М.А. Герцман. Воспоминания о боевой дружине и событиях 1905 г. в Екатеринбурге. Часть 1
М. ГЕРЦМАН.
ВОСПОМИНАНИЯ О БОЕВОЙ ДРУЖИНЕ И СОБЫТИЯХ 1905 г. В ЕКАТЕРИНБУРГЕ.
Нужно сказать, что до октября месяца боевых дружин, как таковых в Екатеринбурге фактически не было; были разговоры о дружинах, был ряд товарищей, которые имели револьверы, но оформленной боевой дружины не было.
Зимой 1904-1905г. регулярных партсобраний парторганизация не устраивала. Но начиная с мая у нас начали проходить по воскресеньям регулярные собрания в лесу, куда приходили и члены партии, и сочувствующие. На эти собрания обычно приходили эсеры и анархисты, и, как правило, собрания носили характер дискуссия, в которой участвовало 3-4 человека, а остальные молчали.
Участниками дискуссии обычно со стороны С.-Д. был Николай Николаевич БУШЕН (т. Иван) и Сергей Егорович Чуцкаев ("Петрович"); со стороны С.-Р. – Сергей Стрижёв (Христос), студент Дмитрий Веселов; со стороны анархистов – инженер-химик Кантор ("Максим") и студент Ягодин (или Ягодников). Выступающие обычно говорили довольно длинные речи сухим, научным, отвлечённым языком. Эсер Стрижёв даже часто приносил с собой Маркса и подбором целого ряда цитат из ІІІ тома "Капитала" пытался доказать, что капитализм в сельском хозяйстве развивается по другим законам, нежели в промышленности.
Многим из присутствующих, особенно рабочим, эти споры очень не нравились, они в них очень слабо понимали сущность спора, да и тема их мало интересовала, поэтому они в следующий раз часто отказывались ходить.
Собрания посещало человек 40-50, причём большинство состояло из интеллигентов и служащих, рабочих было меньшинство.
Недовольство характером собраний было очень большое. Рабочие требовали, чтобы на собраниях обсуждались наиболее боевые политические темы и чтобы туда не допускали эсеров и анархистов. Часть [82] интеллигентов были против этого и считали, что нужно продолжать дискуссии. Были попытки собирать отдельно интеллигенцию и отдельно рабочих, причём на последние, эсеров старались не приглашать, но из этого ничего не вышло, ибо эсеры и анархисты старались ходить именно на те собрания, где были рабочие, и там срывали их.
Всё это продолжалось почти всё лето. К концу лета наши собрания становились всё многолюднее, причем рост шёл исключительно за счёт рабочих. Речи стали носить всё более популярный и боевой характер, а выступавшим эсерам часто не давали говорить.
В это время в Екатеринбург приехал Я.М. Свердлов. С приездом т. Свердлова (Андрея) характер собраний в корне изменился. Эсерам и анархистам категорически было запрещено не только выступать, но даже и посещать наши собрания ("для этого, если понадобится, будут устроены особые дискуссии"). Эсерам это очень не нравилось, они кричали о деспотизме, о нарушении свободы критики, но на них не обращали внимания.
Собрания на 90% состояли из рабочих, причём большинство их присутствовали первый раз, были ещё сырыми и только-только знакомились с партией и её программой. Выступления носили ярко боевой агитационный характер, причём этот характер стали носить не только речи Свердлова, но и других выступающих. К этому времени на наших массовках участвовало до 500-600 человек. Перед началом собраний, в середине, а также в конце в перерывах между речами раздавалось стройное пение революционных песен, причем дирежировал обычно Я.М. Свердлов. В период наибольшего подъёма революционные песни сопровождались револьверными выстрелами. Был даже случай, когда один из стрелявших ранил в ухо стоявшего рядом с ним товарища. Присутствующая на собрании Дина Харит. Полякова (Чуцкаева), бывшая тогда сестрой милосердия, сделала ему перевязку.
Собрания, конечно, охранялись товарищами, которые обычно были вооружены, но наши собрания приняли тогда настолько [83] массовый характер, что конспирация почти перестала соблюдаться. После собраний (которые обычно кончались поздно ночью) все присутствующие строились в ряды и с пением революционных песен и револьверными выстрелами возвращались в город. Причём пение и выстрелы происходили не только в лесу, но и продолжались на окраинах города, где к шествию часто присоединялись отдельные рабочие, а пугливые хозяйки и домохозяева спешно закрывали ставни. (А совсем ещё недавно мы из леса возвращались по 2-3 человека различными дорогами).
Октябрьские дни 1905 года я очень хорошо помню. Манифест о "свободах" в Екатеринбурге был получен 18 октября. Я прочёл его в библиотеке Белинского, где был вывешен экстренный выпуск газеты "Уральская Жизнь". Когда я шёл мимо Кафедральной площади, то у собора стояла толпа, которая требовала, чтобы в соборе был отслужен благодарственный молебен. После этого молебна, как я потом узнал, толпа пошла к тюрьме освобождать заключенных.
Когда, я пришёл на работу, то вскоре встретил одного товарища, который мне сообщил, что сейчас в Правлении общества техников (Тарасовская набережная), состоится собрание где будет дана информация Комитета. Я отправился туда. Там было человек 20, главным образом рабочих завода Ятес. Ждали т. Андрея (Свердлова), но он не пришёл. Информацию делал Н.А. Чердынцев, который сообщил, что на завтра на Кафедральной площади назначается общий митинг.
Нам принесли пачку гектографных прокламаций, в которых от имени Комитета партии разъяснялся манифест и все рабочие и граждане приглашались на этот митинг – это извещение мы должны были за ночь расклеить в нашей части города.
На этот митинг Чердынцев предложил нам прийти организованно и по возможности со знамёнами.
Один из рабочих зав. Ятес сказал, что у них на заводе решено было на завтра забастовать и утром первыми прийти на площадь. Чердынцев был решительно против этого и предложил с утра начать работу. Когда на Кафедральной площади соберётся большая толпа, то она пройдёт по улицам и будет снимать по городу всех рабочих, в том числе и с завода Ятес. Рабочие были этим решением явно недовольны, но конечно подчинились ему.
Я не знаю, была ли эта директива Комитета, или это сам Чердынцев решил. Насколько мне припоминается, по характеру его выступления видно, что это он сам решил насчёт Ятесских рабочих. Во всяком случае это была крупная политическая ошибка. [*абзац зачёркнут] [84]
На завтра 19 октября я пришёл на Кафедральную площадь часов в 9 утра. Мы принесли с собой сложенное красное знамя, которое хотели надеть на древко, когда начнётся демонстрация. У собора в это время толпилось несколько сот человек. Помню, мы собрали со дворов деревянные ящики и соорудили из них около собора импровизированную трибуну.
Одновременно с противоположной стороны около Нового гостинного ряда сгруппировалась большая толпа черносотенцев, состоящая главным образом из торговцев с базара и переодетых полицейских. Эта толпа держала себя всё более вызывающе: кричали нам, что мы "оскверняем храм божий", что у нас в ящиках бомбы, которыми мы хотим взорвать собор и т.д. Все они были вооружены ломами, кирками, палками и т.д.
Мы старались сохранять спокойствие. Прежде сделал попытку выступить Свердлов, но встреченный антисемитскими криками сошёл с "трибуны". Тогда на ящики забрался Бушен (т. Иван) и стал мирно уговаривать толпу не волноваться, разъяснял им значение манифеста и потом предложил перейти от собора к магазину Анцелевича. После этого одна группа стала переносить "трибуну" к магазину Анцелевича, а другая группа, во главе с т. Свердловым, направилась к Верх-Исетскому заводу.
Черносотенцы увидели, что у нас нет никаких бомб и никакой вооружённой силы, бросились на нас и стали избивать. Правда, когда началось избиение, то в ответ раздалось в разных местах разрозненные отдельные выстрелы. Но никакой мало-мальской организованной охраны не было.
Помню, когда группа черносотенцев напала на одного из членов партии, в то время студента Васю Пиньжакова, то он, защищаясь, выстрелил из своего "веледога". Револьвер был плохой, у него его вскоре отобрали и сильно избили. Корда за него заступились я с Минькиным, то меня сильно огрели по голове железной палкой, а в Александра Минькина несколько раз выстрелили из отнятого у Пиньжакова веледога. И вот, несмотря на то, что в Минькина стреляли в упор, все выпущенные пули не могли его даже серьезно ранить – пули застряли в коже головы и в подкладке пальто. Через некоторое время Минькина и Пиньжакова свезли в больницу.
Когда наш митинг разогнали, вдали за плотиной показалась с большим красным флагом демонстрация учащихся. Опьянённые черносотенцы бросились к ним навстречу и подвергли мирно шедших учеников избиению. Двое учеников Художественной школы – Иванов и Соловьев – были убиты. [85]
Общая оценка событий 19 октября была дана тотчас же. Причины были совершенно ясны. Если бы Екатеринбургский Комитет сумел создать хотя бы небольшую охрану митинга, если бы он сорганизовал даже из тех, у кого к тому времени уже было оружие, хотя бы небольшой сплочённый вооружённый отряд, то черносотенцы бы не выступили, и если бы и выступили, то после первой же попытки, разбежались бы, ибо никакой сплочённой группы у них не было. И только потому, что мы к этому времени не смогли сорганизоваться, черносотенцам удалось сорвать наш митинг и тяжело избить до сотни людей.
Я помню, что на эту же причину указывал и т. Свердлов, который больше всего ругался и шумел, когда увидал, что на площади нет никакой вооружённой силы.
Вторая важнейшая причина, на которую тоже указывал потом т. Свердлов, это то, что на Кафедральной площади к началу митинга отсутствовали рабочие. Я помню, когда Свердлов пришёл на площадь и увидел какая у нас жидкая публика, а с другой стороны скапливается довольно основательный кулак из крепких бородачей-черносотенцев, он немедленно предложил пойти в Верх-Исетск. Бушен вместо того, чтобы немедленно поддержать Свердлова, [стал с ним спорить и затем долго – *зачёркнуто] занимался тем, что доказывал толпе черносотенцев, что мы очень мирно настроены и никаких богов обижать не собираемся.
Зная, как Свердлов волновался, что Ятесовские и В-Исетские рабочие продолжают работать, я считаю, что вопрос с том, когда и как должны пробыть на площадь рабочие, видимо кем-то был решён помимо Комитета или во всяком случае помимо т. Свердлова, который очень резко критиковал это решение.
Потом я у знал – когда Ятесские рабочие услыхали, что черносотенцы разогнали митинг, они немедленно начали ковать себе железные ломики и побежали с ними на площадь. Но они запоздали – к этому времени на площади уже никого не было. [86]
События октября были для Екатеринбургской организации огромным уроком. Если до сих пор только говорили о необходимости вооружения и создания боевых дружин, то теперь каждый понял, какую мы сделали ошибку, не создав своевременно крепкую боевую дружину. Это понял не только каждый член партии, но и рядовой рабочий, и даже многие обыватели, [которые видели бездействие властей – *зачёркнуто].
Никогда идея вооружения рабочих не была так популярна, как в это время. Ей сочувствовали даже местные обыватели, особенно интеллигенция и евреи, против которых была направлена агитация черносотенцев. И не удивительно, когда мы затем на митингах обходили публику с шапками "на оружие", то некоторые клали в эти шапки по 3-5 рублей, а также золотые кольца и серьги.
Характерно, что после событий 19 октября Городская Управа ассигновала 500 рублей в пользу потерпевших в событиях 19 октября. Я помню, мы с Минькиным пошли в Думу и, предъявив соответствующие врачебные удостоверения, получили в Управе деньги – я 10 рублей и Минькин 35 рублей. За эти деньги мы купили себе оружие (револьверы системы Смит-Виссон), которое в то время продавалось совершенно ещё свободно.
Дня через 3-4 было собрание в лесу. Выступал там т. Вилонов ("Михаил"), который только что вышел из тюрьмы. Он говорил на тему "Республика и конституционная монархия". Но основная цель собрания состояла в организации боевой дружины.
Все товарищи, имевшие оружие (многие его тут же получили), были разделены на десятки. Во главе стал верхисетский рабочий Смирнов "Платоныч", который, несмотря на свою довольно солидную полноту, очень бойко командовал нами. Он заставлял нас ходить, бегать, ложиться и стрелять в цель. Команда его обыкновенно была: "По чёрной сотне бей!" Причём нужно сказать, что успехи наши по стрельбе в то время были довольно не важные, что отмечали ряд товарищей. Оружие у нас было тоже неважное: часть имело бульдоги, Лефаше, большинство Смит-Виссоны, и только у некоторых были браунинги и маузеры. Собственно с этого дня и начинается фактическое существование нашей боевой дружины. [87]
Первые дни после погрома в городе царила какая-то жуткая тишина. Многие боялись выходить из дома. Театры пустовали. Но в ближайшее воскресенье в Верхисетском театре днём была назначена лекция кадета доктора Спасского о манифесте. На лекцию Спасского публики явилось очень немного. Среди них довольно значительнее количество членов нашей боевой дружины во главе с т. Свердловым. Среди присутствующих я помню также т. Павла Кина и его жену.
После довольно скучного доклада Спасского выступил с зажигательной речью о значении манифеста т. Свердлов, которому очень много и горячо аплодировали. После окончания собрания часть публики ушла, наша же боевая дружина с частью публики во главе с т. Свердловым по его предложению пошла к зданию "благородного собрания" (дворянский клуб), где в то время проходило собрание приказчиков. Мы построились в ряды и шли до городу с песнями.
Когда мы подошли к "благородному собранию", то нас в клуб не пустили и заперли перед нашим носом двери. Мы стали стучать. Нам долго не открывали, затем вышел какой-то смельчак, который очень удивился, узнав, что мы рабочие и хотим участвовать в собрании. Они там думали, что мы черносотенцы и пришли разгонять собрание. После этого двери нам быстро открыли и мы, придя на собрание, встретили невыразимую панику. Все были очень бледные, страшно волновались. И когда председатель объявил им, кто мы такие, то собрание нас шумно приветствовало, сейчас же потеснилось, и нам были предоставлены самые лучшие передние места.
[На собрании в это время происходил доклад – *зачёркнуто]. Докладчиком на собрании был инженер Романов, который разъяснял значение манифеста. После него выступил тов. Свердлов и снова произнёс блестящую речь, сопровождённую долго несмолкаемыми аплодисментами. После этого перешли к организации союза приказчиков и зачтению проекта Устава. По этому вопросу снова выступил т. Свердлов, который резко раскритиковал предложенный проект Устава, сводивший значение союза к какому-то обществу взаимопомощи, предложил его в корне переработать и придать союзу боевой классовый характер. Предложение т. Свердлова было принято, и он был избран в комиссию по выработке нового устава. Для окончательного утверждения устава решено было [88] собраться на следующий день вечером в помещении гранильной фабрики – одном из наибольших помещений в Екатеринбурге.
Собрание состоялось на следующий день. Зал гранильной ф-ки был битком набит. Докладчиком по уставу был Свердлов, который блестяще доложил проект нового устава. Этот устав и сопровождавшие его обширные разъяснения т. Свердлова были приняты с большим подъёмом. Собрание охранялось боевой дружиной, и там царил довольно хороший порядок.
Все эти собрания, а также шествие по городу с песнями нашей боевой дружины вновь оживили город. Авторитет и популярность нашей партии, в особенности наших главных руководителей и ораторов т. Андрея (Свердлова) и т. Ивана (Бушена), чрезвычайно выросли. Одновременно необычайно выросли авторитет и популярность нашей боевой дружины.
Митинги происходили чуть ли не ежедневно. Под давлением нашей боевой дружины мы беспрекословно получали в своё распоряжение любое публичное помещение. Самым облюбованным помещением для наших митингов был старый городской театр. Собирались также в Верхисетском театре и др. помещениях, причем ни одно собрание, ни один митинг без участия боевой дружины не происходили. Особенно многолюдны были митинги в воскресные и праздничные дни.
В первое время нередко со стороны некоторых элементов бывали попытки срыва наших собраний. Боевая дружина обычно перед началом собрания занимала проходы, вестибюль, а также иной раз на улице вокруг театра. Помещение явно было недостаточно. Тогда мы обычно устраивали так: проведём митинг с одной частью публики, а затем просим их выйти и пускаем новую публику. Таким образом мы обслуживали одним . помещением несколько тысяч рабочих. Конечно, среди ожидавших было определённое недовольство, что старались нередко использовать черносотенцы. Чтобы сорвать митинг, они стучали, кричали, давили народ и ломали двери. В этом шуме часто нашей команды не было [89] слышно, тогда обычно на помощь приходил председательствующий Свердлов, который своим зычным, звонким голосом ("Иерихонская Труба", как его называли рабочие) командовал: "Боевая дружина – вперёд!" В ответ на это находящиеся в разных местах дружинники вынимали свои револьверы, выходили к дверям, перед ними обычно все расступались, и когда дружинники выстраивались у дверей, толпа тот час же отхлынивала, и порядок быстро восстанавливался.
Помню, только один раз мы долго не смогли успокоить толпу. Это было поздно ночью. Ночь была темна, фонари не горели или горели очень тускло. Воспользовавшись темнотой, группа черносотенцев решила сорвать наш митинг. Они кричали, собрали большую толпу, подошли вплотную к театру, ломали стёкла и угрожали. Никакие наши увещевания на них не действовали (многие были пьяны). Тогда мы вышли вперёд, направили в них револьверы и под команду дали залп вверх. Это их быстро отрезвило, толпа отхлынула и шум прекратился.
Вообще наши митинги и собрания проходили в большом порядке. Внутри помещения порядок был прямо образцовый. Стоило только кому-нибудь сделать попытку нарушить порядок, к нему подходил один из членов дружины и быстро успокаивал его. Пьяных немедленно выводили. Рабочие нам в этом оказывали активную помощь. Даже местные буржуазные газеты указывали, что, не смотря на полное отсутствие на митингах полиции, порядок у социал-демократов образцовый.
У других партий и в частности у эсеров в этом отношении было значительно хуже. На собраниях часто стоял такой невыразимый шум, что растерявшиеся эсеры никак не могли его унять, в то время, как на наших митингах стоило только председательствующему Свердлову крикнуть: "Товарищи, тише!" – и водворялась абсолютная тишина. У них же сколько бы председатель не кричал, не упрашивал собравшихся прекратить шум – из этого ничего не выходило, и собрания нередко срывались. Не было авторитетного председателя, не было дисциплинированной боевой дружины. [90]
Дело ещё в том, что в то время, как на наших собраниях рабочие сами чувствовали определённую ответственность за сохранение порядка на собраниях, то у эсеров этого не было, ибо подавляющее большинство присутствующих им не сочувствовало. Это видно хотя бы из следующего факта.
Помню, у нас происходила общегородская партийная конференция, где должен был быть выбран делегат на несостоявшийся всероссийский партийный Съезд. По пути на конференцию Свердлов с группой работников зашёл в театр, где в это время происходил эсеровский митинг. Как только рабочие увидали Свердлова, они немедленно подняли невыразимый шум и потребовали, чтобы "Андрей" был избран председателем. Эсеры не соглашались. Шум увеличивался, пытавшимся выступить эсеровским ораторам не давали говорить. Тогда выступил встреченный громом аплодисментов Свердлов и заявил, что митинг этот эсеровский и он считает невозможным председательствовать на чужом митинге. Рабочие и слушать не хотели, шум не прекращался. Тогда Свердлов сказал рабочим, что он занят другим очень важным делом, и если они не хотят избирать председателем эсера, то он рекомендует избрать беспартийного Романова, сочувствующего [по его словам – *зачёркнуто] Эс-Де. Только после этого шум прекратился, и эсеры получили возможность продолжать собрание. Всё это говорит, как незначительно было влияние эсеров по сравнению с влиянием на рабочих нашей большевистской партии.
Всего в нашей боевой дружине числилось человек 100-150, но на митинги для охраны ходило человек 40-50. Наиболее аккуратными были рабочие; интеллигенция обычно не являлась. В этом отношении у нас дисциплина заметно прихрамывала. Дружина была разбита на десятки, во главе стояли начальники десятков. Моим начальником был Гребнёв, которые почти никогда не ходил. Потом стал Богомаз. Всей дружиной часто командовал Павел Кин, Смирнов (Платоныч) или Богомаз. Если их не было, командовал ещё какой-нибудь известный партийный товарищ.
Нужно сказать, что после того, как была создана нами боевая дружина, [91] которая зарекомендовала себя как крупная реальная сила, черносотенцы очень сильно струхнули. Они ушли в глубокое подполье и на поверхности старались не показываться. Если до этого они часто собирались в Городской или Ремесленной Управе, то теперь эти собрания прекратились.
Начавшая выходить черносотенная газета под редактированием председателя Екатеринбургского "Союза Русского Народа" Козицина под названием "Голос Народа" никакого распространения не имела. Рабочие её называли "Голос Урода". Стоило только где-нибудь показаться с этой газетой, её немедленно разрывали на части, а хозяина её нередко подвергали избиению. Поэтому, конечно, для открытого распространения её охотников не находилось. Газета стала открыто распространяться, только когда началась реакция.
Но тем не менее, черносотенцев в городе было довольно много. У них была крепкая связь с полицией и охранкой. Они устраивали свои закрытые собрания, где поговаривали о повторении событий 19 октября.
При боевой дружине у нас было небольшое осведомительное бюро, члены которого толкались на базарах и под видом черносотенцев ходили на черносотенные собрания. В начале декабря они сообщили, что черносотенцы на 6 декабря (в этот день был праздник Николы и именины царя) готовят устроить погром.
С утра 6 декабря вся дружина была мобилизована. Главный штаб у нас находился в помещении "Общества Уральских горных техников" на Тарасовской набережной. Здесь были сосредоточены основные наши вооружённые силы и оружие. Там мы провели весь день и всю ночь. Руководил нами Ф.Ф. Сыромолотов ("Федич"). Там мы и обедали, и закусывали. Помню большой самовар, горы колбасы и французских булок, которыми мы питались. Часть из нас в этот день была разбита на небольшие разведывательные отряды, которые ходили по определённым маршрутам по улицам и охраняли определённые квартиры, с которыми держали непрерывную связь.
Из таких квартир я помню квартиру Клавдии Новгородцевой (Свердловой) в В-Исетске по Конторской улице. В этом двухэтажном доме в то время помимо Клавдии жил также Ник. Бушен (Иван). Помню, [92] этот дом мы посетили чуть ли не в час ночи. Там ещё не спали и нас угостили чаем. Другой дом была квартира Патрикеева в другом конце города, где то чуть ли [не] на загородной улице, где тоже проживала группа наших товарищей.
День прошёл спокойно, никаких выступлений не было. К утру мы разошлись.
Примерно в декабре в Екатеринбурге были открыты нами 2 партийных клуба. В этих клубах происходили регулярные собрания и лекции. Лекции читали Свердлов, Бушен, Чуцкаев, Замятин-Батурин (т. "Константин") и др. Эти собрания также охранялись нашей боевой дружиной.
В конце декабря начались аресты. Первым был арестован железно-дорожный стачечный комитет. В ответ на это рабочие-железнодорожники требовали немедленно выступить с оружием в руках и первым долгом освободить арестованных. Возбуждение среди рабочих было очень большое. Эсеры и анархисты, выступавшие всё время довольно солидарно, решили начать вооружённое выступление и вступили с нами в переговоры для объединения своих сил. Когда стали выяснять, какие имеются у них силы, то конкретно ничего не выяснили. Они их всё время сильно преувеличивали.
Тогда решили собрать объединённое собрание обоих боевых дружин. Собрались мы около Генеральской дачи. Нас собралось очень много, примерно человек 150, причём вооружение у нас состояло исключительно из револьверов, причём только у некоторых были маузеры, которые, будучи вставлены в ложе, вполне заменяли винтовки.
Эсеров и анархистов пришло человек 15-18. Несколько человек из них недавно прибыли из Надеждинска во главе с начальником дружины анархистом Горшковым. Часть из них была вооружена винтовками, другие маузерами и браунингами. Они требовали, чтобы обе дружины [были] под их командованием – мы не соглашались и требовали, чтобы основное командование было наше. Мы долго спорили, но так и не договорились и решили идти порознь. Предполагавшаяся учебная стрельба не состоялась, ибо было очень холодно, одежда была плохая, приходилось долго ждать друг друга на морозе.
Их начальник дружины Горшков был прекрасно вооружён. За [93] плечами у него висел карабин, а на поясе маузер и медный рожок. С нами он держался очень вызывающе, брезгливо посматривал на наши Смит-Виссоны и бульдоги и когда увидел, что мы не хотим иметь его своим командиром, поднял свой медный рожок и заиграл в него, дав этим своей дружине соответствующий сигнал. По сигналу рожка вся его дружина выстроилась, и они направились через пруд к Верх-Исетскому театру. Нас тоже выстроили, и мы огромным отрядом, во главе которого были Сыромолотов, Смирнов, Богомаз и др., превышающим их численностью примерно в 10 раз, также направились к театру. Это в сущности были все наши вооружённые силы. У железнодорожников, которые так много говорили о вооружённом восстании, никакого оружия не было, и наиболее трезвые из них вполне сознавали своё беспомощное положение.
Когда мы пришли в театр, то народу там было полным полно. Подавляющее большинство состояло из железнодорожников. Среди публики было также не мало переодетых городовых. На площади по направлению к тюрьме стояло много стражников и войск. Тюрьма также была окружена довольно значительным числом различного рода охраны. Настроение у всех было необычайно повышенным. Ждали нападения на театр, и дружина всё время была на чеку.
Исходя из реального соотношения сил, Комитет наш решил сейчас вооружённого возстания не устраивать, а продолжать готовить свои силы.
Было совершенно ясно, что местные власти, производя провокационный арест ж.-д. стачечного комитета, нарочно вызывали рабочих на преждевременное выступление, чтобы затопить его в крови и окончательно расправиться с ненавистной боевой дружиной, ибо перевес сил в это время был явно на их стороне. [94]
Если наша боевая дружина, очень слабо подготовленная, вооружённая в значительной степени примитивными револьверами, была вполне достаточна для борьбы с черносотенными бандами и морального воздействия на местную буржуазию, то для борьбы с регулярной армией и хорошо вооружёнными отрядами стражников и ингушей она была явно недостаточной. Ясно было, что если бы мы в то время вышли со своими слабыми силами на аттаку тюрьмы или другую авантюру, как этого требовали анархисты и эсеры, нас раздавили бы, как мух. Это значит идти на полное уничтожение всей нашей организации.
Эсеры и анархисты, конечно, тоже понимали всю вздорность своего предложения, но, зная, что они всё равно останутся в меньшинстве, безответственно делали красивые жесты и бравировали своим "героизмом". Все их предложения ничего определённого и реального не представляли: то они предлагала идти чуть ли не с голыми руками на тюрьму, то предлагали сейчас же разбиться на мелкие отряды, снять всех полицейских и объявить с сегодняшнего дня "партизанскую войну".
Особенно усердствовали анархисты. Главный их вождь – инженер Кантор ("Максим") пришёл в полное исступление. Будучи довольно больным человеком, он кое как держался на ногах, а затем не выдержал, сел на стул и сидя продолжал кричать и призывать к немедленному вооружённому выступлению "за хлеб и волю".
Эсеры, спекулируя на чувствах, тоже продолжали стоять за немедленное выступление и обвинять нас во всех смертных грехах. Всё это создало такую раскалённую атмосферу, что рабочие готовы были двинуться с голыми руками против любого врага.
Тогда выступил т. Свердлов, который очень основательно и серьёзно дал анализ обстановке, подсчитал какие у нас силы и в частности силы эсеров и анархистов, которые при смотре смогли насобирать только полтора десятка дружинников, и конечно, если при таком положении мы выступим, то этим только сыграем на руку врагу. [95]
Дальше выступал Бушен и ещё ряд большевиков. Были отдельные рабочие, которые также стояли за выступление, но подавляющее большинство рабочих, особенно наиболее влиятельные и авторитетные, полностью поддерживали большевиков. Между прочим на этом собрании выступил также видный теперь ленинградский профессор А. Пинкевич, который тогда был членом нашей партии, [большевиком-профессионалом – *зачёркнуто], работающим в Тагильской парторганизации под кличкой "Максим".
В заключение на этом собрании подавляющим большинством голосов прошла, конечно, резолюция большевиков, которая, дав анализ обстановке, предлагала продолжать решительно готовиться к вооружённому восстанию. Предложение эсеров и анархистов было отвергнуто.
Это было последнее наше открытое собрание. После этого началась реакция. Город был объявлен на положении чрезвычайной охраны. Прибывали ингуши и другие войска. Полиция и жандармерия, почувствовав свою силу, прилагали все меры, чтобы изловить ненавистную ей боевую дружину. Аресты стали носить массовый характер. Если при обыске у кого-нибудь находили револьвер, то его объявляли "дружинником" и, жестоко избивая, требовали, чтобы он выдал других дружинников. Но из этого у них ничего не получилось – нашу дружину они не раскрыли, и она, перестроившись, ушла глубоко в подполье.
Что касается объединённой дружины эсеров и анархистов, то жандармы быстро напали на её след и почти все её главные участники были арестованы. При аресте у них нашли много оружия, бомб, чертежей и т.д. Среди арестованных по делу об этой дружине укажем: Александра Аркадьевича Швецова, Фёдора Тимофеевича Колокольникова, Григория Порошина, Кириллова (нелегальный), Николая Пискунова, Степана Баженова, Н. Никифорова, Бориса Кетова и др. Из нашей боевой дружины был арестован только сын сапожника Леонид Гребнёв, который за отсутствием достаточных данных также был присоединён к делу дружины эсеров и анархистов и был вместе с ними осуждён в ссылку на поселение. [96]
Герцман Михаил Аронович. 1930-е гг.
Часть 2
ВОСПОМИНАНИЯ О БОЕВОЙ ДРУЖИНЕ И СОБЫТИЯХ 1905 г. В ЕКАТЕРИНБУРГЕ.
Нужно сказать, что до октября месяца боевых дружин, как таковых в Екатеринбурге фактически не было; были разговоры о дружинах, был ряд товарищей, которые имели револьверы, но оформленной боевой дружины не было.
Зимой 1904-1905г. регулярных партсобраний парторганизация не устраивала. Но начиная с мая у нас начали проходить по воскресеньям регулярные собрания в лесу, куда приходили и члены партии, и сочувствующие. На эти собрания обычно приходили эсеры и анархисты, и, как правило, собрания носили характер дискуссия, в которой участвовало 3-4 человека, а остальные молчали.
Участниками дискуссии обычно со стороны С.-Д. был Николай Николаевич БУШЕН (т. Иван) и Сергей Егорович Чуцкаев ("Петрович"); со стороны С.-Р. – Сергей Стрижёв (Христос), студент Дмитрий Веселов; со стороны анархистов – инженер-химик Кантор ("Максим") и студент Ягодин (или Ягодников). Выступающие обычно говорили довольно длинные речи сухим, научным, отвлечённым языком. Эсер Стрижёв даже часто приносил с собой Маркса и подбором целого ряда цитат из ІІІ тома "Капитала" пытался доказать, что капитализм в сельском хозяйстве развивается по другим законам, нежели в промышленности.
Многим из присутствующих, особенно рабочим, эти споры очень не нравились, они в них очень слабо понимали сущность спора, да и тема их мало интересовала, поэтому они в следующий раз часто отказывались ходить.
Собрания посещало человек 40-50, причём большинство состояло из интеллигентов и служащих, рабочих было меньшинство.
Недовольство характером собраний было очень большое. Рабочие требовали, чтобы на собраниях обсуждались наиболее боевые политические темы и чтобы туда не допускали эсеров и анархистов. Часть [82] интеллигентов были против этого и считали, что нужно продолжать дискуссии. Были попытки собирать отдельно интеллигенцию и отдельно рабочих, причём на последние, эсеров старались не приглашать, но из этого ничего не вышло, ибо эсеры и анархисты старались ходить именно на те собрания, где были рабочие, и там срывали их.
Всё это продолжалось почти всё лето. К концу лета наши собрания становились всё многолюднее, причем рост шёл исключительно за счёт рабочих. Речи стали носить всё более популярный и боевой характер, а выступавшим эсерам часто не давали говорить.
В это время в Екатеринбург приехал Я.М. Свердлов. С приездом т. Свердлова (Андрея) характер собраний в корне изменился. Эсерам и анархистам категорически было запрещено не только выступать, но даже и посещать наши собрания ("для этого, если понадобится, будут устроены особые дискуссии"). Эсерам это очень не нравилось, они кричали о деспотизме, о нарушении свободы критики, но на них не обращали внимания.
Собрания на 90% состояли из рабочих, причём большинство их присутствовали первый раз, были ещё сырыми и только-только знакомились с партией и её программой. Выступления носили ярко боевой агитационный характер, причём этот характер стали носить не только речи Свердлова, но и других выступающих. К этому времени на наших массовках участвовало до 500-600 человек. Перед началом собраний, в середине, а также в конце в перерывах между речами раздавалось стройное пение революционных песен, причем дирежировал обычно Я.М. Свердлов. В период наибольшего подъёма революционные песни сопровождались револьверными выстрелами. Был даже случай, когда один из стрелявших ранил в ухо стоявшего рядом с ним товарища. Присутствующая на собрании Дина Харит. Полякова (Чуцкаева), бывшая тогда сестрой милосердия, сделала ему перевязку.
Собрания, конечно, охранялись товарищами, которые обычно были вооружены, но наши собрания приняли тогда настолько [83] массовый характер, что конспирация почти перестала соблюдаться. После собраний (которые обычно кончались поздно ночью) все присутствующие строились в ряды и с пением революционных песен и револьверными выстрелами возвращались в город. Причём пение и выстрелы происходили не только в лесу, но и продолжались на окраинах города, где к шествию часто присоединялись отдельные рабочие, а пугливые хозяйки и домохозяева спешно закрывали ставни. (А совсем ещё недавно мы из леса возвращались по 2-3 человека различными дорогами).
Октябрьские дни 1905 года я очень хорошо помню. Манифест о "свободах" в Екатеринбурге был получен 18 октября. Я прочёл его в библиотеке Белинского, где был вывешен экстренный выпуск газеты "Уральская Жизнь". Когда я шёл мимо Кафедральной площади, то у собора стояла толпа, которая требовала, чтобы в соборе был отслужен благодарственный молебен. После этого молебна, как я потом узнал, толпа пошла к тюрьме освобождать заключенных.
Когда, я пришёл на работу, то вскоре встретил одного товарища, который мне сообщил, что сейчас в Правлении общества техников (Тарасовская набережная), состоится собрание где будет дана информация Комитета. Я отправился туда. Там было человек 20, главным образом рабочих завода Ятес. Ждали т. Андрея (Свердлова), но он не пришёл. Информацию делал Н.А. Чердынцев, который сообщил, что на завтра на Кафедральной площади назначается общий митинг.
Нам принесли пачку гектографных прокламаций, в которых от имени Комитета партии разъяснялся манифест и все рабочие и граждане приглашались на этот митинг – это извещение мы должны были за ночь расклеить в нашей части города.
На этот митинг Чердынцев предложил нам прийти организованно и по возможности со знамёнами.
Один из рабочих зав. Ятес сказал, что у них на заводе решено было на завтра забастовать и утром первыми прийти на площадь. Чердынцев был решительно против этого и предложил с утра начать работу. Когда на Кафедральной площади соберётся большая толпа, то она пройдёт по улицам и будет снимать по городу всех рабочих, в том числе и с завода Ятес. Рабочие были этим решением явно недовольны, но конечно подчинились ему.
Я не знаю, была ли эта директива Комитета, или это сам Чердынцев решил. Насколько мне припоминается, по характеру его выступления видно, что это он сам решил насчёт Ятесских рабочих. Во всяком случае это была крупная политическая ошибка. [*абзац зачёркнут] [84]
На завтра 19 октября я пришёл на Кафедральную площадь часов в 9 утра. Мы принесли с собой сложенное красное знамя, которое хотели надеть на древко, когда начнётся демонстрация. У собора в это время толпилось несколько сот человек. Помню, мы собрали со дворов деревянные ящики и соорудили из них около собора импровизированную трибуну.
Одновременно с противоположной стороны около Нового гостинного ряда сгруппировалась большая толпа черносотенцев, состоящая главным образом из торговцев с базара и переодетых полицейских. Эта толпа держала себя всё более вызывающе: кричали нам, что мы "оскверняем храм божий", что у нас в ящиках бомбы, которыми мы хотим взорвать собор и т.д. Все они были вооружены ломами, кирками, палками и т.д.
Мы старались сохранять спокойствие. Прежде сделал попытку выступить Свердлов, но встреченный антисемитскими криками сошёл с "трибуны". Тогда на ящики забрался Бушен (т. Иван) и стал мирно уговаривать толпу не волноваться, разъяснял им значение манифеста и потом предложил перейти от собора к магазину Анцелевича. После этого одна группа стала переносить "трибуну" к магазину Анцелевича, а другая группа, во главе с т. Свердловым, направилась к Верх-Исетскому заводу.
Черносотенцы увидели, что у нас нет никаких бомб и никакой вооружённой силы, бросились на нас и стали избивать. Правда, когда началось избиение, то в ответ раздалось в разных местах разрозненные отдельные выстрелы. Но никакой мало-мальской организованной охраны не было.
Помню, когда группа черносотенцев напала на одного из членов партии, в то время студента Васю Пиньжакова, то он, защищаясь, выстрелил из своего "веледога". Револьвер был плохой, у него его вскоре отобрали и сильно избили. Корда за него заступились я с Минькиным, то меня сильно огрели по голове железной палкой, а в Александра Минькина несколько раз выстрелили из отнятого у Пиньжакова веледога. И вот, несмотря на то, что в Минькина стреляли в упор, все выпущенные пули не могли его даже серьезно ранить – пули застряли в коже головы и в подкладке пальто. Через некоторое время Минькина и Пиньжакова свезли в больницу.
Когда наш митинг разогнали, вдали за плотиной показалась с большим красным флагом демонстрация учащихся. Опьянённые черносотенцы бросились к ним навстречу и подвергли мирно шедших учеников избиению. Двое учеников Художественной школы – Иванов и Соловьев – были убиты. [85]
Общая оценка событий 19 октября была дана тотчас же. Причины были совершенно ясны. Если бы Екатеринбургский Комитет сумел создать хотя бы небольшую охрану митинга, если бы он сорганизовал даже из тех, у кого к тому времени уже было оружие, хотя бы небольшой сплочённый вооружённый отряд, то черносотенцы бы не выступили, и если бы и выступили, то после первой же попытки, разбежались бы, ибо никакой сплочённой группы у них не было. И только потому, что мы к этому времени не смогли сорганизоваться, черносотенцам удалось сорвать наш митинг и тяжело избить до сотни людей.
Я помню, что на эту же причину указывал и т. Свердлов, который больше всего ругался и шумел, когда увидал, что на площади нет никакой вооружённой силы.
Вторая важнейшая причина, на которую тоже указывал потом т. Свердлов, это то, что на Кафедральной площади к началу митинга отсутствовали рабочие. Я помню, когда Свердлов пришёл на площадь и увидел какая у нас жидкая публика, а с другой стороны скапливается довольно основательный кулак из крепких бородачей-черносотенцев, он немедленно предложил пойти в Верх-Исетск. Бушен вместо того, чтобы немедленно поддержать Свердлова, [стал с ним спорить и затем долго – *зачёркнуто] занимался тем, что доказывал толпе черносотенцев, что мы очень мирно настроены и никаких богов обижать не собираемся.
Зная, как Свердлов волновался, что Ятесовские и В-Исетские рабочие продолжают работать, я считаю, что вопрос с том, когда и как должны пробыть на площадь рабочие, видимо кем-то был решён помимо Комитета или во всяком случае помимо т. Свердлова, который очень резко критиковал это решение.
Потом я у знал – когда Ятесские рабочие услыхали, что черносотенцы разогнали митинг, они немедленно начали ковать себе железные ломики и побежали с ними на площадь. Но они запоздали – к этому времени на площади уже никого не было. [86]
События октября были для Екатеринбургской организации огромным уроком. Если до сих пор только говорили о необходимости вооружения и создания боевых дружин, то теперь каждый понял, какую мы сделали ошибку, не создав своевременно крепкую боевую дружину. Это понял не только каждый член партии, но и рядовой рабочий, и даже многие обыватели, [которые видели бездействие властей – *зачёркнуто].
Никогда идея вооружения рабочих не была так популярна, как в это время. Ей сочувствовали даже местные обыватели, особенно интеллигенция и евреи, против которых была направлена агитация черносотенцев. И не удивительно, когда мы затем на митингах обходили публику с шапками "на оружие", то некоторые клали в эти шапки по 3-5 рублей, а также золотые кольца и серьги.
Характерно, что после событий 19 октября Городская Управа ассигновала 500 рублей в пользу потерпевших в событиях 19 октября. Я помню, мы с Минькиным пошли в Думу и, предъявив соответствующие врачебные удостоверения, получили в Управе деньги – я 10 рублей и Минькин 35 рублей. За эти деньги мы купили себе оружие (револьверы системы Смит-Виссон), которое в то время продавалось совершенно ещё свободно.
Дня через 3-4 было собрание в лесу. Выступал там т. Вилонов ("Михаил"), который только что вышел из тюрьмы. Он говорил на тему "Республика и конституционная монархия". Но основная цель собрания состояла в организации боевой дружины.
Все товарищи, имевшие оружие (многие его тут же получили), были разделены на десятки. Во главе стал верхисетский рабочий Смирнов "Платоныч", который, несмотря на свою довольно солидную полноту, очень бойко командовал нами. Он заставлял нас ходить, бегать, ложиться и стрелять в цель. Команда его обыкновенно была: "По чёрной сотне бей!" Причём нужно сказать, что успехи наши по стрельбе в то время были довольно не важные, что отмечали ряд товарищей. Оружие у нас было тоже неважное: часть имело бульдоги, Лефаше, большинство Смит-Виссоны, и только у некоторых были браунинги и маузеры. Собственно с этого дня и начинается фактическое существование нашей боевой дружины. [87]
Первые дни после погрома в городе царила какая-то жуткая тишина. Многие боялись выходить из дома. Театры пустовали. Но в ближайшее воскресенье в Верхисетском театре днём была назначена лекция кадета доктора Спасского о манифесте. На лекцию Спасского публики явилось очень немного. Среди них довольно значительнее количество членов нашей боевой дружины во главе с т. Свердловым. Среди присутствующих я помню также т. Павла Кина и его жену.
После довольно скучного доклада Спасского выступил с зажигательной речью о значении манифеста т. Свердлов, которому очень много и горячо аплодировали. После окончания собрания часть публики ушла, наша же боевая дружина с частью публики во главе с т. Свердловым по его предложению пошла к зданию "благородного собрания" (дворянский клуб), где в то время проходило собрание приказчиков. Мы построились в ряды и шли до городу с песнями.
Когда мы подошли к "благородному собранию", то нас в клуб не пустили и заперли перед нашим носом двери. Мы стали стучать. Нам долго не открывали, затем вышел какой-то смельчак, который очень удивился, узнав, что мы рабочие и хотим участвовать в собрании. Они там думали, что мы черносотенцы и пришли разгонять собрание. После этого двери нам быстро открыли и мы, придя на собрание, встретили невыразимую панику. Все были очень бледные, страшно волновались. И когда председатель объявил им, кто мы такие, то собрание нас шумно приветствовало, сейчас же потеснилось, и нам были предоставлены самые лучшие передние места.
[На собрании в это время происходил доклад – *зачёркнуто]. Докладчиком на собрании был инженер Романов, который разъяснял значение манифеста. После него выступил тов. Свердлов и снова произнёс блестящую речь, сопровождённую долго несмолкаемыми аплодисментами. После этого перешли к организации союза приказчиков и зачтению проекта Устава. По этому вопросу снова выступил т. Свердлов, который резко раскритиковал предложенный проект Устава, сводивший значение союза к какому-то обществу взаимопомощи, предложил его в корне переработать и придать союзу боевой классовый характер. Предложение т. Свердлова было принято, и он был избран в комиссию по выработке нового устава. Для окончательного утверждения устава решено было [88] собраться на следующий день вечером в помещении гранильной фабрики – одном из наибольших помещений в Екатеринбурге.
Собрание состоялось на следующий день. Зал гранильной ф-ки был битком набит. Докладчиком по уставу был Свердлов, который блестяще доложил проект нового устава. Этот устав и сопровождавшие его обширные разъяснения т. Свердлова были приняты с большим подъёмом. Собрание охранялось боевой дружиной, и там царил довольно хороший порядок.
Все эти собрания, а также шествие по городу с песнями нашей боевой дружины вновь оживили город. Авторитет и популярность нашей партии, в особенности наших главных руководителей и ораторов т. Андрея (Свердлова) и т. Ивана (Бушена), чрезвычайно выросли. Одновременно необычайно выросли авторитет и популярность нашей боевой дружины.
Митинги происходили чуть ли не ежедневно. Под давлением нашей боевой дружины мы беспрекословно получали в своё распоряжение любое публичное помещение. Самым облюбованным помещением для наших митингов был старый городской театр. Собирались также в Верхисетском театре и др. помещениях, причем ни одно собрание, ни один митинг без участия боевой дружины не происходили. Особенно многолюдны были митинги в воскресные и праздничные дни.
В первое время нередко со стороны некоторых элементов бывали попытки срыва наших собраний. Боевая дружина обычно перед началом собрания занимала проходы, вестибюль, а также иной раз на улице вокруг театра. Помещение явно было недостаточно. Тогда мы обычно устраивали так: проведём митинг с одной частью публики, а затем просим их выйти и пускаем новую публику. Таким образом мы обслуживали одним . помещением несколько тысяч рабочих. Конечно, среди ожидавших было определённое недовольство, что старались нередко использовать черносотенцы. Чтобы сорвать митинг, они стучали, кричали, давили народ и ломали двери. В этом шуме часто нашей команды не было [89] слышно, тогда обычно на помощь приходил председательствующий Свердлов, который своим зычным, звонким голосом ("Иерихонская Труба", как его называли рабочие) командовал: "Боевая дружина – вперёд!" В ответ на это находящиеся в разных местах дружинники вынимали свои револьверы, выходили к дверям, перед ними обычно все расступались, и когда дружинники выстраивались у дверей, толпа тот час же отхлынивала, и порядок быстро восстанавливался.
Помню, только один раз мы долго не смогли успокоить толпу. Это было поздно ночью. Ночь была темна, фонари не горели или горели очень тускло. Воспользовавшись темнотой, группа черносотенцев решила сорвать наш митинг. Они кричали, собрали большую толпу, подошли вплотную к театру, ломали стёкла и угрожали. Никакие наши увещевания на них не действовали (многие были пьяны). Тогда мы вышли вперёд, направили в них револьверы и под команду дали залп вверх. Это их быстро отрезвило, толпа отхлынула и шум прекратился.
Вообще наши митинги и собрания проходили в большом порядке. Внутри помещения порядок был прямо образцовый. Стоило только кому-нибудь сделать попытку нарушить порядок, к нему подходил один из членов дружины и быстро успокаивал его. Пьяных немедленно выводили. Рабочие нам в этом оказывали активную помощь. Даже местные буржуазные газеты указывали, что, не смотря на полное отсутствие на митингах полиции, порядок у социал-демократов образцовый.
У других партий и в частности у эсеров в этом отношении было значительно хуже. На собраниях часто стоял такой невыразимый шум, что растерявшиеся эсеры никак не могли его унять, в то время, как на наших митингах стоило только председательствующему Свердлову крикнуть: "Товарищи, тише!" – и водворялась абсолютная тишина. У них же сколько бы председатель не кричал, не упрашивал собравшихся прекратить шум – из этого ничего не выходило, и собрания нередко срывались. Не было авторитетного председателя, не было дисциплинированной боевой дружины. [90]
Дело ещё в том, что в то время, как на наших собраниях рабочие сами чувствовали определённую ответственность за сохранение порядка на собраниях, то у эсеров этого не было, ибо подавляющее большинство присутствующих им не сочувствовало. Это видно хотя бы из следующего факта.
Помню, у нас происходила общегородская партийная конференция, где должен был быть выбран делегат на несостоявшийся всероссийский партийный Съезд. По пути на конференцию Свердлов с группой работников зашёл в театр, где в это время происходил эсеровский митинг. Как только рабочие увидали Свердлова, они немедленно подняли невыразимый шум и потребовали, чтобы "Андрей" был избран председателем. Эсеры не соглашались. Шум увеличивался, пытавшимся выступить эсеровским ораторам не давали говорить. Тогда выступил встреченный громом аплодисментов Свердлов и заявил, что митинг этот эсеровский и он считает невозможным председательствовать на чужом митинге. Рабочие и слушать не хотели, шум не прекращался. Тогда Свердлов сказал рабочим, что он занят другим очень важным делом, и если они не хотят избирать председателем эсера, то он рекомендует избрать беспартийного Романова, сочувствующего [по его словам – *зачёркнуто] Эс-Де. Только после этого шум прекратился, и эсеры получили возможность продолжать собрание. Всё это говорит, как незначительно было влияние эсеров по сравнению с влиянием на рабочих нашей большевистской партии.
Всего в нашей боевой дружине числилось человек 100-150, но на митинги для охраны ходило человек 40-50. Наиболее аккуратными были рабочие; интеллигенция обычно не являлась. В этом отношении у нас дисциплина заметно прихрамывала. Дружина была разбита на десятки, во главе стояли начальники десятков. Моим начальником был Гребнёв, которые почти никогда не ходил. Потом стал Богомаз. Всей дружиной часто командовал Павел Кин, Смирнов (Платоныч) или Богомаз. Если их не было, командовал ещё какой-нибудь известный партийный товарищ.
Нужно сказать, что после того, как была создана нами боевая дружина, [91] которая зарекомендовала себя как крупная реальная сила, черносотенцы очень сильно струхнули. Они ушли в глубокое подполье и на поверхности старались не показываться. Если до этого они часто собирались в Городской или Ремесленной Управе, то теперь эти собрания прекратились.
Начавшая выходить черносотенная газета под редактированием председателя Екатеринбургского "Союза Русского Народа" Козицина под названием "Голос Народа" никакого распространения не имела. Рабочие её называли "Голос Урода". Стоило только где-нибудь показаться с этой газетой, её немедленно разрывали на части, а хозяина её нередко подвергали избиению. Поэтому, конечно, для открытого распространения её охотников не находилось. Газета стала открыто распространяться, только когда началась реакция.
Но тем не менее, черносотенцев в городе было довольно много. У них была крепкая связь с полицией и охранкой. Они устраивали свои закрытые собрания, где поговаривали о повторении событий 19 октября.
При боевой дружине у нас было небольшое осведомительное бюро, члены которого толкались на базарах и под видом черносотенцев ходили на черносотенные собрания. В начале декабря они сообщили, что черносотенцы на 6 декабря (в этот день был праздник Николы и именины царя) готовят устроить погром.
С утра 6 декабря вся дружина была мобилизована. Главный штаб у нас находился в помещении "Общества Уральских горных техников" на Тарасовской набережной. Здесь были сосредоточены основные наши вооружённые силы и оружие. Там мы провели весь день и всю ночь. Руководил нами Ф.Ф. Сыромолотов ("Федич"). Там мы и обедали, и закусывали. Помню большой самовар, горы колбасы и французских булок, которыми мы питались. Часть из нас в этот день была разбита на небольшие разведывательные отряды, которые ходили по определённым маршрутам по улицам и охраняли определённые квартиры, с которыми держали непрерывную связь.
Из таких квартир я помню квартиру Клавдии Новгородцевой (Свердловой) в В-Исетске по Конторской улице. В этом двухэтажном доме в то время помимо Клавдии жил также Ник. Бушен (Иван). Помню, [92] этот дом мы посетили чуть ли не в час ночи. Там ещё не спали и нас угостили чаем. Другой дом была квартира Патрикеева в другом конце города, где то чуть ли [не] на загородной улице, где тоже проживала группа наших товарищей.
День прошёл спокойно, никаких выступлений не было. К утру мы разошлись.
Примерно в декабре в Екатеринбурге были открыты нами 2 партийных клуба. В этих клубах происходили регулярные собрания и лекции. Лекции читали Свердлов, Бушен, Чуцкаев, Замятин-Батурин (т. "Константин") и др. Эти собрания также охранялись нашей боевой дружиной.
В конце декабря начались аресты. Первым был арестован железно-дорожный стачечный комитет. В ответ на это рабочие-железнодорожники требовали немедленно выступить с оружием в руках и первым долгом освободить арестованных. Возбуждение среди рабочих было очень большое. Эсеры и анархисты, выступавшие всё время довольно солидарно, решили начать вооружённое выступление и вступили с нами в переговоры для объединения своих сил. Когда стали выяснять, какие имеются у них силы, то конкретно ничего не выяснили. Они их всё время сильно преувеличивали.
Тогда решили собрать объединённое собрание обоих боевых дружин. Собрались мы около Генеральской дачи. Нас собралось очень много, примерно человек 150, причём вооружение у нас состояло исключительно из револьверов, причём только у некоторых были маузеры, которые, будучи вставлены в ложе, вполне заменяли винтовки.
Эсеров и анархистов пришло человек 15-18. Несколько человек из них недавно прибыли из Надеждинска во главе с начальником дружины анархистом Горшковым. Часть из них была вооружена винтовками, другие маузерами и браунингами. Они требовали, чтобы обе дружины [были] под их командованием – мы не соглашались и требовали, чтобы основное командование было наше. Мы долго спорили, но так и не договорились и решили идти порознь. Предполагавшаяся учебная стрельба не состоялась, ибо было очень холодно, одежда была плохая, приходилось долго ждать друг друга на морозе.
Их начальник дружины Горшков был прекрасно вооружён. За [93] плечами у него висел карабин, а на поясе маузер и медный рожок. С нами он держался очень вызывающе, брезгливо посматривал на наши Смит-Виссоны и бульдоги и когда увидел, что мы не хотим иметь его своим командиром, поднял свой медный рожок и заиграл в него, дав этим своей дружине соответствующий сигнал. По сигналу рожка вся его дружина выстроилась, и они направились через пруд к Верх-Исетскому театру. Нас тоже выстроили, и мы огромным отрядом, во главе которого были Сыромолотов, Смирнов, Богомаз и др., превышающим их численностью примерно в 10 раз, также направились к театру. Это в сущности были все наши вооружённые силы. У железнодорожников, которые так много говорили о вооружённом восстании, никакого оружия не было, и наиболее трезвые из них вполне сознавали своё беспомощное положение.
Когда мы пришли в театр, то народу там было полным полно. Подавляющее большинство состояло из железнодорожников. Среди публики было также не мало переодетых городовых. На площади по направлению к тюрьме стояло много стражников и войск. Тюрьма также была окружена довольно значительным числом различного рода охраны. Настроение у всех было необычайно повышенным. Ждали нападения на театр, и дружина всё время была на чеку.
Исходя из реального соотношения сил, Комитет наш решил сейчас вооружённого возстания не устраивать, а продолжать готовить свои силы.
Было совершенно ясно, что местные власти, производя провокационный арест ж.-д. стачечного комитета, нарочно вызывали рабочих на преждевременное выступление, чтобы затопить его в крови и окончательно расправиться с ненавистной боевой дружиной, ибо перевес сил в это время был явно на их стороне. [94]
Если наша боевая дружина, очень слабо подготовленная, вооружённая в значительной степени примитивными револьверами, была вполне достаточна для борьбы с черносотенными бандами и морального воздействия на местную буржуазию, то для борьбы с регулярной армией и хорошо вооружёнными отрядами стражников и ингушей она была явно недостаточной. Ясно было, что если бы мы в то время вышли со своими слабыми силами на аттаку тюрьмы или другую авантюру, как этого требовали анархисты и эсеры, нас раздавили бы, как мух. Это значит идти на полное уничтожение всей нашей организации.
Эсеры и анархисты, конечно, тоже понимали всю вздорность своего предложения, но, зная, что они всё равно останутся в меньшинстве, безответственно делали красивые жесты и бравировали своим "героизмом". Все их предложения ничего определённого и реального не представляли: то они предлагала идти чуть ли не с голыми руками на тюрьму, то предлагали сейчас же разбиться на мелкие отряды, снять всех полицейских и объявить с сегодняшнего дня "партизанскую войну".
Особенно усердствовали анархисты. Главный их вождь – инженер Кантор ("Максим") пришёл в полное исступление. Будучи довольно больным человеком, он кое как держался на ногах, а затем не выдержал, сел на стул и сидя продолжал кричать и призывать к немедленному вооружённому выступлению "за хлеб и волю".
Эсеры, спекулируя на чувствах, тоже продолжали стоять за немедленное выступление и обвинять нас во всех смертных грехах. Всё это создало такую раскалённую атмосферу, что рабочие готовы были двинуться с голыми руками против любого врага.
Тогда выступил т. Свердлов, который очень основательно и серьёзно дал анализ обстановке, подсчитал какие у нас силы и в частности силы эсеров и анархистов, которые при смотре смогли насобирать только полтора десятка дружинников, и конечно, если при таком положении мы выступим, то этим только сыграем на руку врагу. [95]
Дальше выступал Бушен и ещё ряд большевиков. Были отдельные рабочие, которые также стояли за выступление, но подавляющее большинство рабочих, особенно наиболее влиятельные и авторитетные, полностью поддерживали большевиков. Между прочим на этом собрании выступил также видный теперь ленинградский профессор А. Пинкевич, который тогда был членом нашей партии, [большевиком-профессионалом – *зачёркнуто], работающим в Тагильской парторганизации под кличкой "Максим".
В заключение на этом собрании подавляющим большинством голосов прошла, конечно, резолюция большевиков, которая, дав анализ обстановке, предлагала продолжать решительно готовиться к вооружённому восстанию. Предложение эсеров и анархистов было отвергнуто.
Это было последнее наше открытое собрание. После этого началась реакция. Город был объявлен на положении чрезвычайной охраны. Прибывали ингуши и другие войска. Полиция и жандармерия, почувствовав свою силу, прилагали все меры, чтобы изловить ненавистную ей боевую дружину. Аресты стали носить массовый характер. Если при обыске у кого-нибудь находили револьвер, то его объявляли "дружинником" и, жестоко избивая, требовали, чтобы он выдал других дружинников. Но из этого у них ничего не получилось – нашу дружину они не раскрыли, и она, перестроившись, ушла глубоко в подполье.
Что касается объединённой дружины эсеров и анархистов, то жандармы быстро напали на её след и почти все её главные участники были арестованы. При аресте у них нашли много оружия, бомб, чертежей и т.д. Среди арестованных по делу об этой дружине укажем: Александра Аркадьевича Швецова, Фёдора Тимофеевича Колокольникова, Григория Порошина, Кириллова (нелегальный), Николая Пискунова, Степана Баженова, Н. Никифорова, Бориса Кетова и др. Из нашей боевой дружины был арестован только сын сапожника Леонид Гребнёв, который за отсутствием достаточных данных также был присоединён к делу дружины эсеров и анархистов и был вместе с ними осуждён в ссылку на поселение. [96]
Герцман Михаил Аронович. 1930-е гг.
Часть 2