Ан. Герасимов. Год в Колчаковском застенке. Часть 4
Часть 1
Часть 2
Часть 3
1919 год
6 января 1919 г.
Надвинулась давно ожидаемая гроза – сыпной тиф. Заболевают десятками в Корпусе, не мало жертв и в больнице.
Принимаются домашние меры – удивительно нелепые – по части дезинфекции палат: из палаты, подлежащей дезинфекции, больных со всем их скарбом, лохмотьями и тряпками переселяют в какую-либо другую палату (2 раза переселяли к нам); за неимением коек помещают больных на полу между кроватями, чуть ли не под кроватями. Получается невероятная духота и теснота – вставая с своей койки, боишься наступить ногой на живого человека. Кажется, лучшего средства для усиления эпидемии не придумать.
Обрадовали новостью: массовое продление срока тюрьмы ещё на 3 месяца.
И ещё "новость" – книги с воли отсылаются к прокурору. Раньше не требовалось.
Наряду с этим попечением о нравственности заключённых тюрьма превращается в какое-то забытое учреждение: 3-й день уже не топят печей – "нет дров". [30] В результате "медленное замерзание" больных. Пальто, шуба, шапка и калоши – обычный в палате костюм. Так и спишь.
Уже 2-й месяц не платят жалованья надзирателям – это их озлобляет и злобу срывают на нас.
23 февраля.
Снова большой антракт в дневнике. Объяснение – бумажный голод и… понижение писательской энергии.
Сыпной тиф разгулялся, празднуют пир и другие болезни, и приходится переживать тяжёлые ночи в палате №1.
Памятна недавняя кошмарная ночь: трое бредят и порой вопят, один (Килин), точно потеряв разсудок, вскакивает, бежит из палаты и стучится в запертую дверь. Его схватывают, [все] борятся с ним. Ко всему этому несвязное, но громкое бормотание "казённого шпиона" Вильгельма, кого-то проклинающего.
Ни минуты сна.
25 февраля.
Трагической становится история "лягавого" Вильгельма.
Палата единогласно решает избавиться от него и просит доктора Тагильцева удалить Вильгельма.
Доктор делает соответствующее распоряжение и старший надзиратель пред"являет к В-му требование: во время дезинфекции нашей палаты и временного переселения нашего в №3 Вильгельму перейти в пал. №4.
Но Вильгельм, потерявший прежний апломб, боится других арестантов – слава о его предательстве разнеслась по всей больнице – и отказывается перейти в другую палату:
– Убьют!
И, не смотря на общее негодование и явное отвращение, плетётся за нами в №3, где ему приходится спать на полу, а затем возвращается в прежнюю палату №1.
Отныне удел его – удел отверженного. Общее презрение и строжайший бойкот. Ни единого слова с ним, точно человек умер.
Захватила доносчика болезнь – м.б. и счастье для него, но [31] ни у кого нет и в мыслях чем-нибудь помочь "лягавому". Даже добродушный крестьянин Худяков, много тягот перенёсший в дни царизма и отзывчивый на всё, отказывается помочь оказавшемуся его соседом Вильгельму.
– Ничего не хочу давать тебе, – отвечает он на его просьбы. – Вот товарищи говорят – провокатор ты, предатель! Не обращайся ко мне.
Вильгельм пускается в плаксивые об"яснения. Ответ – зловещее молчание или резкая отповедь.
26 февраля.
Вести о товарищах по несчастью: Штеллинга выслали в Туринск, Фокина эвакуировали куда-то в уездную тюрьму, но дорогой он бежал.
Определённо говорят, что больше ½ эвакуируемых не доходят до места назначения – по дороге разстреливают.
Извёл умирающий доносчик Вильгельм. Какое-то органическое отвращение возбуждает его вид. Не хочется смотреть в его сторону. И он сам будто чувствовал это общее презрение, гадливость к нему. Вечно закутанный с головой в казённое одеяло лежит неподвижно. Лишь грязные ноги торчат из-под серого сукна. Иногда что-то бормочет… Наконец, вчера ночью – вечное молчание, смерть. Никто не заметил её. Утром труп предателя вынесли. Все вздохнули свободней.
Ни в одной из тюрем царских не наблюдал такого откровенного "подсаживанья" шпиона. Исполать колчаковцам.
27 февраля.
Сегодня привели в больницу (ходить сам не может) жестоко изувеченного и истёрзанного человека – заведующего комиссариатом юстиции Алапаевского района Е.А. Соловьёва.
В ручных и ножных кандалах; жестоко, бесчеловечно исполосован при аресте нагайками по приказанию пьяного офицера.
Долгое время лежал мученик на койке, не двигаясь. На теле видны глубокие рубцы от сечения нагайками с вплетёнными в них проволоками.
Страшно смотреть! [32]
Вот его разсказ о себе, записанный мной дословно под его диктовку.
Разсказ Е.А. Соловьёва
Ефим Андреевич Соловьёв – житель Нейво-Алапаевского завода, 44 лет, мастеровой.
Таскают по тюрьмам с 1903 года, после 1905 г. был в ссылке.
По выходе из ссылки занимаюсь крестьянством – был избран членом правления в обоих кооперативах: кредитном и потребительском.
Во время первого переворота (в 17 г.) был избран начальником милиции, заведывал 12-ю волостями; не прерывая своей работы, перешёл в Совет, где был членом Исполкома Алапаевского районного совета, заведывал Комиссариатом Юстиции до вторжения белогвардейцев.
Остался в лесу на конспиративной квартире для работы в тылу, но был обнаружен казаками, почему я и бежал в Бийск, где арестован 12 октября.
Отправлен в Омскую тюрьму – просидел 1½ месяца; увезли в Алапаевск якобы для допроса по обвинению в убийстве великих князей Романовых. Допрашивал член Окружного Суда Сергеев. Следственная комиссия после того избила нагайками – бил офицер Суворов и другой – фамилию забыл.
В первый день Рождества привезли сюда больного, избитого, посадили в карцер. Держали 3 суток и потом в больницу.
Первое постановление Совета Министров – содержать в тюрьме до Учредительного собрания, а потом пред"явлено обвинение в убийстве князей. Последних куда девали, я же был в это время в Ирбите, не принимал никакого участия.
Закован по рукам и ногам.
За что так зверски истязали т. Соловьёва? Конечно, за то, что занимал видную должность Комиссара, члена Исполкома, командовал милицией.
Вид его ужасен. Выживет ли? [33]
1 Марта.
Кажется, бумаги не хватит, чтобы увековечить все подвиги колчаковцев. Мой новый сосед по койке Сергеев, мастер Уткинского завода, разсказал следующее: нагрянув в завод, белогвардейцы расхитили всё моё имущество, меня арестовали, отвезли в Ек-г и заперли сначала в Коммерческом собрании.
Жена моя обратилась к Коменданту с вопросом о причине моего ареста и с протестом против расхищения вещей.
В ответ на это г. Комендант закатил моей жене две пощёчины без всяких об"яснений… Что же это такое?
– Мне эти две пощёчины, – закончил свой разсказ негодующий Сергеев, – больше, чем потеря всего имущества – было на 20’000 рублей. Но я с ними так не разстанусь. Увидимся на воле – припомню всё!
Что-то тревожное чувствуется в воздухе: то и дело формируют партии и отправляют большей частью в Николаевские арестантские роты на принудительные работы.
В доходящих до нас (контрабандой) газетах постоянные сообщения о возстаниях и партизанских набегах, и "жестоком усмирении банд".
Иного слова, кроме "банда", газетчики не находят для ведущих партизанскую войну.
Но хохот идёт в палате, когда тут же читаем, что "банда" численностью до 500 человек, что у неё имеются пулемёты и даже солидные орудия!…
По-прежнему, кажется, с усиленным азартом, в последнее время приканчивают арестованных без суда и следствия.
Достойный истории диалог между начальником тюрьмы и вождём белогвардейцев, приведших партию арестованных в застенок:
– Вы привели не всех, значащихся в препроводительной бумаге, на 2 меньше. Где же они?
– Отправили в земельный комитет!
2 Марта.
Убийственная "эпоха" тюремной жизни – развал сыпного тифа.
Сами охранники и создали его (переполнение тюрьмы, грязь, голодание, необычайно редкая баня), но мало безпокоились, [34] пока сыпняк не перекатился в город и стал угрожать дорогой буржуазии.
Тогда-то ударили в набат и стали принимать "экстренные меры", одна нелепей другой.
Таковые, например, перегонка больных на время дезинфекции палаты в соседнюю, в которой создаётся теснота, доведённая до того, что ½ больных спит на полу, некоторые у "параши" (ведра с нечистотами).
Врач Тагильцев заболел сам (месяца 4 не ходит), и в самый разгар эпидемии мы без врача.
В половине февраля стал появляться (с крайне короткими визитами) д-р Упоров, чтобы – его слова – "ловить сыпняк".
А он косит жертвы направо и налево: за эти дни умерли двое особенно близких мне и ценных для общего дела заключённых – Худяков и [Жедмухин], оба крестьяне. Последний – поэт.
3 Марта.
Для спасения от тифа буржуазии из Перми прибыл тюремный инспектор Блохин и принял сверх-экстренные меры дезинфекции. От одной из них мы чуть было не отправились in corpore на тот свет.
Смертельная дезинфекция
Иначе не могу назвать то, что было проделано с нами минувшей ночью. Были на волоске от смерти.
История такова: приказано нашей палате на время дезинфекции переместиться на ночь в соседнюю пустующую амбулаторию – комнату без коек и без всякой мебели.
Перспектива – спать без тюфяков, подушек на холодном грязном полу – казалась такой отвратительной, что многие, в том числе и я, решили не спать и примостились кое-как на поверженном на пол громадном шкапу.
Но бороться со сном долгую ночь не хватило сил и пришлось уступить "реальной действительности" – разместились часов около 3-х ночи на полу и начали спать.
В палату нашу, где оставлены были все вещи для дезинфекции, поставили знакомый нам аппарат: [35] жаровня с горящими углями и с насыпанной сверху серой. Пары ея и должны продезинфицировать палату со всем ея содержимым. Предварительно все оконные рамы и дверь плотно заклеивают бумагой, чтобы убийственные газы не проникли в жилые помещения.
Итак, мы залегли спать на шкафу и грязном полу. Но что это значит? Сквозь дремоту слышу тревожные, отрывистые крики, многие вскочили. И в то же время чувствую, что дышать нечем, что-то едкое жжёт нос и горло…
К нам валит серный газ, мы отравлены им и задыхаемся.
Кошмарная картина: кто мечется в ужасе из угла в угол, другие бросаются лицом на пол, надеясь, что газа внизу нет. Напрасно – дышать нечем! Один из больных неистово дубасит в дверь с криком:
– Дежурного! Отворите! Мы отравлены, задыхаемся!
Но тщетно – дверь наглухо заперта, а дежурный, как потом оказалось, сам валялся в корридоре без чувств. Газы всё гуще. Ещё минута-другая и мы погибнем.
Одно спасение – открыть, в крайнем случае, разбить окно, но оно страшно высоко.
Кое-как по спинам товарищей карабкается один из нас к решётке окна и пинком открывает [откидную] фрамугу. Врывается свежий воздух – спасены.
Но надо скорее уйти отсюда. Через окно зовём, рискуя разстрелом, старшего. Он является, но сам, наглотавшись в корридоре серы, начинает буквально крутиться волчком у окна. Отпаиваем водой. Разрешает открыть все окна, и остаток ужасной ночи проводим в холоде, без сна. [36]
Как выяснилось утром, вся эта дикая история произошла от распоряжения старшего надзирателя после 2-х часов ночи "немного приоткрыть дверь палаты №1", чтобы "выходили газы". Очевидно, младший понял это несколько по своему.
4 марта
Испытание водой
На другой день новое испытание – баня. Конечно, прекрасная вещь, но с какими кошмарными "особенностями" была она преподнесена нам!
[Нашей] Тюремной инспекцией решено: вести всех больных в баню (через двор, саженей 30) без верхнего платья, без калош и шапок, а возвращаться из бани в одном белье (вся одежда сдана в дезинфектор), прикрывшись лишь казёнными одеялами. И это когда на дворе лежит снег и день морозный, ветреный!
Прихожу в ужас. Беседую с чином тюремной инспекции и прошу, как и другие, сделать исключение для тяжко-больных, которым угрожает простуда и м.б. смертельный исход.
Неумолим и непреклонен:
– Для интересов большинства (sic!) нельзя принимать во внимание отдельных лиц!
– Тогда могу отказаться от бани.
– Нет, не можете. Все должны идти!
И вот эта каторжная баня. Набиваемся, как бочонок сельдями. 2½ часа ждём горячей воды. Одеваемся на холодном асфальтовом полу.
А обратное шествие… нет, бег раздетых, разгорячённых людей по снегу, на морозе. Жалкие одеяла развеваются и нисколько не спасают от холодного ветра.
Добираемся кое-как до палаты, но и здесь сюрприз: [37] койки без тюфяков и подушек – ложитесь на доски. Будь ты проклята, заботливость начальства!
5 марта
На лицо ближайшие результаты испытания водой: простуда почти у всех, хронический насморк, кашель, у иных болит грудь… А тиф косит и косит. Едва успевают готовить гробы и отправлять в барак-изолятор (во 2-й женской гимназии).
Волнует всю тюрьму весть о лишении передач на неопределённое время. Тоже из области экстренных мер.
А "политика" по-прежнему врывается и сквозь туго завинченные двери.
Знакомимся с речами Колчака и ответными приветствиями. Банкеты и парады следуют один за другим.
А на ряду с этим тревожные симптомы – сокрушительный приказ о дезертирах: "безпощадный разстрел… конфискация имущества укрывателей".
Пополняют спешно белую армию. Об"явлена мобилизация до 45-летнего возраста, сбор 18.000 лошадей, 6 тыс.повозок и т.д. И всё под страшными угрозами за невыполнение.
10 марта
Занесу в дневник ещё один "подвиг" белых (по разсказу молодого анархиста Ильиных) – как расправились в с. Большая Мостовая с крестьянином-стариком, кандидатом в Совет.
Когда белые вошли в деревню, шла баллотировка в Совет. Сын старика работал в поле. Узнав о приближении белых и чуя гибель сына, старик побежал предупредить парня, и тот бежал.
Белые, проведав это, решили старика разстрелять, но раньше приказали ему рыть для себя могилу. Начал, но не успел вырыть всю: "герои" [38] выпустили в грудь старика залп из винтовок, массу пуль.
11 Марта.
Исторический приказ: в газетах об"являют об отказе в выдаче мобилизованным удостоверений о том, что они не по своей воле идут в ряды "народной армии". Видно, донимают просьбами об этих удостоверениях.
Второй приказ – это уже "начало конца". В Тюмени возстание мобилизованных. Приказ гласит о "безобразиях" 150 новобранцев и повелевает усмирить их "самыми решительными мерами" – "разстрелять виновных на месте без всякого суда".
Одновременно с этим нам передают, что в Екатеринбурге до 5000 арестованных новобранцев, бежавших из рядов славной "народной армии".
Это не мешает заменившим "Зауральский Край" "Отечественным Ведомостям" ликовать по случаю взятия белыми Уфы.
Говорят, что это миф.
18 Марта.
А вот уже не миф, а на глазах наших свершившаяся очередная гнусность.
В нашей палате давно уже находился некто [Версинов] – тихий незаметный сельский учитель. Перенёс благополучно сыпной тиф. Определённого обвинения к нему не пред"явлено – просто "распространял вредные идеи".
И вот 16-го вечером после поверки, часу в 10-м [Версинова] вызывают в контору вести в город на допрос. Сразу мрачная тень подозрения ложится на душу: ночью на допрос!! [39]
И подозрение оправдывается. [Версинова] уводят из корпуса с 4-мя конвоирами с шашками наголо, но обратно не приводят.
Позже узнаём, что в контору прислали лишь казённое платье [Версинова] (какая аккуратность!), самого же его разстреляли по дороге. Якобы вздумал бежать от конвоя (4-х вооружённых!), в него стали стрелять и убили.
Давно уже знакомая и всем понятная версия.
21 Марта.
Проституирующие екатеринбургские газеты: "Отечественные Ведомости", возглавляемые "литератором" Белорусовым, "Ур. Жизнь" с г. Чекиным, да и кооперативно-демократический "Урал" то и дело живописуют зверства красных.
А вот картинка гуманности и благородства белых. Простой, но страшный разсказ нового больного – рабочего Режевского завода т. Мокроносова: арестовали казаки и как всегда нещадно били, издевались, безудержно грабили.
"Отправили нас из Режевского завода в Екатеринбург в товарном вагоне и набили туда 80 человек. Теснота и духота – и представить нельзя. К тому же законопатили все продуха, куда воздух бы прошёл, а к окну не подходи – разстрел! На всех поставили 2 ведра воды. Оправляться во время пути не пускали – так около суток и ехали. Чем дальше, тем труднее становится от духоты. Сам я чуть было не задохнулся – совсем нечем дышать стало.
Спасибо, протащили меня на полу к дыре, [40] что тайно проделали. Припал лицом к дыре к этой – хоть и грязь кругом – и отдышался.
Приехали на какой-то раз"езд, отцепили наш вагон, поставили в тупик и об"являют: "Через 5 минут мы обольём вагон керосином и сожжём вас!"
Каково было дожидаться этого. А пока что вошли конвойные в вагон и стали избивать нас. Так били, что у одного рука оказалась вывернута, и всё же продолжали…"
31 Марта.
Перелом зимы – идёт весна. Но на душе ея нет. Хуже всего неизвестность. Вчера объявлен "манифест" – список задержанных до 1 октября 19 года. После 1-го октября, прибавляют, будет суд. Но меня почему-то в списке нет.
В газетах г.г. "услужающие пером" всё подбадривают обывателей, но… на ряду с "Славься" – приказ: "Не распространять вздорных слухов об армии, в чём замечены и г.г. офицеры". Угрожают разстрелом.
2 апреля.
Для иллюстрации – кого забирали белые. Сегодня освободили 69-летнего "революционера", едва передвигающего ноги Левитского, брошенного в застенок неизвестно за что. Всё лежал день и ночь и всё умолял врача: "Не дайте помереть здесь". Умолил.
19 апреля.
Близится Пасха… Третья в узилище (Саратов, Тюмень).
Обывательского типа товарищи готовятся к Пасхе, устраивая "буржуйные столики" с куличами и крашеными яйцами. Есть даже "группа", хлопочущая о масле в лампаду и о свечах! [41]
Идут приготовления и снаружи: привезли партию винтовок, идёт усиление стражи.
Соловьёв Ефим Андреевич. 10/IV-1925 г.
Часть 5
Часть 6
Часть 2
Часть 3
1919 год
6 января 1919 г.
Надвинулась давно ожидаемая гроза – сыпной тиф. Заболевают десятками в Корпусе, не мало жертв и в больнице.
Принимаются домашние меры – удивительно нелепые – по части дезинфекции палат: из палаты, подлежащей дезинфекции, больных со всем их скарбом, лохмотьями и тряпками переселяют в какую-либо другую палату (2 раза переселяли к нам); за неимением коек помещают больных на полу между кроватями, чуть ли не под кроватями. Получается невероятная духота и теснота – вставая с своей койки, боишься наступить ногой на живого человека. Кажется, лучшего средства для усиления эпидемии не придумать.
Обрадовали новостью: массовое продление срока тюрьмы ещё на 3 месяца.
И ещё "новость" – книги с воли отсылаются к прокурору. Раньше не требовалось.
Наряду с этим попечением о нравственности заключённых тюрьма превращается в какое-то забытое учреждение: 3-й день уже не топят печей – "нет дров". [30] В результате "медленное замерзание" больных. Пальто, шуба, шапка и калоши – обычный в палате костюм. Так и спишь.
Уже 2-й месяц не платят жалованья надзирателям – это их озлобляет и злобу срывают на нас.
23 февраля.
Снова большой антракт в дневнике. Объяснение – бумажный голод и… понижение писательской энергии.
Сыпной тиф разгулялся, празднуют пир и другие болезни, и приходится переживать тяжёлые ночи в палате №1.
Памятна недавняя кошмарная ночь: трое бредят и порой вопят, один (Килин), точно потеряв разсудок, вскакивает, бежит из палаты и стучится в запертую дверь. Его схватывают, [все] борятся с ним. Ко всему этому несвязное, но громкое бормотание "казённого шпиона" Вильгельма, кого-то проклинающего.
Ни минуты сна.
25 февраля.
Трагической становится история "лягавого" Вильгельма.
Палата единогласно решает избавиться от него и просит доктора Тагильцева удалить Вильгельма.
Доктор делает соответствующее распоряжение и старший надзиратель пред"являет к В-му требование: во время дезинфекции нашей палаты и временного переселения нашего в №3 Вильгельму перейти в пал. №4.
Но Вильгельм, потерявший прежний апломб, боится других арестантов – слава о его предательстве разнеслась по всей больнице – и отказывается перейти в другую палату:
– Убьют!
И, не смотря на общее негодование и явное отвращение, плетётся за нами в №3, где ему приходится спать на полу, а затем возвращается в прежнюю палату №1.
Отныне удел его – удел отверженного. Общее презрение и строжайший бойкот. Ни единого слова с ним, точно человек умер.
Захватила доносчика болезнь – м.б. и счастье для него, но [31] ни у кого нет и в мыслях чем-нибудь помочь "лягавому". Даже добродушный крестьянин Худяков, много тягот перенёсший в дни царизма и отзывчивый на всё, отказывается помочь оказавшемуся его соседом Вильгельму.
– Ничего не хочу давать тебе, – отвечает он на его просьбы. – Вот товарищи говорят – провокатор ты, предатель! Не обращайся ко мне.
Вильгельм пускается в плаксивые об"яснения. Ответ – зловещее молчание или резкая отповедь.
26 февраля.
Вести о товарищах по несчастью: Штеллинга выслали в Туринск, Фокина эвакуировали куда-то в уездную тюрьму, но дорогой он бежал.
Определённо говорят, что больше ½ эвакуируемых не доходят до места назначения – по дороге разстреливают.
Извёл умирающий доносчик Вильгельм. Какое-то органическое отвращение возбуждает его вид. Не хочется смотреть в его сторону. И он сам будто чувствовал это общее презрение, гадливость к нему. Вечно закутанный с головой в казённое одеяло лежит неподвижно. Лишь грязные ноги торчат из-под серого сукна. Иногда что-то бормочет… Наконец, вчера ночью – вечное молчание, смерть. Никто не заметил её. Утром труп предателя вынесли. Все вздохнули свободней.
Ни в одной из тюрем царских не наблюдал такого откровенного "подсаживанья" шпиона. Исполать колчаковцам.
27 февраля.
Сегодня привели в больницу (ходить сам не может) жестоко изувеченного и истёрзанного человека – заведующего комиссариатом юстиции Алапаевского района Е.А. Соловьёва.
В ручных и ножных кандалах; жестоко, бесчеловечно исполосован при аресте нагайками по приказанию пьяного офицера.
Долгое время лежал мученик на койке, не двигаясь. На теле видны глубокие рубцы от сечения нагайками с вплетёнными в них проволоками.
Страшно смотреть! [32]
Вот его разсказ о себе, записанный мной дословно под его диктовку.
Разсказ Е.А. Соловьёва
Ефим Андреевич Соловьёв – житель Нейво-Алапаевского завода, 44 лет, мастеровой.
Таскают по тюрьмам с 1903 года, после 1905 г. был в ссылке.
По выходе из ссылки занимаюсь крестьянством – был избран членом правления в обоих кооперативах: кредитном и потребительском.
Во время первого переворота (в 17 г.) был избран начальником милиции, заведывал 12-ю волостями; не прерывая своей работы, перешёл в Совет, где был членом Исполкома Алапаевского районного совета, заведывал Комиссариатом Юстиции до вторжения белогвардейцев.
Остался в лесу на конспиративной квартире для работы в тылу, но был обнаружен казаками, почему я и бежал в Бийск, где арестован 12 октября.
Отправлен в Омскую тюрьму – просидел 1½ месяца; увезли в Алапаевск якобы для допроса по обвинению в убийстве великих князей Романовых. Допрашивал член Окружного Суда Сергеев. Следственная комиссия после того избила нагайками – бил офицер Суворов и другой – фамилию забыл.
В первый день Рождества привезли сюда больного, избитого, посадили в карцер. Держали 3 суток и потом в больницу.
Первое постановление Совета Министров – содержать в тюрьме до Учредительного собрания, а потом пред"явлено обвинение в убийстве князей. Последних куда девали, я же был в это время в Ирбите, не принимал никакого участия.
Закован по рукам и ногам.
За что так зверски истязали т. Соловьёва? Конечно, за то, что занимал видную должность Комиссара, члена Исполкома, командовал милицией.
Вид его ужасен. Выживет ли? [33]
1 Марта.
Кажется, бумаги не хватит, чтобы увековечить все подвиги колчаковцев. Мой новый сосед по койке Сергеев, мастер Уткинского завода, разсказал следующее: нагрянув в завод, белогвардейцы расхитили всё моё имущество, меня арестовали, отвезли в Ек-г и заперли сначала в Коммерческом собрании.
Жена моя обратилась к Коменданту с вопросом о причине моего ареста и с протестом против расхищения вещей.
В ответ на это г. Комендант закатил моей жене две пощёчины без всяких об"яснений… Что же это такое?
– Мне эти две пощёчины, – закончил свой разсказ негодующий Сергеев, – больше, чем потеря всего имущества – было на 20’000 рублей. Но я с ними так не разстанусь. Увидимся на воле – припомню всё!
Что-то тревожное чувствуется в воздухе: то и дело формируют партии и отправляют большей частью в Николаевские арестантские роты на принудительные работы.
В доходящих до нас (контрабандой) газетах постоянные сообщения о возстаниях и партизанских набегах, и "жестоком усмирении банд".
Иного слова, кроме "банда", газетчики не находят для ведущих партизанскую войну.
Но хохот идёт в палате, когда тут же читаем, что "банда" численностью до 500 человек, что у неё имеются пулемёты и даже солидные орудия!…
По-прежнему, кажется, с усиленным азартом, в последнее время приканчивают арестованных без суда и следствия.
Достойный истории диалог между начальником тюрьмы и вождём белогвардейцев, приведших партию арестованных в застенок:
– Вы привели не всех, значащихся в препроводительной бумаге, на 2 меньше. Где же они?
– Отправили в земельный комитет!
2 Марта.
Убийственная "эпоха" тюремной жизни – развал сыпного тифа.
Сами охранники и создали его (переполнение тюрьмы, грязь, голодание, необычайно редкая баня), но мало безпокоились, [34] пока сыпняк не перекатился в город и стал угрожать дорогой буржуазии.
Тогда-то ударили в набат и стали принимать "экстренные меры", одна нелепей другой.
Таковые, например, перегонка больных на время дезинфекции палаты в соседнюю, в которой создаётся теснота, доведённая до того, что ½ больных спит на полу, некоторые у "параши" (ведра с нечистотами).
Врач Тагильцев заболел сам (месяца 4 не ходит), и в самый разгар эпидемии мы без врача.
В половине февраля стал появляться (с крайне короткими визитами) д-р Упоров, чтобы – его слова – "ловить сыпняк".
А он косит жертвы направо и налево: за эти дни умерли двое особенно близких мне и ценных для общего дела заключённых – Худяков и [Жедмухин], оба крестьяне. Последний – поэт.
3 Марта.
Для спасения от тифа буржуазии из Перми прибыл тюремный инспектор Блохин и принял сверх-экстренные меры дезинфекции. От одной из них мы чуть было не отправились in corpore на тот свет.
Смертельная дезинфекция
Иначе не могу назвать то, что было проделано с нами минувшей ночью. Были на волоске от смерти.
История такова: приказано нашей палате на время дезинфекции переместиться на ночь в соседнюю пустующую амбулаторию – комнату без коек и без всякой мебели.
Перспектива – спать без тюфяков, подушек на холодном грязном полу – казалась такой отвратительной, что многие, в том числе и я, решили не спать и примостились кое-как на поверженном на пол громадном шкапу.
Но бороться со сном долгую ночь не хватило сил и пришлось уступить "реальной действительности" – разместились часов около 3-х ночи на полу и начали спать.
В палату нашу, где оставлены были все вещи для дезинфекции, поставили знакомый нам аппарат: [35] жаровня с горящими углями и с насыпанной сверху серой. Пары ея и должны продезинфицировать палату со всем ея содержимым. Предварительно все оконные рамы и дверь плотно заклеивают бумагой, чтобы убийственные газы не проникли в жилые помещения.
Итак, мы залегли спать на шкафу и грязном полу. Но что это значит? Сквозь дремоту слышу тревожные, отрывистые крики, многие вскочили. И в то же время чувствую, что дышать нечем, что-то едкое жжёт нос и горло…
К нам валит серный газ, мы отравлены им и задыхаемся.
Кошмарная картина: кто мечется в ужасе из угла в угол, другие бросаются лицом на пол, надеясь, что газа внизу нет. Напрасно – дышать нечем! Один из больных неистово дубасит в дверь с криком:
– Дежурного! Отворите! Мы отравлены, задыхаемся!
Но тщетно – дверь наглухо заперта, а дежурный, как потом оказалось, сам валялся в корридоре без чувств. Газы всё гуще. Ещё минута-другая и мы погибнем.
Одно спасение – открыть, в крайнем случае, разбить окно, но оно страшно высоко.
Кое-как по спинам товарищей карабкается один из нас к решётке окна и пинком открывает [откидную] фрамугу. Врывается свежий воздух – спасены.
Но надо скорее уйти отсюда. Через окно зовём, рискуя разстрелом, старшего. Он является, но сам, наглотавшись в корридоре серы, начинает буквально крутиться волчком у окна. Отпаиваем водой. Разрешает открыть все окна, и остаток ужасной ночи проводим в холоде, без сна. [36]
Как выяснилось утром, вся эта дикая история произошла от распоряжения старшего надзирателя после 2-х часов ночи "немного приоткрыть дверь палаты №1", чтобы "выходили газы". Очевидно, младший понял это несколько по своему.
4 марта
Испытание водой
На другой день новое испытание – баня. Конечно, прекрасная вещь, но с какими кошмарными "особенностями" была она преподнесена нам!
[Нашей] Тюремной инспекцией решено: вести всех больных в баню (через двор, саженей 30) без верхнего платья, без калош и шапок, а возвращаться из бани в одном белье (вся одежда сдана в дезинфектор), прикрывшись лишь казёнными одеялами. И это когда на дворе лежит снег и день морозный, ветреный!
Прихожу в ужас. Беседую с чином тюремной инспекции и прошу, как и другие, сделать исключение для тяжко-больных, которым угрожает простуда и м.б. смертельный исход.
Неумолим и непреклонен:
– Для интересов большинства (sic!) нельзя принимать во внимание отдельных лиц!
– Тогда могу отказаться от бани.
– Нет, не можете. Все должны идти!
И вот эта каторжная баня. Набиваемся, как бочонок сельдями. 2½ часа ждём горячей воды. Одеваемся на холодном асфальтовом полу.
А обратное шествие… нет, бег раздетых, разгорячённых людей по снегу, на морозе. Жалкие одеяла развеваются и нисколько не спасают от холодного ветра.
Добираемся кое-как до палаты, но и здесь сюрприз: [37] койки без тюфяков и подушек – ложитесь на доски. Будь ты проклята, заботливость начальства!
5 марта
На лицо ближайшие результаты испытания водой: простуда почти у всех, хронический насморк, кашель, у иных болит грудь… А тиф косит и косит. Едва успевают готовить гробы и отправлять в барак-изолятор (во 2-й женской гимназии).
Волнует всю тюрьму весть о лишении передач на неопределённое время. Тоже из области экстренных мер.
А "политика" по-прежнему врывается и сквозь туго завинченные двери.
Знакомимся с речами Колчака и ответными приветствиями. Банкеты и парады следуют один за другим.
А на ряду с этим тревожные симптомы – сокрушительный приказ о дезертирах: "безпощадный разстрел… конфискация имущества укрывателей".
Пополняют спешно белую армию. Об"явлена мобилизация до 45-летнего возраста, сбор 18.000 лошадей, 6 тыс.повозок и т.д. И всё под страшными угрозами за невыполнение.
10 марта
Занесу в дневник ещё один "подвиг" белых (по разсказу молодого анархиста Ильиных) – как расправились в с. Большая Мостовая с крестьянином-стариком, кандидатом в Совет.
Когда белые вошли в деревню, шла баллотировка в Совет. Сын старика работал в поле. Узнав о приближении белых и чуя гибель сына, старик побежал предупредить парня, и тот бежал.
Белые, проведав это, решили старика разстрелять, но раньше приказали ему рыть для себя могилу. Начал, но не успел вырыть всю: "герои" [38] выпустили в грудь старика залп из винтовок, массу пуль.
11 Марта.
Исторический приказ: в газетах об"являют об отказе в выдаче мобилизованным удостоверений о том, что они не по своей воле идут в ряды "народной армии". Видно, донимают просьбами об этих удостоверениях.
Второй приказ – это уже "начало конца". В Тюмени возстание мобилизованных. Приказ гласит о "безобразиях" 150 новобранцев и повелевает усмирить их "самыми решительными мерами" – "разстрелять виновных на месте без всякого суда".
Одновременно с этим нам передают, что в Екатеринбурге до 5000 арестованных новобранцев, бежавших из рядов славной "народной армии".
Это не мешает заменившим "Зауральский Край" "Отечественным Ведомостям" ликовать по случаю взятия белыми Уфы.
Говорят, что это миф.
18 Марта.
А вот уже не миф, а на глазах наших свершившаяся очередная гнусность.
В нашей палате давно уже находился некто [Версинов] – тихий незаметный сельский учитель. Перенёс благополучно сыпной тиф. Определённого обвинения к нему не пред"явлено – просто "распространял вредные идеи".
И вот 16-го вечером после поверки, часу в 10-м [Версинова] вызывают в контору вести в город на допрос. Сразу мрачная тень подозрения ложится на душу: ночью на допрос!! [39]
И подозрение оправдывается. [Версинова] уводят из корпуса с 4-мя конвоирами с шашками наголо, но обратно не приводят.
Позже узнаём, что в контору прислали лишь казённое платье [Версинова] (какая аккуратность!), самого же его разстреляли по дороге. Якобы вздумал бежать от конвоя (4-х вооружённых!), в него стали стрелять и убили.
Давно уже знакомая и всем понятная версия.
21 Марта.
Проституирующие екатеринбургские газеты: "Отечественные Ведомости", возглавляемые "литератором" Белорусовым, "Ур. Жизнь" с г. Чекиным, да и кооперативно-демократический "Урал" то и дело живописуют зверства красных.
А вот картинка гуманности и благородства белых. Простой, но страшный разсказ нового больного – рабочего Режевского завода т. Мокроносова: арестовали казаки и как всегда нещадно били, издевались, безудержно грабили.
"Отправили нас из Режевского завода в Екатеринбург в товарном вагоне и набили туда 80 человек. Теснота и духота – и представить нельзя. К тому же законопатили все продуха, куда воздух бы прошёл, а к окну не подходи – разстрел! На всех поставили 2 ведра воды. Оправляться во время пути не пускали – так около суток и ехали. Чем дальше, тем труднее становится от духоты. Сам я чуть было не задохнулся – совсем нечем дышать стало.
Спасибо, протащили меня на полу к дыре, [40] что тайно проделали. Припал лицом к дыре к этой – хоть и грязь кругом – и отдышался.
Приехали на какой-то раз"езд, отцепили наш вагон, поставили в тупик и об"являют: "Через 5 минут мы обольём вагон керосином и сожжём вас!"
Каково было дожидаться этого. А пока что вошли конвойные в вагон и стали избивать нас. Так били, что у одного рука оказалась вывернута, и всё же продолжали…"
31 Марта.
Перелом зимы – идёт весна. Но на душе ея нет. Хуже всего неизвестность. Вчера объявлен "манифест" – список задержанных до 1 октября 19 года. После 1-го октября, прибавляют, будет суд. Но меня почему-то в списке нет.
В газетах г.г. "услужающие пером" всё подбадривают обывателей, но… на ряду с "Славься" – приказ: "Не распространять вздорных слухов об армии, в чём замечены и г.г. офицеры". Угрожают разстрелом.
2 апреля.
Для иллюстрации – кого забирали белые. Сегодня освободили 69-летнего "революционера", едва передвигающего ноги Левитского, брошенного в застенок неизвестно за что. Всё лежал день и ночь и всё умолял врача: "Не дайте помереть здесь". Умолил.
19 апреля.
Близится Пасха… Третья в узилище (Саратов, Тюмень).
Обывательского типа товарищи готовятся к Пасхе, устраивая "буржуйные столики" с куличами и крашеными яйцами. Есть даже "группа", хлопочущая о масле в лампаду и о свечах! [41]
Идут приготовления и снаружи: привезли партию винтовок, идёт усиление стражи.
Соловьёв Ефим Андреевич. 10/IV-1925 г.
Часть 5
Часть 6