Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

Из воспоминаний подпольной и партийно-советской работы Долговой Харитины Петровны. Часть 3

Часть 1
Часть 2

РАБОТА В КАМЕНСКОМ ЗАВОДЕ

Долгов, видимо, опомнился от пьянства и решил ехать за мной в 1914 г. в мае, когда я была уже в Каменском зав. Он приехал в Екатеринбург, разыскал мою квартиру по адресному [34] столу, где ему сказали, что выбыла в Каменский завод. Он проехал в Москву, т.к. у него был билет прямого сообщения до Москвы, его родины, оттуда написал мне, чтобы я приехала в Москву, если пошлёт денег на дорогу. Но вскоре была объявлена империалистическая война, и его взяли на фронт. В сентябре 1914 года я получила от него письмо с австрийского фронта.

В 1916 году он приехал ко мне на побывку и сказал, что на фронте не спокойно, и во что-нибудь да должно вылиться это недовольство. Я говорила: "Если что будет (мы тогда как-то не смели думать о такой грандиозной революции на опыте 1905 г.), то мне не утерпеть, я буду опять работать". Он же говорил, что у нас теперь маленькие дети, [34об] куда же их денешь, если придётся сесть в тюрьму.

Но вот наступил 1917 г. В начале марта была в Каменском получена телеграмма, что царя нет, началась революция. Наши Каменские рабочие неуверенно стали собираться малинькими кучками и сооружать красное знамя, на котором было только одно слово "За свободу", но через два дня уже вылилось в грандиозную демонстрацию. Тут шли и учителя, и интелегенты разных профессий, и торговцы, чиновники, и просто обыватели без разбора. Красных знамён появилось побольше.

Революционных песен петь никто не умел, запоют одну, не окончат, начинают петь другую, третью, и все не знают слов. Я присоединилась к группе учителей и запела, стараясь подсказать слова. Они обратили на меня [35] внимание и сказали, что простая женщина и знает революционные песни.

18 марта приехал Долгов с фронта опять на побывку и говорит: "Ну, теперь уж мы свободу из рук не выпустим, не как в 1905 году", – что солдаты большинство на нашей стороне и что мы будем оба работать.

Начались безпрерывные митинги. Выделилось несколько человек ораторов различных партий. Это были: Горшков Иван Арефьевич, провизор; Ярошевич, фотограф; Прокопьев Яков, рабочий; Долгов и я, впоследствии из рабочих ещё Головин Василий. Все они были большинство меньшевики, некоторые эсеры, я одна была только большевичка. Потому в начале наша организация Р.С.Д.Р.П. была меньшевитской. Мне не удалось пока привлечь на свою сторону ни кого, даже мужа. Я работала всё-таки с ними. Организация наша [35об] быстро росла, в ней был всякий сброд, даже поп отец Павел Грехов. Руководитель тов. Горшков строго оберегал организацию от большевитского вляиния, даже газета "Уральская правда" (мать "Уральского рабочаго") и центральна "Правда" не читались и убирались в биб-ке подальше. Я их раскапывала и утаскивала домой. "Уральскую правду" я пыталась распространять среди рабочих завода, посылая туда мальчика с газетами, но рабочие под влиянием меньшевитской агитации рвали эти газеты, не читая, и ругали меня, а поп говорил: "Паршивая эта газета, ни чему Вас хорошему не научит".

Раз как-то в июне месс. 1917 г. на собрании вопрос стоял о предстоящей конференции в Екатеринбурге, выробатывали резолюцию, где говорилось: "Война до победоносного конца". Керенскому была послана приветственная телеграмма. [36] Шла подписка на заём для продолжения войны. Поп взял свою шляпу и пошёл собирать деньги. На собрании тогда присутствовало более 200 человек. Я сидела в стороне, не принимая участия ни в чём. Головин Василий обратил на меня внимание и говорит Горшкову: "Смотри-ка, как нашу большевичку подёргивает". А тот отвечает ему: "Ну, мы её скоро повесим". Это было сказано тогда шутя, но вскоре я получила предупреждение от начальника милиции Соковнина, что я состою в чёрном списке и на счёт своих большевитских идей должна быть осторожна, их не распространять в массы.

Вообще я прослыла в Каменском как ярая большевичка, и это считали не только товарищи, причастные к революционной работе, но и просто обыватели. [36об] Но надо сказать, что наши Каменские меньшевики были не глубоко пропитаны меньшевитскими идеями и шли по течению. Когда Горшков поехал в Екатеринбург и убедился, что там работают большевики, свою резолюцию "война до победного конца" он сам говорил, что не вынул из кармана, постыдился, когда там услышал такие зажигательные слова, как: "Мы перебросим факел революции через головы воюющих в другие страны". Приехал обратно уже большевиком.

Октябрьская революция прошла у нас не заметно. Наша меньшевитская организация начала быстро таять. Ушли лишний отброс вроде попа и агронома, и других служащих, с рабочими пришлось вести большую работу. В апреле 1918 года мы ликвидировали совсем меньшевитскую организацию и организовали ячейку Р.К.П.б., в которую [37] вошло что-то около 15 человек. Я работала среди женщин и среди рабочих. Была выбрана в волостном комитете выборным членом, работала ещё секретарём в комитете беженцев.

НАСТУПЛЕНИЕ БЕЛЫХ

В мае и июне 1918 г., когда стали наступать то там, то в другом месте чехословаки с белогвардейцами, у нас ежедневно были тревожные свистки, вызывавшие нас в Совдеп. Тут ещё мы начали отбирать из церкви книги о записях родивших и умерших и о браках, то получилось целое событие. На церкви начали бить в набат. Так что весь народ всколыхнулся. Не могли понять, что случилось, думали – пожар. Народ прибежал к церкви, и многие, конечно, были противники новых порядков и восстали за церковь. Не обошлось без шума. [37об] Товарищей, зашедших в церковь, верующие побили. Из Совдепа дали выстрел по колокольне, чтобы замолчал звонарь.

Перед самых приходом белых я как-то говорю Горшкову: "Что будем делать?" Он говорит: "А что же, как не бежать? Что, думаете отдаться этой тёмной массе, за которую стоишь, чтобы она растерзала? Надо поберечь себя для дальнейшей работы". Я же сказала, что бегство считаю постыдным, когда мы всколыхнули эту массу, из которых много должны пострадать, я остаюсь с ними.

Я не ошиблась, белогвардейщина сумела розыскать нужных по ея мнению революционеров и арестовала 350 чел., которыми были наполнены 5 магазинов и 2 кутузки, над которыми издевались, били, морили голодом. [38]

ПОД ВЛАСТЬЮ БЕЛОГВАРДЕЙЩИНЫ

Меня арестовали 26 июля в 4 часа утра. Офицер Константин Тошляков, сын купца, живущаго по нашей улице по Новой, и повёз меня на вокзал, где хотел расстрелять, но на вокзале уже приехали с поездом чехословаки, и меня пришлось передать в распоряжение чешского коменданта, который распорядился посадить меня в бывшую дамскую уборную, где меня охраняли белые офицеры.

В это время многие женщины, у которых красные увезли мужей, прибежали на вокзал и кричали: "Где её долго не расстреливают?" – т.к. они думали, что благодаря моей агитации были увезены их мужья. Они кричали: "Это она смутила нашихмужей".

Вдруг отворяются двери, и я вижу своих маленьких детей плачущих, которые прибежали на вокзал, услыхав, что меня хотят расстрелять. Я до тех пор, пока не видела их, чувствовала себя как будьто спокойной или просто была в таком состоянии, когда человек ничего не думает, все чувства как будьто атрофировались (обмертвели). Но когда я увидела детей, во мне всё как будьто перевернулось. Я быстро встала, подбежала к столу, на котором стоял бурак, и быстро выпила несколько глотков содержимого в нём. Там оказалось молоко, оно освежило пересохшее горло, и ни одним словом я не обмолвилась со своими детьми, так продолжалось до 3-х часов дня.

За это время арестованных мужщин набралось уже порядочно. Наконец, нас вывели и провели от самых дверей нашей комнаты до выхода из здания и до телег по живому коридору, созданному [39] из вооружённых людей с винтовками и штыками. Посадили на телеги, дети были со мной, окружённых стражей повезли обратно в Каменск. Громадная толпа народа окружала наши телеги и кричали с яростью: "Проклятых большевиков везут, безбожников, расстрелять их надо!" Только одна сердобольная женщина сказала, глядя на меня: "Посмотрите, какие у ней маленькие дети! Жаль их!"

Меня допросили немного и посадили в тёмную грязную кутузку, детей отправили домой. В кутузке оказались две женщины: Полухина и Ярошевич, фотографа жена, которых я ни как не ожидала встретить. Полухина эта просто частенько бывала у меня и интересовалась революционной работой, а Ярошевич тоже [39об] не была революционеркой, а только потому, что муж был революционер и ушёл с красными. Я села возле них, не говоря ни слова, и они также ни чего не говорили, молча прислушивались, как в соседней камере – кутузке мужской, приводили и уводили мужщин, одних расстреливали, других избивали и избитых снова кидали обратно в кутузку. От ужаса мы цепенели, ожидая своей участи, особенно когда загремит замок. Так сидели целые сутки, не проронив ни одного звука, все трое.

На другой день стали приводить к нам ещё арестованных женщин. Я удивлялась, откуда только они набирают женщин-революционерок, когда я знала, что ни одной мало-мальски сознательной женщины не было в Каменском заводе, которая бы проявила [40] себя на революционной работе. Я делал несколько раз попытку в 1917 г. собрать женщин и поговорить с ними, но это была такая шумливая не организованная масса, с которой было трудно сговорить. Как я, например, агитировала за детскую площадку, так многие женщины бросились на меня с кулаками, говоря: "Вам бы только гулянии устраивать, детей ещё наших будете портить". [*Имеется в виду не строительство детской площадки с горками и песочницами, а организация досуга наподобие детского клуба.] Так вот из таких большевичек нам тут насадили – у которой мужа взяли в Красную армию, одна тут масло, яйца продавала красноармейцам, а ещё одна так та кабачёк держала для красноармейцев.

А потом ещё посадили совсем проституток, которые явно шпионили за нами, уходили с утра на кухню, приходили вечером и приводили [40об] с собой ночевать солдат-белогвардейцев. Особенно была среди них "Пашка", сидевшая за воровство, а потом как бы тоже за революционную деятельность. По её наговорам били не только женщин, но и мужщин. Особенно был тут один товарищ Машталлер, он был арестован с дочерью 13 лет, при нём ничего не нашли, а эту девочку отдали как бы на попечение этой "Пашки" (фамилий у неё много, и я не помню ни одну), которая сумела эту девочку выпытать, и та ей сказала, что документы и деньги зашиты у ней в воротнике пальто.

Как били этого товарища, одни сплошной кошмар! Палачи уставали бить, отдыхали и снова принимались, как только раны на истёрзанном теле начинали заживать. Он пробовал бежать, и это ещё более усилило [41] ярость палачей, так что потом, когда стали отправлять отряд заключённых в Камышлов, то Машталлера одного везли на лошади, т.к. он не мог двигаться. Но он всё-таки остался жив и бежал уже в 1919 году из Ялуторовска. Я его потом видела один раз только.

Так вернусь к нашей камере-кутузке. Когда стали прибывать к нам арестованные, и их столько набралось, что стало даже не где стоять или присесть, не только полежать. Начали понемногу перебрасываться шопотом с вновь прибывшими. Все рассказы были печальны – расстрелы, аресты.

Я как-то вечером, видимо, задремала и слышу сквозь сон шум. Мне представилось, что пришли красные нас освобождать, и у них происходит борьба [41об] с белыми. Я быстро вскочила и подбежала к окошечку в дверях, и хотела закричать: "Товарищи, мы здесь, спасите нас", – но Полухина схватила меня и оттащила, и почти бросила на нары, говоря: "Молчи". Оказывается, это втаскивали сильно избитого товарища Фейга, где-то спасавшегося в огороде, его втолкнули в соседнюю камеру.

Полухина потом рассказывала, как она считала меня уже расстрелянной, т.к. слышала выстрел, и вдруг видит – меня заводят к ним в кутузку. Она, говорит, сначала не поверила своим глазам, когда меня привели бледную, едва держащуюся на ногах.

Дня через два заглянул к нам помощник коменданта Данилов, бывший учитель и знакомый мне. Мы частенько с ним спорили. Я доказывала справедливость большевитских идей, он наоборот разносил их, ругал, на чём свет стоит. [42] Он, увидя меня, сказал тихонько, чтобы очень не безпокоилась за свою участь, так как он меня знает, и что они идейных не преследуют, а только за мародёрство. Я ему плохо поверила, но всё же несколько успокоилась. Вскоре его услали на фронт, и он был убит.

Потянулись ужастно томительные дни. Безпокойство за своих маленьких детей, которые жили совершенно одни. Я сама голодная, без питья, т.к. было очень жарко (июль и август мес.), сырой воды не давали во избежание болезни, а кипячёной не было. Некоторым женщинам приносили из дому, а у меня дети были тоже голодны, ни кто не обращал на них внимания. Хотя, пожалуй, нельзя этого вполне сказать: ребята соседей бегали за ними, называя их "краснодранцами", а некоторые [42об] сердобольные соседки давали как нищим кусочек хлебца. Хотя у меня была оставлена мука, целый мешок 5 пуд., но эти же сердобольные соседки и растащили. Много у меня тогда потерялось из одежды.

Вот как описывает мой сын то время, когда он был только шестилетним мальчишкой.

СТИХОТВОРЕНИЕ, НАПИСАННОЕ ГЕОРГИЕМ ДАНИЛОВЫМ

"На-ка, Горюшинька, хлеба кусочек,
Мать-то убьют, так тогда всё равно
Этот же хлебец попросишь, сыночек,
С мешком за спиною придя под окно!"

Как у щенка, что верёвкой прибитый,
К плечам прижалась его голова,
Как будьто со злостью, где-то зарытой,
Но как-то и жалобно поднял глаза.

Хлеба не взял. Не до хлеба тут было.
Тихо пошёл, сам не знаю куда.
Что-то в груди нестерпимо заныло,
Из глаз полилась за слезою слеза. [43]

– Маму убьют… Уж не раз говорили… –
Твердит про себя, почти плача навзрыд,
Где тюрьмы людьми переполнены были,
Горюша туда что есть мочи бежит.

Люди тогда в магазинах сидели:
Не было тюрем, а лавки пусты.
Мигом замки плотно в дверях засели,
И люди томились от тесноты.

Бежит к ним Горюша, бежит видеть маму,
Поплакать, прижавшись к ней плотно лицом,
А слёзы его ещё больше душили,
Когда конвоир его прогнал хлыстом.

А мать! Чем поможет? Чем сына утешит?
Железная дверь так безжалостна к ней,
А плачущий голос, как нож, душу режет.
Горюша прочь с плачем пошёл от дверей.

***

Число арестованных женщин всё увеличивалось, и нас из кутузки перевели в магазин, где от железных ставень и дверей, и крыши, которые накаливались за день, ночью была страшная духота. [43об] Нас было более 80 чел. Мы изнывали от жары и духоты.

ПАМЯТНОЕ УТРО

Помню холодное сентябрьское утро. У нас в женском отделении магазина против обыкновения открыты все ставни окон и даже двери. У дверей стоит часовой. Что это значит? По улице снуют пешие и конные вооружённые люди.

Ещё за неделю пронёсся слух среди арестованных, что приедет карательный отряд, который будет расправляться ещё получше, чем было до сих пор.

У нас не было прогулок, кроме того, что нас водили всех враз на "оправку" в уборную, которая находилась посреди площади. А в это утро нам объявили, что мы можем пойти гулять. Я не воспользовалась этим, осталась стоять у окна и стала наблюдать за происходящим на улице. Вскоре я увидела своих маленьких детей, которые пришли [44] с передачей ко мне и отцу. Он был посажен тут же напротив, в глухом тёмном подвале, их было там 9 человек, недавно привезённых из Камышлова. Детей ко мне не пускали, хотя они меня видели в окне, и не принимали от них передачу, были заняты другим. Детишки дрожали от утренняго холода, жались друг ко другу, что наводило на меня тяжёлую тоску.

Вдруг я вижу – идёт несколько вооружённых белогвардейцев с плетьми в руках и спускаются в подвал, где находился мой муж. Через несколько минут смотрю – выбрасывают вещи моего мужа: шинель, сапоги, гимнастёрка, а также и других товарищей рубашки, сапоги, брюки. У меня волосы на голове зашевелились от ужаса, когда палачи вскоре появились [44об] с раскрученными плетьми из подвала, что там происходило, я догадывалась.

Затем эти люди, затворив подвал, пошли в магазин, также находящийся напротив, где, видимо, проделали тоже самое, т.к. тоже много было выброшено вещей верхней одежды. Белогвардейцы раздевали людей до белья, били сколько им захочется, лучшую одежду и обувь брали себе. Так проделали во всех 5-ти магазинах, где находилось около 400 человек.

Женщины, которые ушли на прогулку, быстро вбежали к нам в магазин, многие с плачем, т.к. у многих были заключены мужья, говоря, что там бьют мужщин. Стонов не было слышно, только свист нагаек. Все женщины бледные, сидели молча, что будет дальше, при открытых [45] дверях.

Заходит наш главный тюремщик "Паисов" и говорит так ехидно: "Что, присмирели, гостей ожидаете? Не бойтесь, сюда не прийдут, хотя не мешало бы некоторых угостить", – причём посмотрел на меня.

А надо сказать, что он и я, мы страшно ненавидели друг друга. Я возмущалась тем, что у нас ночью ночевали конвоиры. Я всё хотела передать в следственную комиссию об этом, и там, видимо, узнали или что, уж не знаю, но только раз этот "Паисов" приходит к нам, затворяет за собой дверь, не впуская конвоира, и спрашивает: "Отвечайте, женщины, кто из Вас ночью принимает мужчин?" Все молчат. Там были и старухи лет под 60, он их спрашивает. Они отвечают: "Ничего не знаем, спим под прилавком, никого не видели". [45об] Тогда он обращается ко мне, говоря: "Ну, уж Вы-то, конечно, скажете?" Мне, конечно, ничего не осталось, как пришлось говорить. Я сказала, что не укажу на личности, но скажу то, что в Ваших тюрьмах делается то, что не делалось в царских. Во-первых, что у нас в камере ночью должен быть огонь, а во-вторых, если мы находимся днём на замке, то мы должны быть и ночью на замке. Он говорит: "Как, разве вы ночью не на замке?" Я говорю: "Нет, каждую почти ночь по целой ночи хождение взад и вперёд мужщин-белогвардейцев". За эти слова он меня особенно ненавидел, т.к. всё это делалось с его разрешения, а может быть и следственной комиссии, хотя там сидели интеллигенты: директор высшего начального училища и мировой судья.

Всё же после этого [46] стало лучше – не стали ходить конвоиры. Зато они хотели, кажется, расправиться со мной своим судом. Раз как-то вечером нас стали выпускать на "оправку". В дверях стоял конвоир и, увидев меня, спросил мою фамилью. Когда я сказала, он тогда говорит: "Вы не ходите". Я очень удивилась: "Что, даже на оправку не отпущают?" Он со мной говорил повелительным тоном, но когда прошли все женщины, он мне шопотом сказал, что вас хотят там бить. Оказывается, там другие конвоиры ждали меня и хотели побить, нашёлся один хороший, который предупредил.

Возвращаюсь к этому же злополучному дню. Вскоре из подвала вывели избитых с завязанными головами троих твоарищей и повели неизвестно куда, тут же был и мой муж. [46об] Я думала, что их повели расстреливать. На меня это произвело такое тяжёлое впечатление, что я буквально билась головой об стену. Но вскоре их привели обратно. Потом узнали, что их водили выкапывать красноармейца, похороненного близь церкви, заставили выкопать под револьверами и перенести дальше.

ВОСПОМИНАНИЯ СЫНА ГЕОРГИЯ,
написанное в 1928 г., будучи в Каменском заводе.

Стою среди улицы.
Тишина и покой.
Луна в морозе хмурится,
Как будьто часовой.

Смотрю на эти лавки,
Железные ставни,
Тяжёлые накладки
И бурые камни…

Кажется опять
Стоит тот конвой,
Только тихо прислонившись
За водосточной трубой… [47]

А я… вновь тот самый
Несчастный мальчишка,
Пришёл повидаться с мамой,
Без шапки, босой,
В коротиньких штанишках,
Принёс хлеба с собой.

И даже хочется крикнуть:
"Дяденька, дяденька!
Пожалуйста, передай это маме!"
А он, безжалостный, молчит, словно камень.

Видать, как за углом
Сверкает бандит шпагой,
А за ставнями у окон
Стоят они ватагой.

Избитые, голодные продрогшие!
Стоны, стоны без конца…
Вон там лицо худое, бледное,
Я в нём узнал отца.

Оно исчезло предо мной последним.

Тяжёлые воспоминания‼!

***

Да, мне приходилось наблюдать сквозь щели ставень, как мой шестилетний сынишка бегал за разводящим, который ходил с ключами от магазина к магазину, [47об] передавал арестованным передачу и не обращал ни малейшаго внимания на пристававшаго к нему мальчугана со словами: "Дяденька, дяденька, передай это маме!", приносил кусочек хлеба.

Надо сказать, что нас совсем не кормили. Всем приносили из дому. Я так обессилела от голода, что еле держалась на ногах, а тут ещё стали посылать мыть полы, провожая нагайками… Много пережито, не хочется некоторое вызывать из памяти!…

Наступили зимние холода. В магазинах наших было ужасно холодно, дров не давали. Стали мало по малу выпускать женщин на волю. Наконец, в последних числах декабря 1918 г. я осталась совершенно одна в огромном магазине, в котором теперь бегало множество мышей. Я прожила ещё три дня, а затем стала просить, чтобы меня выпустили, т.к. у меня [48] малинькие дети, и я никуда не денусь из Каменска. Наконец, 28 декабря меня выпустили. Я просидела 5 мес. и 2 дня.

Я жила в отцовском доме, который был разрушен так, что в нём никто не жил. Я его поправила малость и прожили всего полгода. За время моего ареста приехал мой брат и поселился в этом доме. Придя домой, я получила такой сюрприз, что брат мне заявил, чтобы я убиралась вместе с детьми и пожитками куда угодно.

Муж мой сидел тоже в тюрьме, его выпустили только через месяц после меня. Нас обоих под строгий контроль полиции о не выезде из Каменска. Когда муж вышел, мы нашли квартиру в самом захолустном углу – Непроходимке, в маленьком домишке. Я работала на чулочной машине, а муж по малярной части. [48об]

Все смотрели на нас с презрением, как на вредных людей. Даже многие были недовольны, зачем нас выпустили, тем более, что муж был Московский, а не Каменский, а обыватели Каменска не любили чужаков, всячески старались от них отмежёвываться.

Так тянулась тяжёлая угнетающая нас жизнь. Долгов опять стал частенько топить своё горе в выпивке. Пили тогда самогон и брагу, и всё, что можно. Его зароботок уходил на выпивку, а мой был так ничтожен, что не хватало на содержание детей. Этот материальный недостаток ещё более усугублял положение и тяжёлым камнем ложился мне на сердце. Белогвардейские газеты ничего утешительного не приносили. Помню, мне попалась статья под названием: "Лебединая песня большевиков", [49] в которой со злорадством описывалось, как тов. Ленин умирал от ран, нанесённых "эсеркой Каплан", и что песенка большевиков не сегодня завтра будет спета, и с ними разделаются навсегда. Больше я никаких точных сведений не получала, хотя мне не верили и были уверены, что я имею связь с большевиками.

Каменский завод с рабочими поселениями.1909 г.
Каменский завод с рабочими поселениями.1909

Часть 4
Tags: Революция, в колчаковских застенках, гражданская война, история, чехословацкий мятеж
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment