Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

А.Л. Ставровский. "То было раннею весной…" Часть 1

А.Л. СТАВРОВСКИЙ

"ТО БЫЛО РАННЕЮ ВЕСНОЙ…"
(Посвящается памяти В.М. Лихачёва)


Пермь издавна являлась местом ссылки. Цари московские и императоры всероссийские, расправляясь со своими политическими врагами, часто ссылали их в Пермь. Иногда сосланные при одном правителе были возвращаемы из ссылки его приемником, уступая своё место новым ссыльным, В 18-ом веке сюда был сослан Бирон. Начало 19-го века дало Перми высокопоставленного ссыльного в лице Сперанского, который потом был возвращён, и в 1826 году мы уже видим его в числе судей-палачей над декабристами. В 40-х годах сюда был сослан Герцен, заставший здесь сосланных после восстания 1832 г. поляков. 1863 год ещё более пополнил колонию ссыльных поляков и литовцев.

В начавшиеся годы реакции Пермь и особенно её северные уезды стали местом пребывания многих административно высланных, которые оказывали известное влияние на население, особенно на молодёжь, понемногу подготовляя из неё революционные кадры.

Начиная с 80-х годов здесь появились первые кружки, носившие народнический характер. Их работа была замечена, и в ночь на 4-е декабря 1883 года последовали массовые обыски и аресты (до 200 человек), в результате чего в начале 1885 года все активные участники кружков (около 70 человек) были административно сосланы в Сибирь, а другие отданы под надзор полиции. Это дело, известное под именем "дела пермских декабристов", считается за начало революционного движения в Перми и её губернии.* (*См. Сборник "Борьба за власть", Изд. Пермского Истпарта. Авт.)

Прошло десять лет, и в 1893 году в Перми уже появляются первые марксисты и первые марксистские кружки из учеников гимназии и духовной семинарии. Они основали подпольную библиотеку, в большинстве состоявшую из легальных книг (сочинения Добролюбова, Чернышевского, Михайловского, "Политическая экономия" Милля с примечаниями Чернышевского, 1-й том "Капитала" [89] Карла Маркса в изложении Каутского, "Исторические письма" Миртова (П. Лаврова) и др. Эта библиотека переходила по наследству от выпуска к выпуску и давала первый толчок молодому поколению к дальнейшей политической самообработке. Участники ученических марксистских кружков, став студентами, привозили из университетских центров новинки марксистской и революционной литературы, ещё более оживляя этим существующие кружки.

Моё первое знакомство с участниками революционных кружков началось приблизительно с 1899 года. Я учился тогда в Пермской Духовной семинарии, где наряду с теми, кто сознательно готовил себя для обмана тысяч "верующих", были и прямые противоположности, жаждавшие света и знаний и читавшие вместо учебников богословия и гомилетики, Белинского, Добролюбова, Чернышевского, Писарева, Бюхнера ("Мозг и душа", "Сила и материя") и пр. Постоянное "натаскивание" по религиозным вопросам давало у многих совершенно обратные результаты, раскрывая глаза на сущность религии. Такие "белые вороны" в случае их обнаружения подвергались немедленному из"ятию из среды своих собратий во избежание тлетворного влияния на них.

Из числа таких учеников я знал четверых: это И.М. Секачёв, В.В. Южаков, И.И. Липин и М.А. Ассанов. Они были учениками старших классов, и я не помню, при каких обстоятельствах у меня завязалось знакомство с ними, но, по-видимому, на почве пользования книгами из семинарской библиотеки, где хороших книг было мало. И вот однажды Южаков с большими предосторожностями дал мне "Историю культуры" Липперта. Когда после прочтения я принёс ему книгу, он задал мне несколько вопросов по поводу содержания, раз"яснил непонятное и обещал давать хорошие книги в будущем. Потом только я узнал, что он был библиотекарем той подпольной библиотеки из легальных книг, которой пользовались почти все участники революционных кружков.

Один раз Южаков повёл меня на вечеринку на окраину города в "Новую Деревню", где в доме на Оханской улице Секачёв читал реферат о марксизме и народничестве. На вечеринке было много совершенно мне неизвестного народу. Самый реферат мне был не ясен, как и споры, начавшиеся после него; меня больше занимала та конспирация, с которой была устроена эта вечеринка. Южаков скоро познакомил меня с железнодорожным служащим бывшим [90] семинаристом Л.И. Каменевым, незадолго перед этим вернувшимся из Бельгии, где он учился в Брюссельском университете. Я часто бивал у него (он жил в Солдатской слободке), мы много говорили о литературе и политике, причём он убеждал меня бросить семинарию и держать экзамен на аттестат зрелости.

На лето я остался в Перми, так как не было денег поехать домой. Южаков знал о моём положении и как-то принёс мне для переписки гектографскими чернилами нелегальную брошюрку "Стачка лжи", а потом "Женщина и социализм" А. Бебеля. То и другое потом было отпечатано на гектографе и пополнило подпольную библиотеку, хранившуюся теперь на квартире у бывшего семинариста Н.Г. Лучинина в громадном доме Камчатова на углу Монастырской и Красноуфимской улицы. В этом же доме с осени поселился и я вместе с группой семинаристов.

Семинарским начальством за семинаристами, жившими на частных квартирах, был установлен строгий внешкольный надзор, и наибольшим рвением в этом отношении отличался инспектор семинарии П.Н. Потоцкий, известный больше под кличкой "крысы". Он ежедневно обходил по вечерам ученические квартиры в городе, производил обыски, осматривал, просматривал, обнюхивал, расспрашивал всех и обо всём.

Однажды вечером, проводив благополучно "крысу" после такого его визита, я уселся за чтение взятого у Лучинина распространённого тогда лишь в гектографированном виде произведения Л. Н. Толстого "В чём моя вера?". Я читал и перечитывал многие места, ничего не видя и не слыша кругом. Моя комната была в нижнем этаже и выходила единственным окном на улицу, окно было завешано занавеской, но между занавеской и окном была незначительная щель. В эту-то щель и заглянул возвращавшийся с осмотра квартир "Крыса". Он решил узнать, что я читаю, и с этой целью, позвонив у под"езда, по-видимому, стремительно бросился к окну, чтобы подсмотреть, куда я спрячу книгу. Я сунул её под матрац и пошёл открывать дверь. Войдя, "Крыса", ни слова не говоря, подошёл к постели, грубо поднял матрац и вытащил злополучную книгу.

– Толстой?!?

Кончено, всё пропало… За Толстого у нас не прощали. Грозило исключение. [91]

Я не буду передавать сцен разноса, его заключительной фразой было:

– Пиши письмо родителям.

Это означало близкий от"езд домой и навсегда. Но этого всё-таки к удивлению всех не случилось. Я получил "3" за поведение, 5 дней просидел в карцере на хлебе и воде и получил публичный выговор перед собранием в актовом зале в полном составе семинаристов.

Так я "пострадал" за Толстого.

Характернее всего то, что я до сих пор не дочитал до конца этого произведения. Брался за него несколько раз, причём в моих руках была уже не жалкая истрёпанная гектографическая тетрадка, а отпечатанное в легальной типографии издание. Но как только я доходил до рокового места, мне чудился звонок в передней, шаги "Крысы" и грозный окрик:

– Толстой?!?

Я ушёл из семинарии через год по собственному желанию, но держал связь с своими бывшими товарищами и даже жил на одной квартире с ними (улицу не помню), конечно, тайно от семинарского начальства. Я решил готовиться на аттестат зрелости, а пока поступил на службу в Пермский уездный с"езд.

В это время (декабрь 1900 г.) в Перми появилась первая частная газета "Пермский Край", до этого обыватели пробавлялись "Губернскими ведомостями", где губернаторские чиновники особых поручений упражнялись в литературе. "Пермский Край" взял определённо марксистское направление, и я стал работать в нём с первых же дней, печатая в нём сначала мелкие заметки, по вечерам заменяя корректора и даже экспедитора. Во главе редакции стояли адвокаты В.Н. Трапезников и Н.А. Вермунд* (*первый живёт теперь в Архангельске, второй в Иркутске), постоянными сотрудниками были члены марксистского кружка Р.П. Поморцева-Трапезникова** (**теперь живёт в Москве), Н.Г. Лучинин (секретарь редакции и единственный штатный сотрудник её), железнодорожные служащие: Попов, Л.М. Еленев с женой, Ек. Савельева, Засулич, затем В.В. Южаков, Вологдин, статистик губернского земства Я. Г. Безруков, [92] зубной врач Ф.И. Мондштейн, М. Луполов (незадолго перед этим приехавший из Америки и скоро вернувшийся туда), И.П. Ладыжников (тоже скоро уехавший за границу) и др. Средства на газету добывались путём учета "дружеских" векселей в местных банках, с которыми финансовую связь держали Вармунд и Попов. Газета сразу привлекла к себе общее внимание; особенная её заслуга состояла в том, что она, искусно владея эзоповским языком, умела даже и при цензурных условиях обличать всё низкое, продажное, что свило себе прочное гнездо в тогдашней провинциальной глуши, и давать хороший информационный материал, извлекаемый из прогрессивных газет и журналов наших центров.

Неожиданно для самой редакции круг читателей газеты расширился неимоверно – её выписывали отовсюду, где только были колонии ссыльных, начиная от глухих уголков Вологодской губернии до Енисейской губернии. Широкое распространение газеты об"яснялось между прочим и хорошо организованной сетью корреспондентов из разных мест, причём корреспондентами, а также и авторами многих статей были исключительно политические ссыльные. Надо заметить, что это были почти единственные платные сотрудники газеты, так как весь остальной материал: передовые статьи, статьи по злободневным вопросам, хроника и т. д. – всё это давалось бесплатно теми из группы, сплотившейся около редакции, для которых газетный заработок не играл большой роли, тем более, что все имели заработок по службе или профессии.

Благодаря обличительному характеру корреспонденций, на юридического редактора газеты С. А. Басова (владельца сылвенского стекольного завода) точно из рога изобилия сыпались обвинения в дифамации и клевете в печати. Редактором он был только фиктивным, без права вмешательства в редакционные дела, и потому безропотно получал судебные повестки, являясь к судебному следователю в суд, отдавал себя там под защиту "редакционных адвокатов" и отделывался мелкими штрафами. Большей частыо суд оправдывал его, так как фигурировавшие на суде свидетельские показания, документы и факты, сообщённые добросовестными корреспондентами, говорили сами за себя.

Другим центром работы Пермской интеллигенции была бесплатная народная библиотека-читальня (кажется на углу Кунгурской и Петропавловской улиц). Здесь тоже кружок интеллигентов по вечерам занят [93] был выдачей книг и беседами с читателями. В библиотеке этой по положению было много книг религиозного и политического содержания, и чтобы избежать их выдачи читателям, мы на редкие случаи спроса таких книг, коротко отвечали:

– На руках…

или

– Занята…

И вместо этого давали Короленко, Успенского, Златовратского и др. Когда после восьми часов вечера библиотека закрывалась, мы, оставаясь одни, делились последними новостями из центров, слухами о студенческих безпорядках, передавали друг другу "нелегальщину" в виде последнего номера "Искры", запрещённой брошюры, не напечатаного стихотворения и других материалов, переписанных от руки печатными буквами.

Как сейчас помню, кто-то принёс в библиотеку номер "Гражданина" князя Мещерского с гнусной статьёй против учащейся молодежи вообще и курсисток в частности. Статья вызвала общее возмущение, и как-то экспромтом тут же было решено послать протестующее письмо в редакцию "Гражданина", а также составить петицию о допущении женщин в университеты. Из библиотеки я зашёл в редакцию и там рассказал об этом, и вдруг к ужасу своему через день прочёл утром в "Пермском Крае" о состоявшемся собрании и вынесенной резолюции. Это могло повредить библиотеке. Заведывавшая библиотекой Петухова догадалась сказать явившейся полиции, что никакого собрания не было, а был простой обмен мнений между посетителями библиотеки по поводу какой-то статьи. Тем дело и кончилось, но полиция и жандармерия зорче стали смотреть за подозрительными лицами. В числе сотрудников библиотеки помню А. С. Тэслер, Сюзеву, Ткаченко.

Другая библиотека имени Смышляева, где заведующей была Е. Наумова, имела всю новейшую литературу и тоже пользовалась большой популярностью. Впоследствии (1903 г.) библиотека стала штабом большевиков, и в ней находил приют известный тов. Артём (Сергеев).

Третьим пунктом общения молодежи был научный музей, организованный доктором П.Н. Серебренниковым. Его жена, окончившая Цюрихский университет, работала при Пермской Александровской земской больнице и считалась выдающимся окулистом (её доклад-протест [94] на с"езде врачей Пермской губернии против телесных наказаний обратил на себя всеобщее внимание). Она устраивала у себя вечера-субботники, где местная интеллигенция знакомилась с экономическими и политическими вопросами, и где велись горячие споры между народниками и марксистами. Серебренникова скоро умерла, оставив по себе у всех добрую память, а её муж продолжал оставаться либералом. Его энергии был обязан своим существованием Пермский Научный музей, где он читал лекции по физиологии, естествознанию и обществоведению. Летом музей устраивал натуралистические экскурсии в окрестности, чаще всего за Каму, где молодежь сближалась, знакомилась и вела разговоры на политические темы.

В 1901 году губернское земство устроило летние курсы для народных учителей, причём чтение лекций происходило всё в том же музее, но главный интерес был за стенами его. В числе устроителей курсов был земец Сигов, народник, поместивший в "Русском Богатстве" ряд своих рассказов из Уральской жизни под псевдонимом "Погорелов". К этому же времени в Пермь приехали Гершуни и Брешко-Брешковская, которых приютил в своём великолепном доме на набережной Камы известный в то время богач-миллионер, пароходовладелец и гласный земства и городской думы Н.В. Мешков* (*Ныне работает в НКПС в Москве). Здесь в период курсов по вечерам происходили собрания с участием учителей и Мотовилихинских рабочих. Жандармы обо всём этом узнали много позднее.

Осенью в семинарии начались волнения из-за того, что Потоцкий по прежнему продолжал свирепствовать и в помощь себе завёл даже форменный институт шпионов из самих же учеников, фамилии которых потом случайно обнаружились. Тогда возмущенные семинаристы устроили сходку, где заставили шпионов покаяться в своих прегрешениях, после чего потребовали их удаления из семинарии, что и было сделано испугавшимся начальством. Но возбуждение в семинарии не утихало, и тогда местный архиерей Пётр (епископ Пермский и Соликамский) как высший блюститель семинарии вызвал к себе двадцать человек семинаристов и заявил им, что "не подобает будущим пастырям церкви христовой уподобляться паршивым студентишкам или поганым девкам-курсисткам". Введение системы шпионажа он признал [95] "зело благовременным" и отпустил призванных "с миром", благословив каждого на прощание своей пухлой рукой. Результат архиерейской аудиенции оказался несколько неожиданным – на другой же день семинария забастовала, требуя увольнения Потоцкого. Высшее начальство распорядилось закрыть семинарию, кроме шестого (выпускного) класса, который не примкнул к забастовке. Семинаристы выпустили по этому поводу прокламацию, расклеили её по городу, разбросали в театре и прислали в "Пермский Край".

Квартира, где я жил с бывшими товарищами семинаристами, занимала целый этаж дома, хозяйкой была предобрейшая Анисья Максимовна, которая относилась к нам, как к своим детям, и не мешала ни в чём. Мы превратили свою квартиру в приют для бездомных приезжих студентов, особенно после закрытия семинарии, когда посещения квартир инспекцией прекратились. Здесь же печатались семинарские прокламации, был склад литературы, устраивались собрания и т.д.

Прочно осели у нас два студента, один – военно-медицинской академии, Павел Николаевич МОСТОВЕНКО* (*ныне, ноябрь 1926 г., Начальник ЭКОСО в Ленинграде), и другой – Петербургского университета КОПТЕВСКИЙ. Они подробно информировали нас о студенческих беспорядках в центрах и знакомили с литературой. Благодаря этому наша квартира в "наших" кругах получила большую ценность и скоро стала центром внимания не только наших товарищей, но и жандармов.

В декабре 1901 года в Пермских железнодорожных мастерских, на судостроительных заводах Любимова и Каменских, а главным образом на Мотовилихинском пушечном заводе стали появляться прокламации за подписью Пермской группы (позднее превратившейся в Пермский Комитет) "Уральского Союза социал-демократов и социалистов-революционеров". Первая прокламация, обращённая к рабочим снарядного цеха этого завода по поводу особенно тяжелых условий труда в этом цехе, вызвала на заводе большой переполох. Жандармы тщетно искали разбрасывателей прокламаций, а рабочие читали эти прокламации с большим увлечением и радостью:

– И о нас заговорили.

Через несколько дней Трапезников передал мне текст прокламации [96] для отпечатания на гектографе. Прокламация эта, подписанная "Группой освобождения рабочего класса", заключала в себе обращение к авторам разбросанной на заводе прокламаций с указанием на непригодность такого не конспиративного способа действий, так как легкомысленные агитаторы даже не подозревают того, что их имена известны местной жандармерии, которая оставляет их пока на свободе только потому, что хочет через них проследить их связи с рабочими. Прокламация была мной отпечатана после окончания служебных занятий на казённом гектографе в стольких экземплярах, сколько мог дать гектограф, и передана вечером Трапезникову.

К новому году (1902) об"единенной группой была выпущена вторая прокламация, а скоро и третья. Одна из них, широко распространённая на Добрянском заводе графа Строганова (в 40 верстах от Перми), вызвала там стачку рабочих. Тогда заметалась пермская жандармерия и случайно напала на след, перехватила посланную из Перми по земской почте посылку с прокламациями на имя участника летних курсов, учителя Добрянской школы, Черепанова, который, будучи арестован, рассказал жандармам обо всём, что знал.

"Группа освобождения рабочего класса" за это время тоже выпустила несколько прокламаций, отпечатанных мною, содержание которых я сейчас не помню.

В феврале начались аресты. Жандармы решили создать выгодное для себя дело, присоединив к дознанию о последних прокламациях также и весь следственный материал о пропаганде среди учителей и учительниц во время летних курсов в Перми в 1901 году.

1-го числа были после обысков арестованы: народный учитель Фёдор Николаевич Ягодников с женой, служившей помощницей заведывающего городской публичной библиотекой, жившие на одной квартире Василий Матвеевич Лихачёв, известный тогда под кличкой "Карась", его приятель, служащий в конторе пивоваренного завода Вейнер А.П. Глушков ("Павлович") и высланный из Сормова рабочий Вениамин Булатов ("Курилка"), затем бывшая слушательница Петербургского женского медицинского института Елена Александровна Рогова и В.Н. Трапезников. Арест последнего вызвал взрыв радости среди судейских чиновников, полиции и мотовилихинских инженеров, питавших к нему дикую злобу за то, что он в судах и в "Пермском Крае" вёл систематическую [97] защиту рабочих и их интересов (рабочий адвокат), нападал на бюрократизм, полицию, обличал самодурство и произвол. Его арест сопровождался тщательнейшим обыском в редакции и типографии "Пермского Края", не давшим никаких результатов. Реакционная газета "Урал", выходившая в Екатеринбурге, с нескрываемой радостью сообщила на своих страницах о том, что наконец-то Трапезников оказался "в верном и крепком футляре".

Через несколько дней, кажется, 6-го февраля, были арестованы: заведующий статистическим бюро губернской земской управы Всев. Александрович Владимирский и Н.В. Мешков, о котором было сказано ранее, освобождённый скоро под залог в 10.000 рублей.

Все эти аресты произвели в Перми громадное впечатление. Жандармы к тому же своим "усердием не по разуму" старались ещё более усилить это впечатление. Впоследствии в "Революционной России" (№7 за 1902 г.) сообщалось: "В первых числах февраля в городе и губернии произведено свыше 100 обысков и арестовано 25 человек. Все, принимавшие участие в делах, вроде учёного или библиотечного общества, взяты под сомнение; отобраны списки лиц, состоявших членами бесплатной народной библиотеки-читальни имени Смышляева, научного музея и т.п. Обыски произведены были также в губернской и уездной земских управах".

Наша квартира уже давно ожидала незваных гостей. Я как сейчас помню понедельник 18 февраля, когда часов в 8 вечера раздался звонок. Горничная открыла дверь… жандармы. Во главе был полковник Гилевич, который спросил, в какой комнате живут Мостовенко и Коптевский. Вся квартира сразу заполнилась жандармами, запретившими нам передвижение из одной комнаты в другую и зорко следившими за нами. Мостовенко со смехом встретил Гилевича и развязно начал с ним разговор. Коптевский был молчалив. Начался обыск. Так как в ожидании его все мы заранее почистились, то и были спокойны. Конечно, мы были уверены, что жандармы не ограничатся только обыском в комнате Мостовенко и Коптевского. Так и вышло. Когда Гилевич, кончив безрезультатный обыск в первой комнате, направился в следующую, мы для виду запротестовали.

– Эта квартира, – сказал он, – общая, и потому я должен и в других комнатах произвести обыск. [98]

Началось выворачивание карманов, заворачивание тюфяков, матрацев и т.д. Когда очередь дошла до моего бывшего одноклассника Дягилева* (*потом был учителем гимназии в одной из северных губерний), и когда из глубины его бокового кармана извлекли пачку писем – он побледнел. Гилевич бегло просмотрел пачку и отложил в сторону. У меня лично ничего не было найдено. Оказавшись рядом с Дягилевым, я тихо спросил его:

– В чём дело?

– В этой пачке твои письма ко мне, что ты писал летом…

Я моментально вспомнил, что писал ему о революционных новостях, почёрпнутых из "Искры", прокламаций и вообще нелегальной прессы, и понял его бледность.

– Для чего же ты их носил?

– Забыл уничтожить.

Кончился обыск. Гилевич стал писать протокол, подписать который Мостовенко и Коптевский отказались. Затем Гилевич сообщил, что он их обоих арестовывает.

– А где же у вас ордер на арест? А почему прокурора нет? Протестую и никуда не пойду, – заявил Мостовенко.

Ни угрозы, ни попытки взять его силой ни к чему не привели. Гилевич сдался, забрал протокол и мои письма и ушёл с жандармами.

Начался обмен впечатлениями. Выяснилось, что горничная Феня оказала большую услугу одному из наших (Ал. Ал. Устинову), незаметно взяв у него на виду у жандарма, не сводившего с неё масляных глаз, "литературу", и скрыла её потом чуть ли не в самоваре.

На другой день Мостовенко и Коптевский получили из жандармского управления повестку об обязательной явке для допроса в качестве свидетелей по политическому делу.

– Ну, теперь, значит, конец, до свидания…

Мы крепко пожали им руки… Они не вернулись. Я стал ждать такой же повестки и для себя, но её не было. Я успел отпечатать ещё одну прокламацию "Группа освобождения рабочего класса" и вот при печатании этой последней прокламации я и допустил одну оплошность, из-за которой был скоро арестован.

Дело в том, что печатанием прокламации на казённом гектографе я занимался каждый раз после окончания службы, когда сослуживцы [99] и начальство уходили, и я оставался для размножения официальных циркуляров, приказов и т.п. Для ускорения работы я на одной половине гектографа печатал циркуляр, а на другой прокламацию. После окончания своей легально-нелегальной работы, я поручал канцелярскому сторожу Кириллу при мне же смывать гектограф, что он и делал всегда тотчас же, смывая губкой следы гектографических чернил. Но на этот раз я не заметил, что он гектограф унес к себе и, видимо, там, прежде чем смывать, сделал ещё несколько оттисков напечатанного и… получил прокламацию, которую и передал потом жандармам.

Весьма может быть, что жандармы, находя в городе прокламации, отпечатанные на гектографе, стали разузнавать, в каких учреждениях пользуются таким способом размножения и таким образом взяли все гектографы негласно на учет, а потом приказали сторожам следить за всяким печатанием на гектографах и оттиски передавать в жандармское управление. О том, что меня выдал именно Кирилл, я узнал много времени спустя, уже после выхода из тюрьмы, от другого сторожа (кажется, Ефима), рассказавшего мне со слов Кирилла всю историю моего "накрытия". Не лишним считаю заметить, что этот Кирилл до сих пор здравствует и наверно служит в каком-нибудь советском учреждении в Перми. По крайней мере, в бытность мою летом 1924 г. в Перми один из знакомых мне сообщил, что "моего" Кирилла он часто встречает в городе…

Прошла ровно неделя со дня бывшего у нас обыска. 25-го февраля я сидел на службе за какой-то бумагой и вдруг услышал в коридоре звон шпор. Я поднял голову и увидел в дверях полковника Гилевича, а за ним прокурора Пермского окружного суда Храбро-Василевского (потом дослужившегося до "ступеней известных") и целую ораву жандармов. В этой же комнате сидело моё ближайшее начальство – секретарь с"езда Юшков и мой дядюшка Е.А. Попов, вскочившие со своих мест, при виде необычайных посетителей.

Гилевич и прокурор направились ко мне.

– Ваша фамилия? – спросил прокурор.

Я сказал.

– Мы у вас должны произвести обыск. Откройте ящики стола.

В ящиках, конечно, ничего, кроме служебных бумаг и коллекции [100] пакетных облаток ничего не оказалось, и прокурор что-то тихо сказал Юшкову, после чего меня пригласили в пустой кабинет председателя с"езда. Там Храбро-Василевский предложил мне выложить всё из карманов, просмотрел всё тщательно, но и там ничего интересного для себя не нашёл. Затем мы втроём уселись за стол, и начался первый допрос.

После обычных вопросов о годах, сословии, занятии и пр. Храбро-Василевский спросил:

– Вы один только пользуетесь гектографом для печатания служебных циркуляров?

– Один.

– Не печатали ли вы на нём ещё чего-нибудь?

– Нет.

– Не получали ли вы от кого-нибудь противоправительственных воззваний для отпечатания на гектографе?

– Нет.

– А вот эта прокламация отпечатана не вами?

– Нет.

– Вы не признаете себя виновным в этом?

– Нет.

– Послушайте, вы молоды, у вас есть близкие, которым вы причините горе, когда они узнают о последствиях вашего запирательства. Скажите только, от кого вы получили оригиналы прокламаций?

– Ни от кого не получал.

Допрос в этом духе продолжался с полчаса. Я на всё отвечал "нет", "не знаю" и "никогда" и т.д.

– В виду вашего упорства, вам придётся подписать вот это, – сказал прокурор. И я прочёл заготовленное во время допроса Гилевичем постановление о заключении меня под стражу, как обвиняемого по 252-й и 318-й статьям уложения о наказаниях (издания, кажется, 1884-го или 87 года).

– Подпишите?

Я спокойно подписал.

– Одевайтесь.

У дверей, вытянувшись, стояли жандармы и донесший на меня Кирилл. В дверях комнат толпились мои, теперь уж бывшие, сослуживцы [101] и с испугом смотрели на происходившее; среди них я заметил и смущённое лицо своего дядюшки, "устроившего" меня на службу.

Трапезников Владимир Николаевич
Трапезников Владимир Николаевич

Часть 2
Tags: РКМП, Революция, история
Subscribe

  • Субботнее юри. Спецвыпуск

    По случаю выходного дня Галерея одного художника (sbel02), посвящённая Рейне и Кумико из "Эйфониума" 1. 2. 3. 4. 5. 6.…

  • Субботнее юри

    1. В сумерках 2. В обнимку 3. Валентинов день 4. Сэлфи 5. 6. 7. В католической школе 8. Корра и Асами 9. Полуденный…

  • Субботнее юри

    1. Выпускной 2. Лисички 3. Сегодня прохладно 4. Перед поцелуем Из Кимецу но Яйбы 5. 6. 7. 8. Зероту и Ичиго 9.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment