Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

И.А. Горшков. Воспоминания о подпольной работе в Перми в 1900-1903 гг.

Истпарт отдел Пермского ОК ВКП(б)

И.А. ГОРШКОВ

ВОСПОМИНАНИЯ
О подпольной работе в Перми за время 1900-3 год.


Я деревенский парень, выросший в бедности, рано начал работать "в чужих людях"; сначала в качестве борноволока, а потом батрака или как раньше называли – работника. Случайно меня стали выводить в люди две сельских учительницы и на свой счет дали мне возможность поучиться в городском училище.

В 1900 году я поехал впервые в большой губернский город Пермь. Ехал в первый раз по железной дороге, хотя мне было уже 10 лет.

С большим любопытством рассматривал я из окна вагона синеватые шапки Уральских гор, с испугом отскакивая от окна, когда поезд врезывался в каменистые выемки – мне казалось, что вот-вот торчащие над окнами камни упадут и конец.

Пермь на меня произвела подавляющее впечатление – я буквально ничего не слышал от грохота колёс по мостовым и долго не мог понять, природные это камни или неужели люди могли наложить сколько камней?

– Где же "главные складочные места всех товаров, идущих в Сибирь"? – думал я, как было сказано в географии Баранова. Я воображал, что увижу огромные горы ящиков, бочек, мешков, которыми завалены берега "Камы многоводной".

Увы – теория разошлась с практикой, и я узнал, что "все товары, идущие в Сибирь", хранятся под крепкими замками, а иначе бы их растащили люди, одетые в лапти, люди, похожие на тех, которых у нас в деревне зовут бродягами.

Имея в кармане весьма ограниченные денежные рессурсы, собранные моими учительницами по подписному листу среди знакомых и переданные мне при от"езде в Пермь, сообразно денежных средств я занял угол у сторожа Пермской ж.-д.

Сразу же пришлось сесть на пеклеванный и чёрный хлеб с чайком.

А когда я выходил в город, то видел богатые магазины и, например, в кондитерской Хохлова, что находилась на Сибирской ул., каких только там не было постряпушек. А напротив в магазине Малышкина – вина, колбасы, свиные ляшки. В магазины заходят господа, одетые, как на обложках сказок, берут всего и уезжают на [48] больших лошадях, а колёса совсем и не стучат по мостовой.

От железнодорожного сторожа я перекочевал над магазин Малышкина под самую крышу, на чердак. Из моего окна был виден губернаторский дом. По вечерам в этом доме зажигалась огни, а к парадному под"езжали богатые экипажи.

Разницу между своим положением на чердаке и положением богатых людей я быстро осознал.

Среди курсистов фельдшерской школы, где я учился, завелись товарищи. К нам иногда приходил И.М. Рутман под кличкой "Дядька". Рутман стал говорить о необходимости осознания существующего положения. Через Рутмана я вошёл в подпольный кружок. Мы стали собираться на разных квартирах. В кружке было человек семь. Работой кружка руководил "Дядька". Мы прорабатывали тему "Передовое развитие русской мысли". Члены кружка получали задания прорабатывать отдельные вопросы, напр., о декабристах, о Белинском, о Чернышевском, о петрашевцах. Взявшие темы делали на кружковых собраниях доклады, которые затем подвергались общему обсуждению.

Таинственность собраний и необычайность разбираемых вопросов как-то скоро противопоставили нас существующему строю. С одной стороны богатые люди, покупающие у Хохлова и Малышкина всякие штуки, которых мы и назвать не знаем, а с другой стороны мы – "голь непокрытая" и полуголодная. Мы не желаем такой несправедливости, мы революционеры и готовимся несправедливость уничтожить. Первые виновники несправедливости – это полиция, жандармы, губернатор. Раньше мне полицейские казались важным начальством, а теперь я проходил мимо них вызывающе, потому что они опора несправедливости, а мы готовимся свергать эту несправедливость.

Ненависть к существующему строю росла всё больше и больше. Хотелось проявить как-нибудь себя, насолить начальству. И вот я помню ночь, как мне поручено было расклеивать прокламации. Это были листочки в четвертинку бумаги, они отпечатаны были на гектографе.

В 1901 году мы встречали первое мая в лесу, где теперь станция Пермь ІІ-я, но только уже не помню, было ли это в день 1-го мая или позднее, но помню, что в лесу говорились речи о первом мая. Здесь я познакомился с учителем Валаевым, Ткаченко, Васей Лихачёвым по прозванию "Карась", Ягодниковыми. [48об]

Вместе с Рутманом мы бывали у Трапезникова, который подавлял меня своей учёностью. Потом я узнал, что Трапезников, Ягодникова, Владимирский играют первые […], через них мы достаём интересные книги, как напр., "Что делать" Чернышевского и мелкие брошюрки. Книжки давались на весьма ограниченные сроки.

Иногда члены нашего кружка уезжали на лодках за Каму, там к нам присоединялись из других кружков. Забирались в такие места, куда полиции трудно проникнуть, раскладывали привезённую с собой еду, а сами начинали ораторствовать, петь революционные песни. И приходили иногда в такой азарт, что революционные песни распевали на лодках, возвращаясь в город.

В одну из поездок за Каму я познакомился с Мостовенко под кличкой "Микыч". Я же получил кличку "Джон-Буль".

Работа в кружке мне пришлась по сердцу, потому что перед от"ездом на фельдшерские курсы я уже мечтал, как я выучусь на фельдшера и буду самым ревностным лекарем, стану являться к больным по первому зову и не буду ни с кого брать денег.

Но вот в кружке я узнал, что болезни в большинстве случаев продукт социальной несправедливости. Лечение болезней – паллиатив, а настоящее дело – это свержение существующего самодержавного строя.

Не помню хорошо – в конце 1901г. или в 1902 г., Рутман сказал мне, что за сибирской заставой будет собрание, на которое нужно идти с большой конспирацией.

На этом собрании, кроме Владимирского, Трапезникова, Ягодниковых, Карася, было очень много мне незнакомых людей.

В 1902 г. я, Дранкин, Левин, Бранубург, "Дядька" и ещё товарищи, фамилии которых я забыл, жили коммуной во флигеле на задворках дома Малышкина. Самовар и печку топила нам пожилая женщина "Васильевна". У кого были деньги, тот и покупал хлеб, а иногда и сахар. Рутман, хотя и имел в городе братьев торговцев, однако ушёл от них и жил с нами в коммуне. Мы с ним спали на одной деревянной кровати. Кровать эта имела особенность, что на ней было рискованно переворачиваться с боку на бок. Лишь только который-нибудь из нас ночью переворачивался, то стенки кровати расползались, а доски, накладенные поперёк, проваливались, проваливались и мы с Бутманом в скелет кровати. Снова устраивать кровать, чтобы снова провалиться, не хотелось, и мы засыпали под кроватью. [49]

В этой коммуне силами её членов был отпечатан сборник революционных песен на почтовой бумаге, на обложке я нарисовал революционера, держащего в правой руке флаг и смотрящего уверенно вперёд. В сборнике было помещено песен двадцать: "Марсельеза", "Варшавянка", "Дружно, товарищи, в ногу", "Похоронный марш" и др.

Сборник был распродан по 40 коп. за экземпляр. Помню, что несколько сборников предназначалось для Мотовилихи.

В этом же году для усиления средств мы ставили спектакль для избранных в доме Мешкова. Поставлена была пьеса "Ибсена", в которой главную роль играл доктор Штокман. Играли на деревянных подмостках, публики было много. Я изображал пьяного, но при виде стольких глаз, которые, мне казалось, все смотрели на меня, что у меня подкашивались ноги, язык прилипал к гортани, а за кулисы я вываливался совсем мокрый, как будьто три дня стоял под проливным дождем. Это было первое моё выступление "на подмостках театра".

Коммуной нам долго жить не пришлось. За ней стали следить "шпики". По распоряжению свыше была найдена квартира недалеко от тюремного сада. В этой квартире поселился я и курсистка Таня Голубева. На квартиру была перенесена подпольная литература, и нам строжайше было внушено держать себя как можно скромнее, никого на квартиру не водить.

Прошло с полмесяца, как в одну мартовскую ночь к нам на конспиративную квартиру пожаловали жандармы. Забрали нелегальную литературу и меня с ней за одно.

Пообыкнув в тюрьме, я узнал, что сижу не один, а сидят Владимирский, Трапезников, Рутман, "Карась", Мостовенко, Мешков, рабочий Мотовилихи – Авдеев. Мы просидели около 3½ месяцев.

Побывав под надзором родителей в Камышлове, я снова вернулся в Пермь.

Забыл упомянуть, что дело моё вёл жандарм Гилевич – ужасная лисица.

Тюремная сидка нисколько не умерила наш революционный пыл. И я помню, как нам с Рутманом было поручено нести большую пачкц прокламаций в Мотовилиху. С прокламациями мы ушли на Ягошиху, чтобы оттуда, как потемнеет, полями перебраться в Мотовилиху. Прокламации мы зарыли под листья, а сами занялись чтением. Потом решили проверить, не следит ли кто за нами. И к нашему удивлению мы заметили за огородом, со стороны Мотовилихи двух [49об] суб"эктов. Мы сразу направились к ним с желанием вступить в бой, но шпики побежали от нас, мы за ними, однако догнать их не могли. Прокламации унесли в город.

С наступлением осени 1903 года я по приговору Саратовской судебной палаты был выслан на два года в Самару.

В Пермское подполье очень редко приходила "Искра", я читал её раз или два.

1900-3 год – это первые шаги к революционной борьбе, подготовка пропагандистов и первые попытки испытать свои силы и силы врага в борьбе – прокламации, сборники революционных песен, массовые собрания отдельных кружков. Я как житель деревни должен был напрягать массу сил, чтоб всё понять, это толкало меня на чтение книг, о которых я и не слыхал.

И. Горшков.

Адрес: г. Челябинск, Рабоче-Крестьянская 68. [50]

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.166.Л.48-50.

Пермь. Сибирская улица. Магазин Синакевича
Tags: РКМП, Революция, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment