Воспоминания Ф.Ф. Сыромолотова о Н.Н.Батурине-Замятине
ВОСПОМИНАНИЯ СЫРОМОЛОТОВА
О "КОНСТАНТИНЕ" БАТУРИНЕ (Н.Н. ЗАМЯТИНЕ)
Копия
В 1910 году зимой ко мне в Екатеринбургскую тюрьму от Константина поступила передача: восьмушка чаю, полфунта сахару и две связки кренделей с маленькой записочкой такого содержания: "Федич. В Тагиле дело окончено, меня оправдали. Желаю тебе поскорее выйти на волю. Крепко жму руку. Получи передачу: чай, сахар и крендели".
За несколько дней до этого Константин (кличка тов. Батурина) проходил через Екатеринбургскую тюрьму на предмет привлечения его по делу побега из Николаевских арестантских рот ряда товарищей: его, Шваба, Златкина, Вилонова и других. Иногда мы на прогулке видались (он недолго просидел в Екатеринбургской тюрьме). Уходя из тюрьмы, он скричал во дворе перед моим окошком: "Вертаться обратно я не желаю".
Я помню его длинную сухую фигуру с головой, всегда немного опущенной, со спокойной походкой. Бушлат и штаны висели на нём, как на вешалке. И когда он ходил, получалось впечатление, что он занят какими то своими собственным думами, мало обращая внимания на окружающее и вступая в разговор по преимуществу по общим вопросам партийной жизни, оценки революции, предполагаемых перспектив и т.п.
Восточное Бюро Центрального Комитета нашей партии командировало Батурина в конце 1904 года для работы на Урале. В начале 1905 года Константина арестовывают, одновременно с провалом всей организации, и отправляют его, Вилонова, Златкина, Немца, Шваба и других в Николаевские арестантские роты, известные своим тяжёлым режимом. Этими товарищами была организована попытка побега путём подкопа под наружную ограду тюрьмы. Кончилось неудачно – товарищи была пойманы и жестоко избиты. Слабое здоровье Константина, несомненно, от побоев ещё сильнее пошатнулось. И вообще Константин изрядно страдал от туберкулёза. Трудно в ту пору было лечиться нелегальщику. [1]
В Екатеринбурге в 1905 году мы устроили в Екатеринбурге, по Вознесенскому проспекту (над библиотекой Тихоцкой [*в другом варианте – Тихорецкой]) во втором этаже в белом каменном неуютном здании наш первый, так сказать, Коммунистический Университет для рабочих партийцев Екатеринбурга. Были поставлены белые деревянные скамьи. Учащихся партийцев было человек 50-60. Лекции читали Батурин, Чуцкаев, Бушен (ушёл к меньшевикам, а потом и к Колчаку) и др.
Эти лекции по определённой программе имели огромное значение для рабочих Екатеринбурга, которые с жадностью воспринимали марксистскую науку. Константин говорил тихо, спокойно шагая по эстраде, внятно, вразумительно, чрезвычайно популярно излагая и историю революционного движения, и теорию Маркса, и в сжатых очерках умел давать в разжёванном виде необходимые знания.
Ещё в последнюю мою поездку в Свердловск, перед 15-м С"ездом Партии, некоторые товарищи уральцы вспоминали с большим удовлетворением этот "университетский" период работы нашей партии на Урале в 1905 году.
К красочной фигуре Свердлова, уверенной и крепкой, и сосредоточенной фигуре Чуцкаева, Константин был прекрасным дополнением с его особым методом ознакомления широких масс на митингах о задачах революции, и почему революция должна быть победоносной только тогда, когда она осуществит диктатуру пролетариата под руководством большевиков.
Такой состав нашей руководящей части товарищей, включая сюда и Бушена (Ивана), отошедшего к контреволюции, был противопоставлен бунтующему мелкобуржуазному хору руководящих уральских социал-революционеров и анархистов разных мастей и выгодно отличался от них неослабной настойчивостью, раз"ясняя и программу, и тактику нашей партии применительно к нашим уральским событиям, руководя революционным рабочим движением 1905 года. Не даром меньшевики никаких успехов не имели, а эсеры утрачивали своё влияние на массы.
Неся колоссальную работу, неустанно работая и дни, и ночи, Константин являл собою тип малого ребёнка в отношении к самому себе по части устройства своих дел, включительно до того, что весьма мало заботился, где и что и когда он сможет поесть и отдохнуть, и "самоустроитель" он был из рук [2] вон плохой.
Товарищи пытались создать ему душевную мягкую обстановку для его работы, поселяя его там, где бы о нём лично заботились, и это во многом помогло его трудоспособности. Вместе с тем он был совершенно равнодушен к "женскому" вопросу и даже при настойчивом желании наших девиц создать ему семейный уют категорически оное игнорировал, являя тип революционного бобыля, у которого лучшей невестой и женой была революция.
Вместе с ним и Чуцкаевым мы разрабатывали вопрос и военной техники, когда подготавливали военную организацию. Особо значительное участие я, Чуцкаев и он проявляли по фабрикации бомб, выработки для них взрывчатых веществ, заглядывая в необходимую литературу по части химии о фабрикации гремучей ртути, пропитки гигроскопической ваты взрывчатыми веществами, форм оболочек бомб и т.д. и т.п. При допуске возможности военных событий в Екатеринбурге нами обсуждался план возможного наступления и отступления, защиты и нападения в самом Екатеринбурге и т.д. Впоследствии каким то путём черновик плана Екатеринбурга с нашими отметками на обороте о составе взрывчатых веществ и оболочек бомб попал как вещественное доказательство при процессе социал-революционеров, в который влип соц.дем. Л. Гребнев и получил за оное Сибирь.
После упомянутой тюремной встречи я с Константином встретился уже после отсидки мною крепости в 1912 году, сначала послав в "Звезду" фельетон в стихах, под названием "Могильщики Революции", посвящённый господам меньшевикам. Фельетон был отпечатан в последнем номере "Звезды". Несколько спустя, мы с ним встретились в "Правде", где Константин бывал ежедневно. Такой же спокойно шагающий из угла в угол, думавший вслух и немало работавший в первый период нашей "Правды". Я в то время для "Правды" писал под псевдонимами "Тит Подкузьмихин", "Зиг-Заг", "Федич" ряд фельетонов.
В ноябре 1912 года мы с ним расстались, так как я уехал в провинцию – гор. Троицк, Оренбургской губернии. Меня поражало всё то же спокойствие, вся та же выдержка, та же некоторая сухость, внутренняя замкнутость, которые были типичны в характере Константина. [3]
Я испытывал огромное удовольствие от общения с ним. Он с большой радостью узнал, что фельетоны пишу именно я под упомянутыми подписями. Мы несколько раз дружески беседовали с ним на тему, что наконец-то из собственных рядов революция из среды большевиков даёт и те необходимые силы в области фельетонов и газетной работы, которые чрезвычайно нужны именно в эпоху развёртывания легальной массовой работы нашей печати. Каждый мало-мальски выделяющийся в то время партиец в области печати давал Константину тихую радость внутреннего удовлетворения, отмечая в этом пробуждение новых и новых сил среди большевиков на разнообразных путях.
В 1919 году с Константином мы снова встретились в Москве, когда я работал в Высшем Совете Народного Хозяйства и Народном Комиссариате финансов, и мне показалось, что как будто он немножко стал больше проявлять скепсиса, а иногда и явную насмешку к нашим положительным достижениям в области хозяйства.
Надо понять всю совокупность условий работы в те годы, чтобы оценить эту насмешку, так как совершенно явно, что мы могли в то время только брать от хозяйства, но почти ничего не создавать. Мы, хозяйственные работники, конечно, были упоены теми успехами, теми достижениями, которые каждый из нас имел в то время на тех постах, где мы были поставлены партией. Очень часто, зарываясь в работе, мы не всегда отдавали себе отчет в том, что достижения революции в этот период времена, конечно, покоятся на высасывании всех соков из хозяйства страны, и что революционный энтузиазм рабочего класса был направлен главным образом и почти исключительно на поддержку фронта во всех отношеньях. Не всегда было приятно встретить от Константина холодную насмешку на наш горячий порыв по части наших достижений.
Я не помню ни одного более или менее значительного с ним разговора, где бы он не касался уже в то время вопросов о способах восстановления разрушаемого хозяйства и мероприятий, которые уже в тот момент могли бы быть решительно применены к поддержке промышленности, к поддержке сельского хозяйства как [4] материальной мощи революции на завтрашний день.
Оторванные друг от друга в текущей работе, встречаясь случайно, каждый из нас со своей точки зрения смотрел на события. Я помню, как после С"езда Совета Народного Хозяйства, когда Ильичём был выдвинут вопрос об электрификации, и принята резолюция по этому вопросу С"ездом Советов Народного Хозяйства, я шёл из Кремля вечером, часов в восемь, встретил Константина около Александровского сада. Он остановил меня и сказал:
– Вот видишь.
– Что видишь?
– Вот это дело…
– В чём дело?
– Как в чём? А принятое С"ездом Советов Народного Хозяйства постановление об электрификации. Вот теперь начинается совершенно новый поворот в программе хозяйствования нашей республики. Уже намечены пути, и дельные пути, на длительный период лет вперёд на электрификацию, при её технической помощи строить новый строй. Понимаешь – нам этого не хватало всё время. Понимаешь, как трудно было сознавать, что мы ещё чего то не нашли, что ещё у нас чего то не хватает к тому, чтобы в настоящей нашей революционной базе – в хозяйственном отношении загнуть эдакую свежую оздоровляющую струю хозяйственного строительства…
Я, признаться, немного оторопел и удивился той горячности, с которой Константин заговорил об электрификации. Он добавил:
– Федич, ведь это всё, ведь отсюда все качества. Как вы, хозяйственники, мало на это реагируете. Как это ваше сознание отупело за последнее время к новым мыслям и новым идеям… Ильич даёт уже программу на другой день после победы революции. Значит, победа революции уже есть, не взирая на всю сложность условий, на всю архитрудность закрепленья победы революции. Эти трудности ещё будут дальше, но важно то, что молния Ильича об электрификации совершенно иначе и во время осветила нам перспективы… [5]
Ещё долго он говорил на эту тему. Гуляли мы часа полтора. Я забыл пойти туда, куда нужно мне было, и был рад этой встрече, так как и сам после этого разговора с Константином в ещё большей степени прочувствовал великую идею электрификации.
Это была одна из последних встречь с Константином. Он ушёл в литературную работу, но при всякой встрече позднее он неизменно вёл со мной разговоры по вопросам хозяйственной политики, вместе с тем указывал ещё на громадную роль парового хозяйства и восстановления основной базы нашей промышленности. Он твёрдо верил, что уже при данном состоянии партии мы имеем наличие кадра партийцев, способных организовать новое хозяйство на другой день после гражданской войны, и вместе с тем он неуклонно твердил о необходимости более глубокого и широкого партпросвещения и ругался на отрыв хозяйственников от партийной работы. Выводы его всегда клонилась к тому, что лишь революционный марксизм и Ильич дали верный путь победоносной революции пролетариата.
В своей биографии Константин отмечает, что его лекции в нашем Екатеринбургском (Свердловском – Екатеринбург уже Свердловск) Университете и в пропагандистских кружках натолкнули его на составление книги "Очерки истории социал-демократии в России".
После ареста, зимой 1912-1913 года он шёл этапом в Черный Яр Астраханской губернии. Надорванный здоровьем, он схватил плеврит, а потом и чахотку. В 1913 году по болезни его выслали заграницу. В Швейцарии он лечился.
Не взирая на болезнь, он упорно работал. Он был крупной литературной силой нашей партии и мог бы ещё много сделать для партии.
Константин выбрал себе псевдоним "Батурина" по фамилии первого революционера из интеллигенции, осужденного в конце 17 века за пропаганду среди московских рабочих.
Из Швейцарии Константин вернулся в России в 1918 году. В Швейцарии в приехавшей первой советской миссии он организовал и заведывал Бюро печати. [6]
В 1918-19 г. был членом Редакции "Правды", читал лекции в партшколах, потом в Свердловском Университете. Во время польской войны был Начальником Отдела Реввоенсовета Республики, состоял с 1922 года Членом Коллегии Центроархива с основанием Истпарта, в Истпарте читал лекции по истории ВКП(большевиков) и ленинизму в Воронежском сельско-хозяйственном институте.
За все годы работы и встречи с ним это был тот же Константин, который всегда и везде ставил главнейшим содержанием жизни – организацию победоносного революционного рабочего класса и подготовку его сил. Многие и многие революционеры-большевики, рабочие получили от Константина здоровую идеологическую зарядку на определённом этапе жизни нашей партии.
Партия потеряла преданнейшего революционера-большевика, подпольщика чистой марки, не дрогнувшего идеологически на всём пути жизни партии с первого периода её организации до сего дня.
Пусть память о Константине – Батурине – Замятине будет связана у молодого поколения партийцев-коммунистов с необходимостью выработки прочного коммунистического мировоззрения на благо и окончательную победу трудящихся масс всего мира.
Копия верна
Секр. Музея Революции [Лысов] [7]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.85.Л.1-7.
Батурин-Замятин Николай Николаевич
О "КОНСТАНТИНЕ" БАТУРИНЕ (Н.Н. ЗАМЯТИНЕ)
Копия
В 1910 году зимой ко мне в Екатеринбургскую тюрьму от Константина поступила передача: восьмушка чаю, полфунта сахару и две связки кренделей с маленькой записочкой такого содержания: "Федич. В Тагиле дело окончено, меня оправдали. Желаю тебе поскорее выйти на волю. Крепко жму руку. Получи передачу: чай, сахар и крендели".
За несколько дней до этого Константин (кличка тов. Батурина) проходил через Екатеринбургскую тюрьму на предмет привлечения его по делу побега из Николаевских арестантских рот ряда товарищей: его, Шваба, Златкина, Вилонова и других. Иногда мы на прогулке видались (он недолго просидел в Екатеринбургской тюрьме). Уходя из тюрьмы, он скричал во дворе перед моим окошком: "Вертаться обратно я не желаю".
Я помню его длинную сухую фигуру с головой, всегда немного опущенной, со спокойной походкой. Бушлат и штаны висели на нём, как на вешалке. И когда он ходил, получалось впечатление, что он занят какими то своими собственным думами, мало обращая внимания на окружающее и вступая в разговор по преимуществу по общим вопросам партийной жизни, оценки революции, предполагаемых перспектив и т.п.
Восточное Бюро Центрального Комитета нашей партии командировало Батурина в конце 1904 года для работы на Урале. В начале 1905 года Константина арестовывают, одновременно с провалом всей организации, и отправляют его, Вилонова, Златкина, Немца, Шваба и других в Николаевские арестантские роты, известные своим тяжёлым режимом. Этими товарищами была организована попытка побега путём подкопа под наружную ограду тюрьмы. Кончилось неудачно – товарищи была пойманы и жестоко избиты. Слабое здоровье Константина, несомненно, от побоев ещё сильнее пошатнулось. И вообще Константин изрядно страдал от туберкулёза. Трудно в ту пору было лечиться нелегальщику. [1]
В Екатеринбурге в 1905 году мы устроили в Екатеринбурге, по Вознесенскому проспекту (над библиотекой Тихоцкой [*в другом варианте – Тихорецкой]) во втором этаже в белом каменном неуютном здании наш первый, так сказать, Коммунистический Университет для рабочих партийцев Екатеринбурга. Были поставлены белые деревянные скамьи. Учащихся партийцев было человек 50-60. Лекции читали Батурин, Чуцкаев, Бушен (ушёл к меньшевикам, а потом и к Колчаку) и др.
Эти лекции по определённой программе имели огромное значение для рабочих Екатеринбурга, которые с жадностью воспринимали марксистскую науку. Константин говорил тихо, спокойно шагая по эстраде, внятно, вразумительно, чрезвычайно популярно излагая и историю революционного движения, и теорию Маркса, и в сжатых очерках умел давать в разжёванном виде необходимые знания.
Ещё в последнюю мою поездку в Свердловск, перед 15-м С"ездом Партии, некоторые товарищи уральцы вспоминали с большим удовлетворением этот "университетский" период работы нашей партии на Урале в 1905 году.
К красочной фигуре Свердлова, уверенной и крепкой, и сосредоточенной фигуре Чуцкаева, Константин был прекрасным дополнением с его особым методом ознакомления широких масс на митингах о задачах революции, и почему революция должна быть победоносной только тогда, когда она осуществит диктатуру пролетариата под руководством большевиков.
Такой состав нашей руководящей части товарищей, включая сюда и Бушена (Ивана), отошедшего к контреволюции, был противопоставлен бунтующему мелкобуржуазному хору руководящих уральских социал-революционеров и анархистов разных мастей и выгодно отличался от них неослабной настойчивостью, раз"ясняя и программу, и тактику нашей партии применительно к нашим уральским событиям, руководя революционным рабочим движением 1905 года. Не даром меньшевики никаких успехов не имели, а эсеры утрачивали своё влияние на массы.
Неся колоссальную работу, неустанно работая и дни, и ночи, Константин являл собою тип малого ребёнка в отношении к самому себе по части устройства своих дел, включительно до того, что весьма мало заботился, где и что и когда он сможет поесть и отдохнуть, и "самоустроитель" он был из рук [2] вон плохой.
Товарищи пытались создать ему душевную мягкую обстановку для его работы, поселяя его там, где бы о нём лично заботились, и это во многом помогло его трудоспособности. Вместе с тем он был совершенно равнодушен к "женскому" вопросу и даже при настойчивом желании наших девиц создать ему семейный уют категорически оное игнорировал, являя тип революционного бобыля, у которого лучшей невестой и женой была революция.
Вместе с ним и Чуцкаевым мы разрабатывали вопрос и военной техники, когда подготавливали военную организацию. Особо значительное участие я, Чуцкаев и он проявляли по фабрикации бомб, выработки для них взрывчатых веществ, заглядывая в необходимую литературу по части химии о фабрикации гремучей ртути, пропитки гигроскопической ваты взрывчатыми веществами, форм оболочек бомб и т.д. и т.п. При допуске возможности военных событий в Екатеринбурге нами обсуждался план возможного наступления и отступления, защиты и нападения в самом Екатеринбурге и т.д. Впоследствии каким то путём черновик плана Екатеринбурга с нашими отметками на обороте о составе взрывчатых веществ и оболочек бомб попал как вещественное доказательство при процессе социал-революционеров, в который влип соц.дем. Л. Гребнев и получил за оное Сибирь.
После упомянутой тюремной встречи я с Константином встретился уже после отсидки мною крепости в 1912 году, сначала послав в "Звезду" фельетон в стихах, под названием "Могильщики Революции", посвящённый господам меньшевикам. Фельетон был отпечатан в последнем номере "Звезды". Несколько спустя, мы с ним встретились в "Правде", где Константин бывал ежедневно. Такой же спокойно шагающий из угла в угол, думавший вслух и немало работавший в первый период нашей "Правды". Я в то время для "Правды" писал под псевдонимами "Тит Подкузьмихин", "Зиг-Заг", "Федич" ряд фельетонов.
В ноябре 1912 года мы с ним расстались, так как я уехал в провинцию – гор. Троицк, Оренбургской губернии. Меня поражало всё то же спокойствие, вся та же выдержка, та же некоторая сухость, внутренняя замкнутость, которые были типичны в характере Константина. [3]
Я испытывал огромное удовольствие от общения с ним. Он с большой радостью узнал, что фельетоны пишу именно я под упомянутыми подписями. Мы несколько раз дружески беседовали с ним на тему, что наконец-то из собственных рядов революция из среды большевиков даёт и те необходимые силы в области фельетонов и газетной работы, которые чрезвычайно нужны именно в эпоху развёртывания легальной массовой работы нашей печати. Каждый мало-мальски выделяющийся в то время партиец в области печати давал Константину тихую радость внутреннего удовлетворения, отмечая в этом пробуждение новых и новых сил среди большевиков на разнообразных путях.
В 1919 году с Константином мы снова встретились в Москве, когда я работал в Высшем Совете Народного Хозяйства и Народном Комиссариате финансов, и мне показалось, что как будто он немножко стал больше проявлять скепсиса, а иногда и явную насмешку к нашим положительным достижениям в области хозяйства.
Надо понять всю совокупность условий работы в те годы, чтобы оценить эту насмешку, так как совершенно явно, что мы могли в то время только брать от хозяйства, но почти ничего не создавать. Мы, хозяйственные работники, конечно, были упоены теми успехами, теми достижениями, которые каждый из нас имел в то время на тех постах, где мы были поставлены партией. Очень часто, зарываясь в работе, мы не всегда отдавали себе отчет в том, что достижения революции в этот период времена, конечно, покоятся на высасывании всех соков из хозяйства страны, и что революционный энтузиазм рабочего класса был направлен главным образом и почти исключительно на поддержку фронта во всех отношеньях. Не всегда было приятно встретить от Константина холодную насмешку на наш горячий порыв по части наших достижений.
Я не помню ни одного более или менее значительного с ним разговора, где бы он не касался уже в то время вопросов о способах восстановления разрушаемого хозяйства и мероприятий, которые уже в тот момент могли бы быть решительно применены к поддержке промышленности, к поддержке сельского хозяйства как [4] материальной мощи революции на завтрашний день.
Оторванные друг от друга в текущей работе, встречаясь случайно, каждый из нас со своей точки зрения смотрел на события. Я помню, как после С"езда Совета Народного Хозяйства, когда Ильичём был выдвинут вопрос об электрификации, и принята резолюция по этому вопросу С"ездом Советов Народного Хозяйства, я шёл из Кремля вечером, часов в восемь, встретил Константина около Александровского сада. Он остановил меня и сказал:
– Вот видишь.
– Что видишь?
– Вот это дело…
– В чём дело?
– Как в чём? А принятое С"ездом Советов Народного Хозяйства постановление об электрификации. Вот теперь начинается совершенно новый поворот в программе хозяйствования нашей республики. Уже намечены пути, и дельные пути, на длительный период лет вперёд на электрификацию, при её технической помощи строить новый строй. Понимаешь – нам этого не хватало всё время. Понимаешь, как трудно было сознавать, что мы ещё чего то не нашли, что ещё у нас чего то не хватает к тому, чтобы в настоящей нашей революционной базе – в хозяйственном отношении загнуть эдакую свежую оздоровляющую струю хозяйственного строительства…
Я, признаться, немного оторопел и удивился той горячности, с которой Константин заговорил об электрификации. Он добавил:
– Федич, ведь это всё, ведь отсюда все качества. Как вы, хозяйственники, мало на это реагируете. Как это ваше сознание отупело за последнее время к новым мыслям и новым идеям… Ильич даёт уже программу на другой день после победы революции. Значит, победа революции уже есть, не взирая на всю сложность условий, на всю архитрудность закрепленья победы революции. Эти трудности ещё будут дальше, но важно то, что молния Ильича об электрификации совершенно иначе и во время осветила нам перспективы… [5]
Ещё долго он говорил на эту тему. Гуляли мы часа полтора. Я забыл пойти туда, куда нужно мне было, и был рад этой встрече, так как и сам после этого разговора с Константином в ещё большей степени прочувствовал великую идею электрификации.
Это была одна из последних встречь с Константином. Он ушёл в литературную работу, но при всякой встрече позднее он неизменно вёл со мной разговоры по вопросам хозяйственной политики, вместе с тем указывал ещё на громадную роль парового хозяйства и восстановления основной базы нашей промышленности. Он твёрдо верил, что уже при данном состоянии партии мы имеем наличие кадра партийцев, способных организовать новое хозяйство на другой день после гражданской войны, и вместе с тем он неуклонно твердил о необходимости более глубокого и широкого партпросвещения и ругался на отрыв хозяйственников от партийной работы. Выводы его всегда клонилась к тому, что лишь революционный марксизм и Ильич дали верный путь победоносной революции пролетариата.
В своей биографии Константин отмечает, что его лекции в нашем Екатеринбургском (Свердловском – Екатеринбург уже Свердловск) Университете и в пропагандистских кружках натолкнули его на составление книги "Очерки истории социал-демократии в России".
После ареста, зимой 1912-1913 года он шёл этапом в Черный Яр Астраханской губернии. Надорванный здоровьем, он схватил плеврит, а потом и чахотку. В 1913 году по болезни его выслали заграницу. В Швейцарии он лечился.
Не взирая на болезнь, он упорно работал. Он был крупной литературной силой нашей партии и мог бы ещё много сделать для партии.
Константин выбрал себе псевдоним "Батурина" по фамилии первого революционера из интеллигенции, осужденного в конце 17 века за пропаганду среди московских рабочих.
Из Швейцарии Константин вернулся в России в 1918 году. В Швейцарии в приехавшей первой советской миссии он организовал и заведывал Бюро печати. [6]
В 1918-19 г. был членом Редакции "Правды", читал лекции в партшколах, потом в Свердловском Университете. Во время польской войны был Начальником Отдела Реввоенсовета Республики, состоял с 1922 года Членом Коллегии Центроархива с основанием Истпарта, в Истпарте читал лекции по истории ВКП(большевиков) и ленинизму в Воронежском сельско-хозяйственном институте.
За все годы работы и встречи с ним это был тот же Константин, который всегда и везде ставил главнейшим содержанием жизни – организацию победоносного революционного рабочего класса и подготовку его сил. Многие и многие революционеры-большевики, рабочие получили от Константина здоровую идеологическую зарядку на определённом этапе жизни нашей партии.
Партия потеряла преданнейшего революционера-большевика, подпольщика чистой марки, не дрогнувшего идеологически на всём пути жизни партии с первого периода её организации до сего дня.
Пусть память о Константине – Батурине – Замятине будет связана у молодого поколения партийцев-коммунистов с необходимостью выработки прочного коммунистического мировоззрения на благо и окончательную победу трудящихся масс всего мира.
Копия верна
Секр. Музея Революции [Лысов] [7]
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.85.Л.1-7.
Батурин-Замятин Николай Николаевич
