ЕРМАКОВ ПЁТР ЗАХАРОВИЧ Я знал Свердлова с конца 1905 года. Меня познакомила с ним Клавдия Тимофеевна Новгородцева. Я работал на Верх-Исетском заводе в Екатеринбурге. Он поручил мне быть организатором партгруппы на заводе и передавал через меня ряд заданий. Кроме меня в организации состояли братья Вороновы, Николай и Василий, Фролов, Семёновский Василий, Тараканов. Тараканов был мастером в мартеновском цехе. Брат мой Степан Захарович был старшим слесарем-механикой в механическом цехе. Тоже с нами участие принимал. В первый раз я встретил Свердлова в июне на Верх-Исетском заводе. Как его фамилия мы не знали. Знали одно – Андрей. В листовом магазине собрался митинг, человек больше двухсот. Я тогда был уже сочувствующим и выдерживал кандидатский стаж. Нёс ответственную работу – был начальником боевой дружины .А братья мои были членами партии. Корпус был длиной саженей около семидесяти. Хоть весь завод собирай. Никаких механизмов нет, только железо лежит в тюках. Здание светлое, одна сторона кругом в рамах. Рабочие собрались прямо после работы. Кто на тюках сидел, а большинство стояло. Митинг я открывал: – Товарищи! Сегодня мы должны обсудить ряд наших вопросов жизни, политических и экономических. Предоставляют слово приезжему товарищу Андрею. Аплодисменты были. Его уже знали по выступлению в театре. Он выступил и стал говорить. Роста был невысокого, не худенький, коренастый такой. А голос у него проницательный, крепкий, звучный. Чувствуешь, что в душу в"езжает. [60] Он говорил о тяжёлом положении рабочих, о забастовках, о революционном движении в России. Призывал рабочих к борьбе. Зажигательно так, умело, толково. Его внимательно слушали. Очень уважали Андрея. Я заранее расставил патрули по всем проходным, чтобы полиция нас врасплох не застала. Рабочие вооружились, кто железиной, кто камнем, кто чем. Кое-кто из дружины имел браунинг. И только у меня одного был маузер. Вдруг вбегают, кричат: – Полиция! Сразу паника получилась. Под турбиной ведь Исеть протекает, так кто попрыгал в окно, кто в воду. А я шепчу брату Алексею Захаровичу: – Спасай! Брат схватил одежду рабочую, шапку, закутал Андрея, подмазал его маленько и через котлы, через задний двор и заднюю проходную будку вывел его на китайскую гору, и оттуда Андрей скрылся. Митинг наш мы рассчитывали провести минут в двадцать, и полиция подоспела только к его концу. Пока брат выводил Андрея задами, мы заперли заводские ворота. Когда полиция подскакала, покидали в неё камнями. Схватка короткая получилась. Полицейские хотят лезть на забор, а мы в них рудой швыряем, тут домна рядом была. Полиция растерялась и даже не выстрела не дала. Ну, а потом, когда мы все рассеялись – поди ищи виноватого. Кто-то после, по видимому, всё-таки "стукнул", что Андрея проводил Ермаков, и брата продержали недели две, но за неимением доказательств выпустили. Вскоре я был утвержден членом партии и введён в состав комитета. Мне поручили быть руководителем партийной работы на [61] Верх-Исетском заводе. Через меня были выявлены другие рабочие и создан комитет на заводе. Через меня были выявлены другие рабочие и создан комитет на заводе. В нём состояли: брат мой Степан, Фролов, Рогов с мартена и Семёновский. В то время я был близко знаком с Клавдией Тимофеевной Новгородцевой. Она ведь наша кровная, верх-исетская, жила в заводском посёлке. Отец её домишко имел по Проезжей улице. Она знала меня и мне доверяла. Однажды я зашел к ней и встретил там Якова Михайловича, "Андрей". Когда я вошёл, он вышел из другой комнаты. Клавдия Тимофеевна познакомила: – Это вот наш, верхисетский. Его брат – член партии. Яков Михайлович начал спрашивать: – Как работаете? Как на заводе? Какое настроение у рабочих? Мы в то время не получали часть заработной платы. Я рассказал об этом. Завязался разговор о том, какие требования должны пред"являть рабочие. Я, помню, сказал: – Часть рабочих может нас во время забастовки не поддержать. Он спросил: – Почему? И я ему рассказал, что нижняя прокатка у нас держалась не на исетских, а на приезжих, сергинских. Это самый продажный, мелкий народ был тут. Отца родного продать готовы. На забастовки не шли. Если мы их и выводили, так под угрозой. Завод-то Сергинский плоховато работал, вот они и приезжали сюда. Даже на снижение платы шли. Если рабочий за рубль работает, они нанимались за девять [62] гривен. Зиму тут проработают, лето страдовать да пахать домой едут. Администрация ими нам козыряла: – Не хотите работать, так мы привезём рабочих. Яков Михайлович всё это слушал внимательно. Вот тогда он на меня произвел впечатление какое-то внушающее. С жёсткостью говорил, чуствовалась авторитетность его. Он меня наставлял на путь, как нужно ставить в цехах организационный и агитационные вопросы, чтобы создать группу. Говорил, как надо изучать людей и проверять их. – Вот мне, – говорил он, – было бы труднее работать на заводе у вас, потому что я человек новый. А вы тут живёте, работаете на производстве, встречаетесь с молодежью… Вам легче прощупать каждого человека. Пусть у нас людей будет меньше, зато качеством лучше… Жест он делал такой, когда говорит: правая рука в кулак сжата и от плеча всё время в ходу. То согнёт её в локте, то разогнёт. Я тоже потом перенял этот жест. На Якове Михайловиче была какая-то блуза чёрная. Я сидел по одну сторону, он по другую. Комната небольшая. Дело было уже вечером, керосиновая на столе стояла. Клавдия Тимофеевна сначала сидела с нами, потом вышла куда-то. Я долго не задерживался. Минут двадцать мы всего говорили, с такой уверенностью, серьёзностью, внушительностью он убеждал меня. В третий раз я встретился с Яковом Михайловичем уже в тюрьме Екатеринбургской. Я был арестован в начале 1907 года по двум делам: по ограблению кассы и по убийству провокатора. Но доказательств [63] у полиции не было. Если бы оказались прямые улики, то меня бы повесили, но этих улик не было. Сидел я долго, месяцев девять. В нашей камере было двенадцать человек заключенных. Рухловский – матрос, бежавший с каторги под чужой фамилией. Получил за это три года арестантских рот. Оборин из Мотовилихи, Семён Завьялов, Пустоногов, другие. Яков Михайлович сидел наверху, в камере, кажется, №16. Меня вскоре выбрали старостой. До меня был старостой он по всей тюрьме от политических заключённых. А когда его отправили в Николаевку, старостой избрали меня. В камере со мной сидели ещё: Шкафик, член нашего екатеринбургского комитета, и Теодорович. Оба получили по четыре года каторги. Яков Михайлович как староста часто заходил в нашу камеру. В то время начальник тюрьмы здесь был сравнительно либеральный, некто Ермолцев. Во время пасхи он разрешил нам бывать в женских камерах и устраивать там маленькие вечера. Передачи мы делили между заключёнными поровну. Каждый выкидывал на стол свою передачу, все передачи разбивались на одинаковые кучки, кто-нибудь становился задом к столу и ему кричали: – Кому эта кучка? И он, не видя, отвечал наудачу: – Фёдорову. – Кому та? – Ермакову! И так для всех, чтобы никому в нашей камере обидно не было. Но некоторые камеры не получали никаких передач. Староста ходил по коридору и спрашивал по всем камерам: [64] – Сколько у вас народу? Что вы получили? И другие камеры делились с неполучившими. В нашей камере сидели ещё анархисты-индивидуалисты и анархисты-максималисты. Яков Михайлович устраивал диспуты с ними. Анархисты были грамотные, теоретически подготовленные ребята. Но он их разбирал и в пух и прах. Помню, однажды он зашёл к нам после прогулки камеры, в тот период не запирались. Начались политические дебаты. Говорил анархист Михель. Яков Михайлович выступил, разрушил его теорию. Говорили тогда о терроре – можно ли одним террором сшибить власть. Яков Михайлович раз"яснил, что террором ничего не поделать, что нужно иметь политическую подкладку, фундамент в массах. Читал он лекцию нам, политикам, но урывками. Советовал, какие книги прочесть. Беллетристику и казённую литературу нам в тюрьме читать разрешалось, а политическую литературу или газеты – не позволяли. Жили как отрезанные от мира. Но потихоньку передавалось кое-что. Надзиратель Клекин (наш верх-исетский) за помощь нам в этом получил четыре года арестантских рот. Другой надзиратель Миныч тоже нам помогал, он тоже был верхисетский. Яков Михайлович ходил в чёрной блузе и в сапогах, всегда был весёлый и жизнерадостный. Месяца через два после моего ареста Якова Михайловича перевели в Николаевскую тюрьму в Нижней Туре. А ещё месяца через полтора сюда в Екатеринбург приезжает губернский тюремный инспектор Иванов или Ивановский, не помню. Мы тогда на питание обижались. Я как староста показал ему, чем нас кормят. А он: – И этого лишку! [65] Я всю баланду тут на него и вылил. Ведь мы до того часа три добивались, чтобы он пришёл и выслушал нашу жалобу, а он такую штуку ответил. Как он стоял в мундире, да в шинели форменной, я всего его облил. Жалко, холодная уж была, а то бы в лицо плеснул. Он быстренько в дверь. Сразу конвой у двери поставили. А меня "раба божьего" выхватили и в карцер. Заключённые давай делать обстракцию. Просидел я до двенадцати часов ночи в карцере. В это время экстренную партию формировали. Вызывают меня в контору, там все уже готовы к отправке. Вписали меня в список и погнали нас. Перевели в Николаевскую тюрьму. Там в Нижней Туре был режим особо жёсткий, заключённых избивали, и вижу – гуляет Яков Михайлович. Он в одном конце двора, а я в другом, и друг к другу не подпускают. Он сидел в 12 или в 13-й камере, а я через камеру от него, нето в 14-й, не то в 15-й. В то время там никаких старост не было, режим был паршивый, связи тоже не было. Поговорить как следует мне с ним не удалось. Только вот, когда бежишь по коридору, крикнешь в волчёк: – Здравствуй! – Здравствуй! А надзиратель уже орёт тебе: – Кто это там подходит? И только немножко мы с ним переговорили, когда нас водили в госпиталь. Кое о ком успел он спросить меня. И когда я уходил из тюрьмы, он всё ещё сидел в одиночке. [66] ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.42.Л.60-66. Ермаков Пётр Захарович. 1910 г.