с меньшевизмом.
Засухин был учителем городского училища, Соколов – студентом Казанского Университета. Они всё время поднимали вопросы, которые выдвигались на с"езде Плехановым, а Михалыч отстаивал то, что выдвигал Ленин.
Внутритюремная конспирация соблюдалась нами всё-таки недостаточно. Администрация как-то пронюхала о наших сношениях с внешним миром. Мы на это сначала не обратили внимания, подозрения у нас появились тогда, когда меня вызвали на допрос и помимо ранее пред"явленных обвинений пред"явили ещё обвинение в попытке освобождения из тюрьмы в 1906 году группы анархистов. Об этом жандармерия не могла добыть сведений с воли, они были переданы ей здесь в тюрьме как один из разговоров между заключенными.
Ведь на прогулке мы быстро перезнакомились между собою и передавали друг другу мелочи своей революционной работы. Когда мы насторожились, было уже поздно. Администрация знала, что все сношения идут через нашу группу, и не знала лишь способов. Стали часто производить обыски и именно тогда, когда приходила почта. [86]
В нашей группе гулял уголовник Помазкин. Он, видимо, нарочно был включён в эту группу, был наблюдателем и передавал все сведения в контору. Для начала ему достаточно было даже того, чтобы в разговорах свидетельствовали о днях передачи почты. Потом, вероятно, он выдал и часового. Солдат был схвачен ночью в момент самой передачи. Через 15 минут в одиночках произвели обыск, но Михалыч успел уже ликвидировать всё опасное.
Однако, связь с волей была нарушена.
Вскоре Михалыч был увезён в Екатеринбург.
[Вписано от руки – Летом 1907 г. Свердлова в Екатеринбургской тюрьме не было] [87]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.42.Л.82-87.
Я был арестован в ночь с тридцатого апреля на первое мая 1907 года и заключён в Николаевскую тюрьму в Нижней Туре. Меня обвиняли по 129 и 132 статьям уголовного положения.
При приёме меня в тюрьму были тщательно обследованы все мои вещи, особенно же бельё. Проверялись складки и швы. И к моему немалому удивлению на глазах моих из-за обшлага пальто была извлечена одна из тех прокламаций, которые в декабре 1906 года я разбрасывал в Кушве и с тех пор тут забыл.
Это почему-то производило на помощника начальника тюрьмы особое впечатление. Вызвали начальника тюрьмы и стали всё снова перетрясать. Но всё-таки не сумели найти в белье 15 рублей наличных денег.
Задали несколько вопросов и решили почему-то, что я учитель. Прокламацию, волнуясь, расправили, и начальник приказал:
– В одиночку!
Два надзирателя – один впереди, другой сзади – вывели меня во внутренний двор. Первое, что бросилось мне в глаза – это группа гуляющих заключённых. Среди них я узнал Засухина, учителя, арестованного в феврале в Кушве. Я крикнул ему:
– Здравствуй, Митька!
И чуть не получил за это подзатыльник от надзирателя. Гуляло всего четверо человек: Засухин, Соколов – молодой и русый, Помазкин – в кандалах и арестанском белье и маленький чёрный юркий Михалыч в пенсне на носу и в кепке на голове. Он был в пиджаке и брюках.
Засухин крикнул мне:
– Ты тоже попал?
Мы с ним были из одного места, из Кушвы.
А Михалыч ничего не сказал и даже не имел заинтересованного [82] вида. Ведут и пускай ведут. Может быть, это был стиль у него такой. Всё равно ведь человек никуда не денется. А если обнаруживать свой интерес к нему, то тут-то надзиратели и будут стараться изолировать его от других.
Кажется, меня поместили в камеру №7 или №5.
Надзиратель предупредил, что в камере нельзя петь, выглядывать в окно, перестукиваться. Он перечислил ряд кар: лишение прогулки, лишение передачи, посадка в карцер.
Заключёнными выбирался староста по одиночному корпусу, на его обязанности лежало распределение хлеба, мяса, больничных порций и т.п. Когда поступала кому-нибудь передача, она отдавалась старосте для общего распределения на все камеры. Каждый предмет: хлеб, сахар, конфекты, печенье и всё прочее делился по числу заключённых и через надзирателя передавался в камеры.
А если надзирателю бывало лень разносить, то он просто по очереди открывал двери камер, каждый заключённый выходил в коридор и сам брал свою порцию.
Староста распоряжался и деньгами всех заключённых. На эти деньги приобретались: бумага, белый хлеб, чай, сахар, масло. Староста распоряжался деньгами через контору тюрьмы.
В момент моего прибытия старостой был Михалыч. На пищу тогда жалоб не было. Самым интересным часом для заключённых был час прогулки по двору. Заключённых соединяли в группы по 3-4 человека и водили на прогулку по внутреннему двору возле одиночного корпуса. Тут можно было переговорить и сообщить сведения по всем камерам.
Каждый считал своей обязанностью, проходя по коридору мимо камеры вновь прибывшего, заглянуть в глазок, сказать что-либо, бросить свернутую записку, карандаш и бумагу, передать азбуку перестукивания. [83]
Михалыч был главным закоперщиком в этих шутках. Своим оживлённым поведением на прогулках он привлекал внимание всех заключённых.
Недели через полторы я попал на прогулку с группой Засухина, Помазкина, Соколова и Михалыча. Тут я познакомился с ним поближе.
Всякий заключённый, попадая в тюремную обстановку впервые, невольно поддается угнетённому настроению. Михалыч немедленно рассеивал эту тяжесть на душе у товарищей. Он был в тюрьме бодр и весел, был тут как у себя дома и всю группу свою заражал бодростью. Благодаря его связям в тюрьму поступали книги по общественно-экономическим вопросам и беллетристика. И для меня, и для многих других товарищей тюрьма стала местом пополнения знаний и формирования взглядов благодаря Михалычу. Всё это закреплялось в беседах и спорах на совместных прогулках с ним.
Занятия накладывали на нас отпечаток.
Один надзиратель, не понимая, в чём сущность нашего роста и видя, что рядовые рабочие совершенно преображаются на глазах, так выразился в одной из бесед с нами:
– Чорт знает! Приведут какого-нибудь плюгавого, а он посидит в тюрьме, и смотришь, научился читать и писать по-немецки.
Особенностью этих занятий с нами со стороны Михалыча было постоянное стремление об"яснить, как на тот или иной вопрос смотрит Ленин. Наши беседы с Михалычем были так повседневны, а доводы его так понятны и неотразимы, что было ясно, как прав Ленин, что внутри-партийное разногласие – вопрос жизни и смерти партии.
Михалыч особенно приковывал наше внимание к этому вопросу потому, что в это время проходил Лондонский с"езд партии. Сведения о с"езде регулярно и полно проникали в нашу тюрьму два [84] раза в неделю. Много времени мы уделяли критике поведения "болота" (меньшевиков) на с"езде.
Михалыч в тюрьме был организатором. Он так поставил наши групповые прогулки, что даже после его отвоза на суд в Екатеринбург прогулки эти продолжали быть средством под"ёма настроения заключённых.
Наша связь с внешним миром находилась в руках Михалыча. Она осуществлялась два раза в неделю через конвоиров. Часовые солдаты передавали на штыках в форточку пакеты, письма, деньги, литературу. Всё это дальше передавалось по адресам через баню в главный корпус и через повара в больницу, или же просто сообщалось в корпус световыми сигналами.
Информация в большинстве была в письмах от Клавдии Тимофеевны Новгородцевой, которые расшифровывались Михалычем.
Тем же путём шла почта от нас на волю. Всеми посвящёнными способ сношения хранился самым тщательным образом.
Михалыч умел находить пути связи через охрану. Попросит, бывало:
– Передайте записочку такому-то!
И надзиратель передаёт. По содержанию записочка как будто невинная, а на деле важна.
Днём нам разрешалось ходить в уборную. Постучишь, тебя выпускают из камеры, и идёшь по коридору в уборную. Так надзиратели смотрели сквозь пальцы, если Михалыч, идя по коридору, подходил к глазку чужой камеры и говорил с кем-нибудь минутку-другую.
За всё время, пока Михалыч был в Николаевке, мы имели отличную связь с волей, и он явился главным руководителем этого. Ночью постучит к нему в окно часовой и передаст на штыке пакет, а на другой день мы уже имели свежие вести.
Передавалась почта и через баню. В полу под одной доской было обусловлено место, и [85] туда для нас клали баночку. А когда приходим мы, Михалыч эту баночку вынимал. Я не знаю хорошенько, через кого осуществлялась тут связь, потому что Михалыч занимался этими делами всегда сам лично, а мы даже между собой в тюрьме соблюдали строгую конспирацию.
То, что поступало с воли, он часто нам читал на прогулках, как будто читает вслух книжку, а в этой книжке лежит записка.
В то время как раз проходил Лондонский с"езд партии. Михалыч жил новостями о работе этого с"езда. Он жарко спорил с Засухиным и Соколовым на тему о роли большевизма и борьбе с меньшевизмом.
Засухин был учителем городского училища, Соколов – студентом Казанского Университета. Они всё время поднимали вопросы, которые выдвигались на с"езде Плехановым, а Михалыч отстаивал то, что выдвигал Ленин.
Внутритюремная конспирация соблюдалась нами всё-таки недостаточно. Администрация как-то пронюхала о наших сношениях с внешним миром. Мы на это сначала не обратили внимания, подозрения у нас появились тогда, когда меня вызвали на допрос и помимо ранее пред"явленных обвинений пред"явили ещё обвинение в попытке освобождения из тюрьмы в 1906 году группы анархистов. Об этом жандармерия не могла добыть сведений с воли, они были переданы ей здесь в тюрьме как один из разговоров между заключенными.
Ведь на прогулке мы быстро перезнакомились между собою и передавали друг другу мелочи своей революционной работы. Когда мы насторожились, было уже поздно. Администрация знала, что все сношения идут через нашу группу, и не знала лишь способов. Стали часто производить обыски и именно тогда, когда приходила почта. [86]
В нашей группе гулял уголовник Помазкин. Он, видимо, нарочно был включён в эту группу, был наблюдателем и передавал все сведения в контору. Для начала ему достаточно было даже того, чтобы в разговорах свидетельствовали о днях передачи почты. Потом, вероятно, он выдал и часового. Солдат был схвачен ночью в момент самой передачи. Через 15 минут в одиночках произвели обыск, но Михалыч успел уже ликвидировать всё опасное.
Однако, связь с волей была нарушена.
Вскоре Михалыч был увезён в Екатеринбург.
[Вписано от руки – Летом 1907 г. Свердлова в Екатеринбургской тюрьме не было] [87]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.42.Л.82-87.
