Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

Воспоминания Сарры и Софьи Свердловых о брате Яше

СВЕРДЛОВА Сарра Михайловна.

Помню, что Якова боялись мальчишки. В садике для детей у нас во дворе никто из ребят не смел меня обижать – боялись, что попадёт от Якова.

Он был в борьбе не столько силён, как ловок. Мальчики дрались и боролись много, и Яков обычно выходил победителем. Ребята дрались на кулачках, стенка на стенку, в ограде церкви против нашего дома.

В то время шло нечто вроде классовой борьбы между гимназистами и кадетами. Дворянский институт помогал кадетам. В дворянском институте учились только маменькины сынки – дворянчики, в кадетском корпусе – только дети военных. А гимназисты происходили из разночинцев, более крепкий народ, более самостоятельный. Поэтому гимназисты побеждали чаще. Обе стороны ненавидели одна другую. Яков любил эти бои и драчун был основательный. Один из первых драчунов по гимназии. Для него дело даже заключалось не в самой драке, а в затее, в отстаивании не только гимназических, но и просто оппозиционных низших слоев общества. Враждебность к дворянству и к офицерству, вообще – к белоподкладочникам, в нём сказывалась.

Ребята – его сверстники – были народом демократическим. Он дружил не так и с гимназистами, как с речниками.

Яков дружил с ребятами из Речного училища. Он много с ними ездил на лодках.

Мне было, наверное, 8 лет, когда он однажды сказал:

– Поедем на лодке?

Я говорю:

– Мама не пустит…

– Ты стой у ворот и жди, а я тебе шляпу вынесу.

Вынес он мне шляпу. Поехали: я, две мои подруги, один мальчик-речник [138] и Яков.

Плывём по Волге. Нам, девочкам, было страшно. А Яков обязательно к пароходам правит, на волнах качаться. Яков ездил на лодке смело. Товарищ его затрусил. Но мы, девочки, хотя и боялись, старались этого не показывать, не кричать. Потому что Яков может и высадить, а кататься хотелось.

Переправились на ту сторону Волги в сосновый бор Яков говорит своему товарищу:

– Ладно, вылезай. Трусишь? Уходи!

Якову было тогда лет двенадцать, но он дружил с детьми старшего возраста, лет 14-ти, 15-ти. И надо сказать, что мальчики-речники все признавали авторитет Якова в деле управления лодкой. Он был уже значительно старше своих лет. Это выражалось в его самостоятельном поведении дома, в отношениях с родителями и со всеми окружающими. Все признавали, что это мальчик, обладающий достаточной силой воли, и что трудно направить его не по тому пути, по которому он хочет итти.

Он никогда не плакал, если ему было больно, краснея. Помню, один раз его отец его сёк, и он не заплакал. Ни за что не заплачет. Другие братья, бывало, кричат и просят пощады, а он не плакал и не кричал. Ему было тогда лет десять.

Однажды он поссорился с отцом и заявил, что не придёт домой. Что же он сделал? Три дня прожил на чердаке. Мы ему туда приносили пищу, но он отцу не показывался. Когда мы были ещё совсем маленькими, то жили в одной большой комнате. Потом у меня с сестрой Соней была отдельная комната, а мальчики спали в большой на раскладных кроватях. [139]

Все мы хорошо занимались, все любили читать. Для каждого из нас книга была желанной. Брали книги в библиотеке Всесословного клуба. Нас все библиотекари знали, оставляли нам книги. Яков и тут выделялся, он читал очень много.

Мальчики увлекались Жюль Верном и Майн Ридом. Потом все мы читали Писарева, Белинского, Добролюбова.

Русский язык был самым любимым предметом в нашей семье. Все мы писали диктанты с первого же дня на пятёрки. У нас никогда не бывало ошибок. Я думаю, все мы знали хорошо русский язык именно потому, что рано начинали читать.

Что же касается математики, то она являлась у нас слабым местом.

Яков почти никогда не учил уроков. Ему и не нужно было. Он быстро всё воспринимал в классе и великолепно усваивал. Голос у него был звучный. Он с детства всегда басил. Говорил авторитетно, уверенно, всё обдумывал. Но обдумывал и реагировал очень быстро.

Учился он замечательно. Переходил из класса в класс с наградными. Но в четвёртом классе начал ссориться с учителем. Ему стало тесно в гимназических стенах, и последний год он вяло учился. Не укладывался в рамки казённой школы.

Он вышел из пятого класса гимназии, не кончил её. Если бы мама была жива, может быть этого и не было бы; может быть Яков в гимназии удержался бы вопреки своему желанию. Против матери он не пошёл бы. Но мама уже незадолго перед тем умерла.

А с отцом мы не считались. Яков не захотел учиться и ушёл из гимназии. В это время он уже познакомился с революционной публикой, с молодежью. Ему исполнилось 15 лет. [140]

Смерть матери явилась началом разрушения нашей семьи. Каждый из нас стал стремиться к большей самостоятельности, Якова начинает тяготить семейная обстановка. Не потому, что отец был бы деспот или мешал ему развиваться в сознательного революционера, мешал складываться его мировоззрениям. Но просто жизнь в семье, где есть определённые тенденции, которым он, хотя и неполностью, должен следовать, сковывала его. Это и явилось причиной ухода Якова из семьи.

Он поступил в Канавинскую аптеку учеником в 1901 году. В то время евреям было легко именно так устроиться. И там он получил боевое крещение революционера. Связи в Канавине, связи с сормовскими рабочими, с молитовскими рабочими, с нижегородским комитетом партии.

Аптека в Канавине служила для него явкой. [141]

***

Когда сестра и братья уехали, и я осталась с отцом одна, у меня собирались члены социал-демократической организации. Часто отец приходил и предупреждал:

– Шпик стоит у ворот!

Мы знали многих шпиков хорошо в лицо. Был один неопытный, корявый шпичёк, его били наши рабочие. Вот он явился однажды к нам заказать печать. Заказывает официальную гербовую печать. А такие печати нам разрешалось делать только при наличии официального разрешения. Он и думал прощупать – не изготовляем ли мы такие печати без разрешения.

Является. Отца не было. А Яков как раз в этот день пришёл из Канавина навестить нас.

Яков к нему выходит и начинает принимать у него заказ, заведомо зная, что это шпик. А рабочие за занавеской от смеха корчатся.

Яков выписывает квитанцию и требует со шпика задаток. Тот говорил долго:

– У меня мало денег с собой, а печать мне нужно.

Яков отвечает:

– Без задатка не приму заказа.

Наконец получил задаток. Вся соль заключалась в том, чтобы получить со шпика задаток.

А печать шпик так и не получил – не пред'явил разрешения.

В 1903 году у Якова была ссора с отцом, и он не ходил домой. Но однажды он где то упал и вывихнул себе ногу. И его привезли домой. Привели костоправа. Костоправ вправил ему ногу – это адская боль. [135] Яков не крикнул, не издал ни одного звука. Он только жёг папиросой пальцы, чтобы заглушить одну боль другой болью.

Яков был старше покойного брата Лёвы и когда приезжал домой, то старался оказывать на него воспитательное воздействие. Не только в революционном смысле, но и в смысле отношения к людям. Он говорил, что нужно уважать человека, требовать от себя того же, чего ты требуешь от других. Говорил, что мы должны всё делать для себя сами в смысле домашнего самообслуживания.

Когда я была ещё девчёнкой лет десяти и не убирала за собой кровать, он мне всегда указывал, что это нехорошо.

– Как можно допустить? Ты спишь, и вдруг кто-то приходит и за тобой убирает, когда ты должна сама за собой убирать.

Это характеризует его как человека.

В 1902 году полиция должна была арестовать Якова, но ей никак не удавалось его поймать. Он считался в бегах. Шпики выследили его на Покровке. Он дома был. Там рядом с нашей мастерской была ювелирная мастерская Фалка. Мастера были там знакомые, все свои. В нашей уборной отодвигалась дощечка и через отверстие можно было попасть в мастерскую Фалка.

Когда Яков увидел, что за ним с Покровки следят шпики и пора скрываться, он решил пройти в мастерскую Фалка. Переоделся, надел громадные синие очки и пролез туда. Вскоре является к нам полиция:

– У вас Яков?

– Нет его.

– Он сейчас был здесь?

– Мы не видели… [136]

Они искали в шкафах, под кроватями, на чердаке, а он прошел через мастерскую Фалка на улицу.

Но в детском садике шпики узнали и словили его.

Это было после демонстрации во время похорон Рюрикова. [137]

***

Он сидел в тюрьме вместе с Мильчиком.

Когда они вышли оттуда, первая жена Якова Шмидт и Вера, жена Мильчика, жили в деревне Зеленецыне, версты 3-4 за Кстовом.

Яков с Мильчиком отправились в Зеленицино. Перед Кстовом они увидели громадный красный луг. Так они, как ребята, прыгали, кувыркались на лугу и резвились, страшно довольны были.

А потом он жил в Нижнем под гласным надзором полиции в так называемой Акулинской слободе в 1903 году. Я очень хорошо помню эту его комнату.

Выйдешь в ворота – сейчас налево в несколько ступенек крылечко. Входишь в сени. Квартира хозяйки была направо, а налево чуть выше отдельная изолированная комнатка. В ней было одно окно, обращённое на Акулинину слободку.

Комната треугольная, небольшая. Помещались в ней только кровать, пара стульев и стол. Больше уж ничего не поставить.

Чистенькая комнатка, бревенчатая, в деревянном одноэтажном домике. Он там жил. Хозяйка к нему никакого касательства не имела.

Он жил без призора. Я приходила ему помочь, ключ где-нибудь оставляли. Зайдёшь, возьмёшь ключ, откроешь, заберёшь у него бельё, оставишь что нужно, напишешь записочку.

Хозяйка ему не готовила, питался он где придётся. Иногда обедал, иногда нет. Хозяйка давала ему утром и вечером кипяток.

На столе были книги.

Он жил там довольно долго, жил и зимой. Комната была не холодная, потолок низкий. Один из высоких товарищей Якова доставал потолок рукой.

Когда уже Яков там больше не жил, я всё-таки продолжала бывать в этой комнатке, потому что после него в ней поселился один из моих товарищей. [132] Яков использовал этих товарищей-гимназистов и реалистов для заполнения чистых паспортных бланков. Я служила в этом деле посредницей.

Паспорта приготовлялись для нелегальных работников.

Однажды Яков назначил притти к нам одному реалисту. Отец об этом узнал, рассердился, кричал на Якова:

– Ну, ладно, ты – отпетый человек! А зачем ты совращаешь с пути истинного молодёжь?

Хотя Яков и сам был не очень старый, да к нему уже привыкли относиться, как к взрослому. Ему тогда было лет 18, не больше.

Первая жена его жила в Нижнем. Они встретились на революционной работе. Жена была старше его лет на восемь. Жила она у своей матери на Полевой улице. И Яков временами там жил, а может быть просто приходил туда.

В 1905 году Яков успел побывать и в Нижнем, и в Казани, и в Екатеринбурге.

В июльские дни во время погрома он был в Нижнем. В августе начались собрания, и он выступал на собрании во всесословном клубе.

Мне запомнилась фраза, которая проходила красной нитью через его речь:

– Что сделали вам евреи?

Говорил он тогда с очень большим под'ёмом. Окружающие, которые меня знали, дёргали меня и спрашивали:

– Что? Это Ваш Яков говорит?

Старик-отец моей подруги, с которой мы вместе учились в гимназии, был страшно удивлён и всё повторял:

– Что же это такое? Откуда он вдруг вырос? Знали мальчишкой,[133] и вдруг так заговорил!

Речь Якова была полна огня. Он всегда так говорил, но тогда его впервые услышали. До этого он громко не выступал. Я тоже его раньше не слышала и была буквально потрясена. [134]

***

Я училась в Петрограде. Приехала туда в 1912 году и уехала в 1918 г. Он приехал из ссылки в 1917 г., пришёл прямо ко мне в комнату на Широкой улице, дом 20. У меня была маленькая, но очень хорошая комнатка. Он пришёл утром. Звонок. Как раз у меня была передняя и сразу комнатка. Я выхожу. Он ничего не сообщал. Открываю дверь, смотрю – Яков. Расцеловались, конечно, обрадовались очень друг другу. Стала рассказывать про некоторые события, которые произошли.

Он был с Голощёкиным. Голощёкин остался внизу. Яков меня посадил на колени, мы с ним целовались, обнимались, и потом он вспомнил: "Подожди, там у меня товарищ внизу сидит. Давай его позовем". Прошло, может быть, 5-10 минут, но во всяком случае мы забыли про Голощёкина.

У меня был пропуск в Таврический дворец, там где Дума. Я его проводила туда к Елене Дмитриевне Стасовой. Я там с ней что-то делала, помогала ей, на машинке писала.

Приехал он в шапке. На нём были оленьи бокари высокие, какая-то у него [сибирская] шуба была. Мы с ним в трамвае ехали в Таврический дворец. Это был март месяц.

Вид у него был такой, что все в трамвае смотрели на него. Внешне он очень мало изменился. У него была бородка. [Был чёрный, как цыган, и волосы чёрные, отливающие синевой. Его звали "стальной дьявол". [129]]

Он стал жить на Широкой улице, занял комнату против меня. Дома он бывал очень мало. Я ему носила продукты. Принесешь ему яиц, масла, придёшь, посмотришь, что у него ничего нет – принесёшь. Он тогда с утра до ночи работал в ЦК. Я жила до 20, а он напротив. Это был проходной дом. В квартиру можно было войти из парадного, а затем во двор был чёрный ход. Когда в июльские дни [*во время левоэсеровского мятежа] за ним пришли, он ушёл другим ходом через проходной двор. Предупредил ли его кто, я сейчас точно [130] не помню, но как будто бы хозяйка сказала, что его нет дома.

Он приходил домой, иногда с'едал яйца, которые ему приносили, или масло, сыр, колбасу и уходил. Хозяйка его не видела. К нему очень хорошо относилась. Он хорошо относился к людям, не задирал никогда людей, а это ведь очень важно, и его окружающие очень любили. [131]

СВЕРДЛОВА Софья Михайловна.

Тогда он и жил в Канавине, и там работал подпольно. Но в свободные дни он приезжал домой. И давал тон всей семье. Был маленький, чёрный, глаза интересные серовато-карие, волосы чёрные.

Он немного рассказывал нам, не потому, что [не] доверял, а видимо в порядке конспиративных правил. Мы знали и так, что должны молчать о его революционной работе.

Когда он в Канавине познакомился с революционерами, то стал их приводить в дом отца. Постепенно у отца создалась революционная квартира. Братья пошли за Яковом, Сарра тоже потом пошла. И впоследствии у меня в Саратове тоже собиралась революционная публика. Это было отражением работы Якова, потому что он и во мне пробудил революционное сознание.

Какие люди проживали тогда в Нижнем? Жил Горький в то время, Вертихин, Анненский Николай Федорович, Каронин, народоволец-писатель. Группа студентов, высланных в Нижегородскую губернию: Моисеев, Грацианов Павел Михайлович и др.

Все эти люди служили организующим началом для молодёжи. Устраивались литературно-политические вечеринки, которые носили нелегальный характер. Эти вечеринки являлись хорошей школой для выработки мировоззрения. Полагаю, что Яков, ещё будучи гимназистом, мог на них получить толчок к революционным взглядам. Там собирались и старшие и младшие поколения.

Это было начало социал-демократического движения, и народнические тенденции ещё сильно влияли на умы молодёжи. Шли споры между марксистами и народниками, между социал-демократами и эсерами разгорались страсти. [142]

Собираются на частной квартире. Пьют чай, читают стихи, танцуют, пляшут, песни поют. Яков очень любил на этих вечеринках по танцовать. Но танцовать не умел. Хоть в драке он был ловкий, но в танцах совсем не ловок.

Иногда он предлагал сестре Сарре потанцовать с ним, она отказывалась:

– Нет, не пойду, ты не умеешь!

Но он не смущался и всё-таки танцевал.

Потом начинаются разговоры на литературные темы и, главным образом, на политические темы. Страстные споры до поздней ночи. И каждый раз опасались, что тут какой-нибудь шпик сидит. За этими вечеринками жандармы следили.

Затем так называемые студенческие вечера имели громадное воспитательное значение. Они происходили во Всесословном и Коммерческом клубах. На этих вечерах бывали части: официальная и неофициальная.

Сначала выступали артисты, музыканты, чтецы. А потом уже вечер служил для встреч революционеров различных направлений и вообще революционно настроенных людей.

Яков наверняка бывал на студенческих вечерах. Публика там всегда разделялась на эсеров и эсдеков. Собирались отдельно, собирались и вместе, и начинались споры. Спорили много, споры были большие.

Для полноты характеристики Якова необходимо отметить, какая обстановка была у нас дома.

Отец работал не только сам, но обычно и держал двух рабочих. Они являлись как бы членами нашей семьи, не было разделения между хозяевами и рабочими, как на фабрике. Хозяин работал бок о бок с мастерами с утра до ночи. [143] Рабочие отцу попадались с революционными настроениями.

У отца в гравёрной мастерской появилась к 1902 году небольшая печатная машина-бостонка. Работали один наборщик и один печатник. Наборщик пришел из большой типографии. А газета "Нижегородский листок", из типографии которой он к нам пришёл, считалась либеральной газетой. В ней работали даже бывшие революционеры-народники. Наборщики являлись революционным элементом среди рабочих.

Нашего наборщика знали Ваня Сазонов, печатника – Коля Яхонтов. Яков ходил купаться вместе с ними и с их приятелями. Беседовали о настроении в типографии.

Так что не только гимназические товарищи, не только речники и студенты, но и рабочие влияли на формирование сознания Якова.

Эти рабочие особенно ему потом приходились.

В гравёрной мастерской у отца они изготовляли печати не только для Нижегородского комитета партии, не только печати для паспортов, но и печати для революционных организаций других городов. Или, например, у отца в мастерской печатались прокламации.

Делал это наборщик Сазонов вполне сознательно. Однажды был такой эпизод. Отец приходит в наборную и смотрит, что стоит на реале. Вдруг видит: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Российская социал-демократическая рабочая партия".

Он спрашивает Сазонова:

– Ваня, что это такое?

Тот отвечает:

– Что же, Михаил Иванович… Видите! [144]

(Имя отца было Михаил Израилевич, но они его звали Михаил Иванович). И упомянул имя Якова.

Отец говорит наборщику:

– Если будешь дальше печатать, то вы хоть предупреждайте меня. Потому что может быть такой случай – придёт полиция, вас не будет, я хоть успею набор рассыпать. А если я не буду знать – придёт полиция, набор будет стоять, и мы все пропадем.

Предупреждали они его или нет – я не знаю, но дело своё они продолжали. Не отец оказывал влияние на Якова, а Яков и все мы – на отца.

Через нас в дом к отцу начали приходить и рабочие – члены кружков и члены нижегородской социал-демократической организации. Вначале отец относился к этому недоброжелательно, но в дальнейшем он стал иным.

И когда мы все раз'ехались из дому, то он по привычке и потому, что уже любил политические всякие разговоры, принимал и рабочих сормовских – членов организации и нелегальную публику, которая у него ночевала и не прочь был литературу хранить, и делал сам штампы, и с ведома его в его типографии печатались прокламации. [145]

***

Когда я приехала в Нижний, Яков сидел в тюрьме. Я была у него в тюрьме. Встреча произошла через двойную решётку.

Эта встреча произвела на меня ужасное впечатление и пробудила во мне ещё больше негодования ко всей системе управления страной. На свидании мы говорили о пустяшных вещах. Я также передавала ему поручения от товарищей. Он был обросший и очень бледный. Его очень любили там уголовные. Он был в тюрьме старостой.

Яков из тюрьмы вышел скоро, я, помню, ждала его, знала, что его скоро выпустят.

Он принес из тюрьмы всевозможные вещички, сделанные из хлеба. Но это было так слеплено, что вовсе не похоже на хлеб. Пепельница, портсигар и стаканчик. Это ему преподнесли уголовные. Совершенно художественные произведения, жёлтого цвета, как костяные. Потом он приехал ко мне в Саратов и пробыл у меня месяца два.

Я хотела его устроить учеником в саратовскую аптеку Враславского. Но когда тот узнал, что Яков сидел в тюрьме, он его не принял в аптеку.

Якову нужно было снова вернуться в Нижний. [146]

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.42.Л.130-146.

Я.М.Свердлов в гимназические годы
Я.М.Свердлов в гимназические годы
Tags: РКМП, Революция, история
Subscribe

  • Субботнее юри

    1. В сумерках 2. В обнимку 3. Валентинов день 4. Сэлфи 5. 6. 7. В католической школе 8. Корра и Асами 9. Полуденный…

  • Субботнее юри

    1. Выпускной 2. Лисички 3. Сегодня прохладно 4. Перед поцелуем Из Кимецу но Яйбы 5. 6. 7. 8. Зероту и Ичиго 9.…

  • Галерея одного художника. Ушки и хвостики

    1. У синего моря 2. За мороженым 3. Аквапарк Соломка 4. 5. Банный день 6. 7. 8. 9. Прикорнула 10. Хэловин…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments