Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Из воспоминаний подпольной и партийно-советской работы Долговой Харитины Петровны. Часть 2

Часть 1

ОТ"ЕЗД в ЧЕЛЯБИНСК. РАБОТА В ПОДПОЛЬНОЙ ТИПОГРАФИИ.

После обыска в Екатеринбурге мне было работать уже невозможно, так как за мной и за моей квартирой следила полиция. Мне товарищи предложили выехать в другой город, я решила поехать в Челябинск, это было в первых числах сентября 1906 г. В Челябинске была меньшевитская организация, большевиков было очень мало. Поехала я туда по явке, которую мне дал т. Чуцкаев, работавший тогда в Екатеринбурге. Явка была написана на маленькой папиросной бумажке, которую бы в крайнем случае можно было проглотить, и такого содержания: "Явиться к зубному врачу (фамилию забыла) с письмом (конверт с пустым лицом бумаги) и сказать: "Вам письмо с Урала от Гарибальди". [19об] Зубной врач направляет на квартиру присяжного поверенного Евреинова, где товарищ прикрепляет к какой-нибудь ячейке.

Меня выбрали в городской комитет и дали работу ответственной за распространение нелегальной литературы. Но спустя две недели ко мне приходит ответственный техник по кличке "Паут" и говорит: "В технике (так звали подпольную типографию) у нас сидят два товарища мужщины, а для большей консперации нужна женщина", – и велел мне итти туда, предупредив, что одному из товарищей я по паспорту должна считаться женой. Хотя не очень это было приятно, но нечего делать, пришлось подчиниться партийной дисциплине.

Беру извощика, еду, сказав на квартире и у себя в ячейке, что я командируюсь в другой город [20] на неопределённое время. По указанному адресу и паролю в посёлок близь станции приезжаю на квартиру и говорю пароль: "Я хочу видеть "Паута". Ко мне выходит товарищ, которого я видела только один раз на общем собрании, это был по кличке "Дядя Ваня" (Долгов), который мне сказал: "Значит, Вы, товарищ, будите работать с нами, так познакомтесь с моим паспортом, т.к. по ему Вы будите считаться моей женой". (Фамилья его была тогда Кабанов Иван, моя кличка в Челябинске "Дина").

"Дядя Ваня" повёл меня вечером на квартиру, где была помещена типография. Это на самом краю посёлка, теперешний Порт-Артур, дом на две половины с отдельным ходом. В одной половине жили хозяева, две старушки, а другую занимали мы, две комнаты и кухня с отдельным ходом и воротами. В одной комнатке помещалась наша типографийка и товарищ "Дядя Ваня" и "Борис", в другой побольше помещалась я, и она же служила для приёма случайных посетителей, тогда как другая строго держалась всегда затворённой на весь день, но она соприкасалась стеной с квартирой хозяев, и малейший шум должен быть слышен у хозяев. Хозяева знали только то, что у них живут квартиранты муж с женой и нахлебник без определённых занятий, ищущий службы. Долгов работал в типографии Бреслина под именем Ивана Кабанова, приходил к нам вечером и направлял нам работу, т.к. специалист типографщик был он один, а мы двое плохо знали эту работу, работали больше по ночам.

Типографийка наша была установлена [21] так, чтобы меньше как можно было шуму. Шрифт набирался из обыкновенной кассы, заключался в рамки, проколачивался для ровности. Набор клали на жестяную доску или толстое зеркало, под низ, чтобы меньше было шума, подкладывали мягкое, даже подушку. Становились все трое к столу. Один накатывал краску небольшим валиком, другой накладывал бумагу и убирал потом, третий большим валиком весом в 10 фунтов прокатывал по бумаге. Так отпечатывали по 5 тысяч за сутки. Окна квартиры затворялись на ночь на глухо на ставни и завешивались чёрными занавесками.

Вообще типография была обставлена настолько консперативно, что о месте её, и кто в ней находится, знал только один человек – ответственный техник, член городского [21об] комитета, который ходил к нам ежедневно, приносил оригиналы для отпечатывания, бумагу и уносил готовое. Питались мы тем, что покупали в ближайшей лавочке, готовили сами. Отлучаться куда-нибудь далеко без разрешения ответ.техника не имели права и вообще показываться даже среди своих товарищей было нельзя.

Работали тогда главным образом над выборами во вторую государственную думу, в которой большевики принимали участие, а первую государственную думу они бойкотировали. В подпольной типографии мы тогда просидели более 3-х месяцев с начала ноября 1906 г. и до конца февраля 1907 года. В это время "Дядю Ваню" послали в командировку в Москву на две недели, мы остались одни с "Борисом", оба плохо умеющие работать. [22] Помню, мы долго возились с ним над траурной рамкой для прокламации ко дню годовщины 9-го января, пока наконец добились, чтобы она у нас выходила.

Надо сказать, что работа подпольной типографии очень нервирует, так как думаешь, что малейший шум может привлечь внимание соседей, или случайно пришедший человек встревожит нас, хотя мы были всегда на запоре, и свой человек к нам приходил по условному стуку в окно два раза, на котором стоял маленький ухватик, признак того, что у нас всё благополучно.

Раз мы сидим с "Борисом" за обедом и говорим: "Что-то т. Паут не бывал у нас вот уже дня четыре, не случилось ли с ним что-нибудь?" Борис говорит: "Сегодня ночью я сделаю вылазку и разузнаю, в чём [22об] дело". Только что переговорили, как слышим условный стук в окно. Я подхожу к окну и вижу, это возвратился "Дядя Ваня" из командировки, который сообщил нам, что "Паут" арестован, и нам как можно скорее надо удирать из этой квартиры, так что могут добраться до нас, потому что полиции известно, что он имел связь с типографией. Мы в эту же ночь принялись растаскивать нашу типографию по разным местам. Одного шрифта было только шесть пудов. На другой день об"явили хозяевам, что мы уезжаем, они очень пожалели таких скромных и аккуратных плательщиков-квартирантов.

Но выбора ещё не прошли. Нам пришлось устроить типографию-летучку. В одном месте где-нибудь [у] товарищей набираем, в другом отпечатываем. [23] Так проработали ещё две недели, пока закончили выбора, которые прошли, благодаря нашей усиленной пропаганде, для нас удачно. Все выставленные нашей организацией кандидаты прошли.

Как мы доставляли шрифт для нашей типографии и краску? Таким образом: "Дядя Ваня" (Долгов), работая в типографии Бреслина, ежедневно приносил в карманах столбцы завязанного шрифта, а также краску, верстатки и другие принадлежности. Таким образом наносил столько, что хватило не только для нашей Челябинской типографии, но ещё оборудовали две типографии в Нижнем Тагиле и Надеждинске, натаскивая таким образом всё необходимое, чем подводил мантрапажа, мужа [23об] моей сестры, работавшаго в этой же типографии.

Как-то накануне рождества, когда типография Бреслина была уже закрыта, у нас не хватило самой необходимой буквы "а". мы с Борисом посылаем Долгова: "Поди принеси". Он говорит: "Что вы, товарищи, в магазин меня посылаете, что ли?" Однако, пошёл, обманул сторожа, что он забыл какую-то необходимую вещь в типографии, тот его пропустил. Он как раз над кассой, над буквой "а" уронил подсигар и, когда поднимал, успел схватить горсть шрифта, да по пути ещё сунул в карман банку краски лилового цвета. Хозяин типографии потом говорил: "Черти крамольники моей и краской-то печатают свои прокламации".

Когда мы работали на летучке, [24] то полиция, озлобленная наводнением прокламаций, на которых была выставлена дата "г. Челябинск", шныряла всюду, и мы чуть было не попались к ней в лапы. Один раз нас пустил печатать либерал – содержатель лимонадного завода по фамилии Баландин, на погреб своего завода, где стояли ящики с лимонадом. Там мы работали всю ночь, от холода зуб на зуб не попадал. На утро вылезаем, говорят, был ночью обыск в доме, где ночевал ответственный работник "Вечеслав", который не растерялся, а, надевши ярмяк дворника, пошёл отворять ворота полиции и начал с ней обход по всему дому. "А там на заводе", – говорит, – "одни ящики с лимонадом стоят". Так туда и не заглянули. Так счастливо [24об] отделались мы на этот раз. Долгов только простудился и заболел на целую неделю.

Как только провели выбора, то все товарищи раз"ехались по разным городам. Мы с "Дядей Ваней" поехали в Томск, где не были ещё проведены выборы.

ЖИЗНЬ В ТОМСКЕ. ПЕРВЫЙ АРЕСТ.

В марте 1907 года мы поехали с Долговым и Борисом в г. Томск (у меня ещё была цель в Томске учиться на общеобразовательных курсах на аттестат зрелости), но вышло иначе – я прожила там ровно год, и это был, пожалуй, один из более тяжёлых для меня в жизни.

Приехали в Томск по явке к врачу на приём. На вопрос: "Где живёт Фёдорович?" – врач направил в бюро комитета. Там в Томске была довольно сильная эсеровская организация, [25] были и меньшевики, большевиков было очень не много.

Долгов (его фамилья была тогда Торопов Алексей Никол.) и я поселились уже как настоящие муж с женой (консперативная жизнь невольно сближает). Он работал в подпольной типографии, не живя там, а только с на ходу, меня же просил не работать вместе с ним, чтобы если попасть в тюрьму, так не обоим в раз, уговорившись раньше, что в случае его ареста мне не сознаваться в том, что я знаю, кто он такой. А он был дезертир с военной службы три года тому назад. Был участником Красноярского восстания в 1905 г., сидел в тюрьме 11 мес., бежал из Красноярской тюрьмы под именем "Константина Василевского", участь которого была, если его возьмут на работе [25об] в типографии, как военного дезертира – расстрел или веселица, в лучшем случае – каторга. Вот с таким человеком я связала свою судьбу.

Уходя ежедневно на работу, он даже мне не говорил, где находится типография, а она была на против в той же улице, на верху, на Кузнечном взвозе, где мы жили, была одна сторона улицы на горе, другая под горой, туда ходили по лестницам.

Раз по утру проснувшись, Долгов говорит, посмотрев в окно: "Посмотри-ка, куда эта женщина идёт с полицейским". Я говорю: "Вон, на против во двор". "Ну, дело плохо", – говорит он, – "ведь там находится наша типография". И верно, через полчаса смотрим – вывозят на лошади всё имущество, бывшее в квартире. Оказывается, ночью был обыск, двое [26] бывших там товарищей, также фиктивных мужа с женой, были арестованы. Долгов спасся тем, что ночевал дома, но мы боялись, что его могли узнать по одежде, т.к. он ходил ежедневно, и хозяева дома могли заметить, хотя он тчательно закрывался всегда воротником и шапкой, когда проходил по двору. Он немедленно скрылся в университет, там около студентов пробивался целую неделю, пока все в ожидании обыска. Потом я передаю, что кажется уже всё благополучно, может вернуться домой, только чтобы переоделся в другую одежду. Он так и сделал. Достали где-то старый студенческий плащ и шляпу вместо шубы и шапки, которая была довольно хорошая, так и счезла совсем. Кто-то из товарищей воспользовался [26об] ей навсегда.

После этого проишествия мы решили с ним уехать из Томска в Ростов-на-Дон, достали уже ж.д. билеты на проезд. Я только хотела остаться на некоторое время, т.к. я поступила в чулочную мастерскую работать, до тех пор, пока он поедет и устроится как следует, а потом напишет мне, а то действительно надоело мытариться, пока приедешь да найдёшь своих.

Реакция уже бушевала во всю, и наши организации быстро рядели. Только и слышишь – там провал, в другом месте. Проезжал по всем городам Сибири знаменитый своими подвигами генерал Миллер-Закомельский со своими веселицами, то и дело вздёргивали революционеров. Газеты были переполнены известиями: "Приговор [27] военно-полевого суда приведён в исполнение". Много знакомых товарищей погибло. На нас это действовало угнетающе. К моему ужасу Долгов стал прикладываться к рюмке, да и очень усердно. Я приходила вечером с работы домой и находила его всегда спящим, а на полу за чемоданом открыла целую батарею бутылок из-под вина. Меня это очень поразило, и я просила его уехать поскорее, но он, видимо, пьяный где-нибудь проболтался, и за ним следили, а в тот день, 27 мая 1907 года, когда он хотел уехать, его арестовали на улице.

Я прихожу домой пораньше, чтобы его проводить на вокзал, но только что спускаюсь с лестницы нашей улицы, как меня остановил господин прилично одетый, спросил: "Вы Клементьева?" Я ответила: "Да. Что вам угодно?" Он сказал: "Ничего, пойдёмте". Дорогой он спрашивает меня, давно ли я знакома с Тороповым. Тогда я догадалась, с кем имею разговор. У него в это время из-под пальто блеснули светлые пуговицы мундира. Это был жандармский ротмистр.

Прийдя с ним в свою квартиру, мне представилась следующая картина: Долгов сидит окружённый жандармами с револьверами на готове. Полна комната народу понятых, хозяева, полиция, вещи все разбросаны. Всё буквально перевёрнуто верх дном, как после погрома. Меня обыскали и повели нас обоих в ближайший полицейский участок, строго запрещая нам не только говорить, но даже смотреть друг на друга.

В участке его скоро увезли [28] в тюрьму, так называемые "арестанские роты". Мне тяжело было слышать, когда стали наколачивать на винтовки штыки и поставили его по среди этих свеч. Я так думала, что больше его не увижу. Он просил обо мне, чтобы меня не забрасывали в кутузку, а отправили бы лучше в тюрьму. Ему сказали, что на счёт меня ещё нет распоряжения, и мы её возможно отпустим или оставим ночевать в канцелярии. Но только что его увезли, как меня тотчас же забросили в грязную, совсем тёмную кутузку, где я провела ночь вместе с пьяными женщинами, а рядом мужщины. Крики, драки продолжались всю ночь.

На утро меня позвали в канцелярию чай пить. На мой вопрос, долго ли меня будут здесь держать, отвечали: "Нет распоряжений". [28об] И наконец в 2 часа дня приехал жандарм и отвёз меня в губернскую тюрьму совершенно в противоположной стороне, на другом конце города от арестантских рот, куда увезли Долгова. По приезде в тюрьму я написала заявление, чтобы мне прислали мои вещи, т.к. ни я, ни Долгов не взяли ничего, даже полотенце. В квартире осталось всё перевёрнутое верхдном и разбросанное.

Я просидела три недели в одном белье и платье в одиночке, а вещей всё нет. Как безконечно длинны показались мне эти недели! Одна, без какого-либо дела, без книг, оторванная от любимого человека, участь которого мне была неизвестна. Я, как затравленный зверь в клетке, билась часто об стенку головой, но стена была слишком толстой, а решётка окна крепка! [29]

Долгов, более опытный по тюрьмам, сначала думал, что я не арестована, ждал меня, что я приду на свидание, а потом спрашивал администрацию, которая или отнекивалась незнанием, или говорила, что не арестована. Пока он поднял всех на ноги вплоть до главного управлениями жандармии, которое ответило наконец, что я арестована и нахожусь в губер.тюрьме. Он написал заявление, чтобы все вещи прислали ко мне, а я бы прислала к нему необходимое. Действительно, вскоре я получаю целый воз имущества, тщательно упакованных с печатью.

Вскоре меня повезли на допрос к жандармскому ротмистру, и как мы уговаривались когда-то с Долговым отказаться от него, я так и сделала. Сказала, что я и не подозревала, что [29об] он носит другую фамилию. На все вопросы (я сама удивилась, как я ловко научилась обманывать) я отвечала не знанием.

Жандар.ротмистр спрашивает меня: "Вы знаете его почерг, вот он во всём сознался", – а Долгов мне говорил как-то, что если арестуют не на работе и ничего компроментирующего не найдут, то он откроет своё настоящее имя, и тогда будут судить как дезертира. Я упорно стояла на своём, что я ничего не знаю. "Но ваш муж типографщик по профессии, и у Вас была подпольная типография", – говорит мне ротмистр. Я на него смотрю с удивлением, как будьто бы совсем не понимаю, что значит подпольная типография. Так ловко мне удалось его провести, что он ничего от меня не добился. "А Константина Василевского вы знаете?" – снова спрашивает [30] он. Я отвечаю, что слышала от мужа, это его знакомый. (У Долгова нашли фотографические карточки, написанные Константину Василевскому). "А не он это самый?" – спрашивает опять меня ротмистр. "Не знаю", – отвечаю я. "Ну что же", – говорит он, – "будете сидеть", – и велел отвести меня снова в тюрьму. Долгову же говорили на допросе, что я во всём созналась и выдала его.

Я просидела два месяца, заболела (оказалась беременной), меня выпустили из тюрьмы, но не на радость. Я буквально не знала, куда пойти даже ночевать. Не было денег. На старую квартиру знала, что меня не пустят на порог. Старухи, у которых мы жили, были озлоблены, когда был обыск. Товарищи, да и обыватели, боятся вышедших из тюрьмы политических. [30об] (Заходила тут к одним товарищам, не пустили).

Я отправилась из тюрьмы без вещей, зашла в городской сад, был праздник, много гуляющих. Села на скамейку, страшно кружилась голова. Я завидовала всем проходящим, что у них есть куда итти ночевать. Наконец, я решила итти на Кирпичную улицу, где я работала на чулочной машине всего неделю, и хозяйка мне показалась симпатичной. Сидя в тюрьме, я как-то слышала, по коридору вызывали фамильи на свидание и упомянули мою. Там ответили, что её нельзя без разрешения жандармского управления как политическую. Я подумала, кто бы это мог быть ко мне. Оказывается, это моя хозяйка, видя, что я не являюсь на работу, разыскала мою квартиру, узнала фамилью и хотела прийти на свидание. Её не пустили, но она узнала, что я [31] политическая, она им сочувствовала. Туда я и направилась, хотя с тяжёлым чувством. Подхожу к дому, выходит дочь гимназистка, увидала меня и говорит: "Идите, мама рада вас видеть". С меня как гора свалилась. Я осталась у них жить и работать.

Потянулись убийственно тяжёлые дни. Организации наши оказались все разгромлены, не стало близких товарищей – кого выслали, кто сидел в тюрьмах, кто скрылся неизвестно куда, а другие неуверенные ушли в свою обывательскую скорлупу и открещивались от нас, побывавших в тюрьме.

Мой муж (Долгов) просидел в тюрьме 11 месяцев, ему грозило, если его уличат в принадлежности к партии и участие в подпольной работе (типографии), как дезертиру с военного фронта, военно-полевой суд или просто военный, который тоже обещал каторгу или дисциплинарный [31об] батальон.

Я испытывала и материальный недостаток (работая в чулочной мастерской, зарабатывала гроши, кое как хватало на голодное существование, главное, старалась помочь мужу, чтобы хоть немного смягчить тюремную жизнь) и моральное унижение и оскорбление. Раз прихожу в жандармское управление за разрешением на свидание с мужем, мне говорит жандарм: "Ваш почётный гражданин Торопов оказался беглым солдатом Долговым, и мы его отправили на гаупвахту" (военная тюрьма). "Не знала, с кем жила", – с иронией добавил он.

А тут ещё беременность. Работала по 12-15 часов в сутки до самого последняго дня. Родила в клинике с операцией и только благодаря хорошему профессору-херувгу осталась жива, особенно ребёнок, который родился не дышащим. Профессор [32] возился с ним 2 часа, чтобы возвратить его к жизни, спросив у меня, надо ли мне ребёнка. Я сказала: "Хотела бы, чтобы был жив". (В настоящее время дочь скрипачка).

После 11 мес. тюремного заключения мужа назначили к отправке на место военной службы в пограничную стражу в Харбин под конвоем. Судили его как дезертира с военной службы, мотив побега – "тоска по родине". Политических улик всё же не могли найти, хотя и держали под следствием столько время. Я подлежала административной высылке за пределы Томской губ. Я решили ехать туда же в Харбин.

В ССЫЛКЕ

Мы жили от Харбина в 120 верстах на охране ж.д. моста, китайская деревушка Лоу-ша-гоу, в солдатской казарме. Нам [32об] дали маленькую комнатку, тут прожили мы триг ода под строгим надзором военного начальства. Долгов начал сильно пить, говоря, что он не выносит такой жизни. Я надеялась, что по отбытию наказания мы заживём лучше, но оказалось не так. Он пил и после окончания военной службы, в конце которой мы ещё с ним венчались в церкви (т.к. рожались дети, надо было дать им имя). Мы смотрели на этот обряд как на комедию, которую необходимо разыграть.

В Харбине мы прожили ещё два года после военной службы, и Долгов не только не исправился, но ещё больше стал пьянствовать. Я уже с троими детьми испытывала страшный материальный недостаток. Жили в самых скверных маленьких сырых квартирах, из которых нас гнали с полицией как не плательщиков. Я выбивалась из сил, чтобы [33] как-нибудь прокормить маленьких детей. Ходила на подённую работу, оставляя 5-ти летнюю дочь с малышами, которым было 3½ и 1½ года.

Наконец, я решила уехать на родину, оставить мужа там, но не тут-то было. Мне больших трудов стоило достать отдельный вид на жительство. Я проклинала тот день, когда я совершила глупость – венчалась в церкви (которое оказалось не нужным впоследствии и для детей). Мне пришлось подать заявление генерал-губернатору г. Харбина о разрешении иметь отдельный вид и выехать на родину. После долгих мытарств, получив документы и четверной билет для проезда до Екатеринбурга, я захватила своих маленьких детей и почти без денег и багажа уехала, оставив Долгова пьяным под забором. [33об]

Приехав в Екатеринбург в 19013 г. в сентябре, я занялась опять чулочным ремеслом, не пытаясь даже поступить учительницей, т.к. считалась политически не благонадёжна. Прежних своих товарищей революционеров никого не нашла.

Жить было трудно, даже квартиру более подходящей не могла найти – с детьми не пускали. Я решила переехать в Каменский завод, где я родилась и где я надеялась лучше воспитать своих детей более здоровыми, чем в городской местности.

Долгова Харитина Петровна и Долгов Константин Никитьевич
(в Челябинске Кабанов, в Красноярске Василевский, в Томске Торопов)
Томск. 1907 г. Накануне ареста
Долгова Харитина Петровна и Долгов Константин Никитьевич. Томск. 1907

Часть 3
Часть 4
Tags: РКМП, Революция, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments