Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

Из воспоминаний подпольной и партийно-советской работы Долговой Харитины Петровны. Часть 1

К XV-той ГОДОВЩИНЕ ОКТЯБРЯ

1903-1932 г. [1]

Из воспоминаний подпольной и партийно-советской работы 1903-1932 г. Долговой-Клементьевой, члена В.К.П.(б) Камышловской организации
(автобиография)


Родилась я в Каменском заводе на Урале в 1878 г. Отец и мать были ремесленники. Отец сапожник и, как большинство сапожников, большой пьяница. Работал больше по деревням у богатых мужиков, которые за работу ему платили тем, что напоят его пьяным, так что на долю семьи не оставалось ничего, и нас четверых прокармливала мать, занимаясь шитьём.

1891-93 года особенный был голод. Нам приходилось много голодать, и мне с сестрой пришлось ехать в Екатеринбург, чтобы пристроиться там куда-нибудь в мастерскую. Мне пришлось очень плохо, я долго не могла найти, где бы меня приняли – все отказывали, говоря: "Много вас тут шляется". Мне было тогда 13 лет. Я наконец нашла у евреев в чулочной мастерской, где меня приняли в качестве ученицы. [1а] На самом же деле мне пришлось нянчиться с ребятами, бегать с разными поручениями по городу, но всё же мне хотелось учиться, и только спустя год, я всё же урывками, но научилась работать и очень была рада, что наконец я чувствую себя самостоятельной и могу бороться с голодом и нужной, и что с ремеслом я не погибну в этой борьбе.

По мастерским мне пришлось проработать около 10 лет, получая 3 р. в месяц за 16 часов в сутки, пока мы с матерью и сестрой не сколотили 50 р. для первого взноса на покупку чулочной машины, которую купили за 140 р. Отца уже не было в живых, он умер от холеры в 1893 г.

Работая на дому, мне легче стало осуществить свою мечту. Мне хотелось учиться, я только окончила 11-ти лет народное училище. Я боялась того, что было уже поздно, мне было 18 лет. Я встретила двух деревенских самоучек поверенных, у которых я обучала жён чулочному ремеслу. Они говорили, что учиться никогда не поздно, было бы желание и способность.

Я поступаю в Екатеринбурге в воскресную школу, [2] где своей способностью сразу же обратила на себя внимание учительниц, которые предложили мне учиться у них совершенно безплатно, чтобы подготовиться к экзамену и сдать на звание учительницы, что я и сделала.

Посещая воскресную школу, я встретилась там с рабочими электростанции и Монетки, которые познакомили меня с революционной работой и нелегальной литературой. Это были Хренов Сергей Ильич, Бороздин Василий и Тюмяков Алексей Иван., который дал мне брошюрку "Женщина-работница". Эта брошюрка сразу мне открыла глаза на всю безпросветную жизнь работницы при капитализме. Это было в 1903 году.

В Екатеринбурге ещё не существовало организованной партии, а были нелегальные кружки, которые объединялись в Уральский союз. Вскоре приехала Мария Оскаровна Авейде с мужем Иваном Бушеном, которые организовали у нас Р.С.Д. рабочую партию большевиков, куда также вошла и я. Первой нелегальной моей работой было: хранение нелегальной литературы и связь с политзаключёнными.[3]

Я носила в тюрьму от организации передачу: деньги и хлеб, провизию, иногда удавалось передать и письма (были свои в тюрьме надзиратели). В нашей организации женщины были все интелегентки: студентки, акушерки, учительницы, из работниц, пожалуй, я одна, а в тюрьме сидели рабочие. Я под видом родственницы ходила туда, не навлекая на себя подозрения.

Вообще, мне было удобно вести подпольную работу потому, что я работала дома на чулочной машине (хотя для тех же хозяев магазина, где я работала раньше). Товарищи под видом заказчиков приходили ко мне, давая различные поручения, а также у меня была нелегальная библиотека, и товарищи пользовались ею. Библиотечку я держала поблизости около себя, чтобы во всякое время можно её было взять. Квартира у меня была в огороде, особнячёк-флигелёк на Солдатской ул. №81. Раз положила её в земленную завалинку около дома, а хозяин квартиры пришёл поправлять эту завалинку. И я страшно волновалась, как бы он не добрался до литературы, но прошло благополучно. Другой раз я успела взять, пока он ушёл обедать, [4] положила под хворост в огороде, пошёл дождь и замочило. А было очень много газет "Искры" на тончайшей папиросной бумаге. Мне пришлось её развесить на печке на шнурочек. Пока подсыхало, то удалось почитать, а то было или некогда, или нельзя расположиться со чтением. Вообще нелегальная литература читалась так – пока прочитаешь маленькую брошюрку, так её протаскаешь сколько времени в кармане, а то и за пазухой.

Мария Оскаровна Авейде, будучи горорганизатором, широко использовывала мою квартиру для всевозможных собраний, начиная с заседания комитета партии и до кружковых занятий и маленьких митингов, которые чуть не ежедневно бывали в моей квартире. Правда, во избежание провала мне приходилось часто менять квартиры, чуть только хозяева делали замечание, что ко мне ходит много народа.

Я самообразование не бросала и готовилась к экзамену на звание учительницы начальной школы, сидя за машиной, готовила уроки и сдала экзамен в октябре 1903 г., [5] тогда, когда во всю уже работала в подпольной организации. Смешно было, когда для сдачи экзамена надо было прежде заполучить свидетельство о политической благонадёжности, каковое мне было выдано Пермским губернатором. Получив звание учительницы, я ездила по зимам временной помощницей учительницы в деревни, за три зимы побывала в 6 школах.

Екатеринбургский инспектор-старикашка был очень ревностный исполнитель существующих царских законов и очень строго следил за молодыми, пробивающими себе дорогу из рабочаго сословия людьми, чтобы не было вольнодумцев, и мытарил таких, как меня, временных. Раз всё-таки нарвался – был в лесу митинг, кажется, в 1905 году в апреле, полиция разогнала и многих арестовала, в том числе попали две молодые учительницы, служившие в нашем Екатер.уезде. Надо представить бешенство нашего инспектора Попова, он прямо бегал из угла в угол и кричал: "Как это могло случиться, чтобы у меня в уезде завелись эти крамольники?"

И вот под покровительством такого [6] начальства приходилось работать в деревне в школе, где ещё поп тоже был начальство, следил, чтобы учительницы ходили каждый праздник в церковь да говели бы в посты. Немудрено, что меня товарищи старались задержать в городе. "Оскаровна" говорила прямо: "Здесь принесёшь гораздо больше пользы, чем в деревне", – т.к. там, в деревне, организованной работы никакой не велось.

Так я благополучно работала в Екатеринбурге до 1905 г. В этом историческом году работа увеличилась: кружковые занятия, массовки и забастовки были ежедневным явлением, а с ними аресты, повальные обыски. Надо было вести напряжённую работу, пока эта борьба не вылилась в открытую.

17 октября 1905 г. царским правительством был издан манифест, где говорилось о даровании всех свобод, какие выставляли рабочие в своих требованиях: свобода слова, собраний, печати и т.д. Большевики, конечно, знали, что все эти свободы, дарованные свыше, – обман, и что надо их суметь удержать и только вооружённой силой, для чего готовили оружие и динамит. [7]

Действительно, царское правительство не замедлило создать чёрные сотни из разных мелких лавочников, пропившихся пьяниц и других отбросов общества, которые показали себя на другой же день на площади Кафедрального собора, нападая на товарищей, бывших на митинге, с палками, гирями и камнями. Товарищи отстреливались, затворившись в Волжско-Камский банк, в результате чего было двое убитых: знаменосец, у которого вырвали красное знамя и древком и камнями убили, другой из редакции Екатер.газеты, и 15 чел. было тяжело раненых, избитых, отправленных в больницу.

Но Екатеринбург отделался ещё счастливо, тогда как в других городах и заводах было хуже. Еврейские погромы в Москве, в Кишинёве, в Челябинске разрушались целые еврейские кварталы, жители убивались, имущество сжигалось. В Томске сожгли два больших здания – жел.-дорож. управление и театр, наполненные людьми, которые пришли получать зарплату, проводились митинги в обоих зданиях. Черносотенцы, сложив в нижнем этаже всю мебель, облили [7об] керосином и зажгли, затворив все выходы. Когда же народ стал бросаться в окна, то стреляли в них. Я была в Томске в 1907 году, эти здания стояли обгоревшие, как памятники зверства чёрной сотни, организованной царским правительством.

Так расправлялись с революционерами и рабочими в дни свобод, дарованных царским манифестом. В эти дни в одном месте города проводились митинги рабочих, в другом черносотенцы устраивали дебоширство или ходили по улицам с херугвями и портретом царя, пели "Боже царя храни".

Получив телеграмму из Томска об этих зверских событиях, а также испытавши на себе 19 октября на площади, наша организация немедленно взялась за создание крепкого боевого отряда дружинников и боевого санитарного отряда сестёр милосердия, которые были снабжены всем необходимым для оказания первой помощи, а также револьверами. Занимали свои посты во всё время митингов, которые проходили у нас буквально с утра до поздней ночи ежедневно. [8]

Охраняя наших товарищей от нападения черносотенцев, особенно мы берегли т. Андрея (Я.М. Свердлова). Он был всегда окружён тесным кольцом своих дружинников. В этом отряде я тоже находилась в качестве сестры милосердия. Отряду частенько приходилось дежурить целые ночи в еврейских кварталах, чуть только проносился слух, что предполагается что-то вроде погрома, и благодаря зоркой бдительности нашей боевой дружины, черносотенцы не посмели больше нападать.

Раз как-то в старом театре был митинг, народу было очень много, весь амфитеатр и галёрка были переполнены. И во время речи товарищей кто-то свиснул (а это так делали черносотенцы, когда нападали), и многотысячная толпа заволновалась, грозило быть большой свалке. Тогда выходит на трибуну т. Андрей и своим громовым голосом крикнул: "Товарищи, на места!" Когда волнение стихло, он сказал, что обезпокоиться нечего, что у нас все входы и выходы охраняются дружинниками и рабочими.

Надо сказать, что т. Андрей был у [8об] нас в Екатеринбурге не долго, но своей организаторской и агитаторской работой завоевал большой авторитет не только среди рабочих, но и просто граждан города.

Раз как-то было большое собрание также в театре мещан города, был митинг, который взялись проводить социалисты-революционеры и меньшевики. Мы только что пришли несколько человек с другого митинга. "Андрей" с остальными тов. где-то задержался. И вот выбирают председателя, чтобы провести митинг. Все кричат "Андрея", гражданин говорит, что митинг проводится эсерами, а тов. "Андрей" – большевик. Раздаются оглушительные крики: "Андрея!"

– Да, наконец, Андрея нет сегодня здесь, – повторяет тот же голос.

Опять снова крик: "Андрея!" – пока, наконец, т. Андрей показывается в дверях. И под общий крик: "Андрея!" – т. Андрей занял место председателя, и конечно эсерам пришлось стушеваться, и митинг был проведён в духе большевиков.

Он был общим любимцем рабочих. Своей не утомимостью и зажигательными речами, энтузиазмом он зачаровывал всех, и ни один митинг не проходил, где бы большевики не взяли верх, благодаря выступлениям т. Андрея, которого поддерживала многотысячная армия рабочих. И среди земцов, и среди эсеров и меньшевиков, кадетов, везде раздавался неутомимый громовой голос "Андрея", и победа была на стороне большевика. Немудрено, что имя "Андрея" – Я.М. Свердлова – не забыли уральцы и увековечили его названием его именем гор. Екатеринбурга.

Но дни свобод быстро стали подходить к концу, царское правительство захотело только узнать, кто работает в подполье, а потом легче стало вылавливать. И действительно, вскоре пошли аресты, и почти всех видных работников арестовали, и наш т. Андрей был также арестован уже в декабре мес. 1905 г.

Снова пришлось уйти в подполье, собирались уже не в театре или ему подобном, а по своим маленьким квартирам. У меня в квартире был митинг больше 80 человек, т. Андрей говорил, что мы ещё поборемся с царским правительством. (Квартира на Солдатской №81) После этого митинга мне хозяева отказали от квартиры, и я переехала к [9об] сплавному мосту на Крестовоздвиженскую ул. №2, где находилась закрытая лавочка. Здесь в начале 1906 г. ко мне поместили под видом имущества уезжающей знакомой большой кованный белым железом сундук, большую дорожную сумку и также довольно объёмистый кожаный чемодан, всё наполненное оружием. В сундуке были винтовки, а в корзине и чемодане револьверы и замки от винтовок. Стояло это имущество в закрытой лавочке, принадлежащей моим хозяевам, я попросила их поставить туда на некоторое время. Лавочка и домик на три окна сохранились и до сих пор. Я так была рада, когда в 1930 г. приехала в Свердловск и обошла все квартиры, в которых я работала, и только одна эта уцелела в таком же виде, как была, а остальные все перестроены, и я е засняла на фотографию от редакции Уральского рабочаго, которая фотография хранится в Музее революции. [10]

В апреле 1906 года приходит ко мне "Оскаровна" и говорит: "У нас техника (типография подпольн.) провалилась, а первый май на носу, надо отпечатать первомайские прокламации непременно типографской работы на зло полиции, которая думает, что взяла всё. Шрифт у нас есть, остальное нам достанут рабочие, надо только найти подходящую квартиру, где можно было бы набрать и отпечатать", – и предложила мне найти таковую и переехать.

Я говорю: "А как же быть с оружием?" Она сказала, что его увезут в другое место.

Я нашла квартиру на Никольской улице №20 у мясника-торговца, отдельный флигель с парадным ходом, живо перебралась туда, натащили шрифта и всех принадлежностей для типографии (всё делали ночью). [10об] Втроём приступили к работе: "Немец", "Катя" и "Таня". Я сама доставляла им бумагу, которую брали в магазине книжном заведующая или старшая продавщица, которая была жена "Андрея" (Свердлова Я.М.) Клавдия Новгородцева, и уносила с сестрой на экспедиционный пункт готовые прокламации.

Здесь работали уже во всю, а там на старой квартире всё ещё стояло оружие: не куда было поставить. Хозяин квартиры говорит мне, чтобы непременно очистить всё, раз сами уехали. И вот началось перетаскивание – один товарищ приедет, увезёт чемодан, другой корзину на другой день, ещё спустя дня два, двое приехало за сундуком, и все разные. Хозяин квартиры опять мне говорит: "Что приезжают все разные и не враз увозят, а говорили, что знакомой женщины?" [11]

Я была, как на иголках: "Ну", – думаю, – "провалят они и оружие, и меня с типографией". Но удивительно сошло благополучно, хотя не совсем. Ящик поставили к 15-лет. мальчугану, родители которого были против всяких революционных действий, и сундук с винтовками без замков полиция открыла и арестовала мальчугана, но до меня тогда не добрались. И мы благополучно отпечатали 5000 экзем. первомайских прокламаций.

ПЕРВОМАЙСКАЯ МАССОВКА В 1906 Г.

После исторического 1905 года мы, будучи в подполье, всё же чувствовали себя как будьто свободно и первого мая 1906 года решили отпраздновать таким образом:

Ещё за два дня до 1 мая собирались в лесу за монастырём, где обсуждали, как проводить 1 мая, [11об] и решили, что в 12 часов дня 1 мая всем рабочим выйти в праздничных одеждах, по возможности в красном, на Главный проспект и прогулять ровно час, а затем разойтись по домам. Так и сделали.

Когда со всех сторон и улиц быстро в 12 час. дня стала высыпать публика, одетая в красных рубашках, ковточках, платочках, то полиция засуетилась. Стало видно, то тут, то там промелькнёт конный городовой, и уже было стали собираться, как видимо, разогнать эту праздничную толпу, но товарищи также быстро рассыпались по домам, как только пробил час.

Вечером было решено с 4 часов собираться в лесу на Каменных Палатках близь озера Шарташа, дорога до которых была увешена по деревьям прокламациями. [12] На Каменных Палатках собралось много народа. Некоторые рабочие с семьями и закусками явились ещё в первый раз. Открыли митинг около горы с той стороны, где болото (накрапывал мелкий дождик), уговорились в случае нападения полиции, кому из товарищей нельзя попадать в ея лапы, спасаться в болоте.

Действительно, только что открылся митинг, т. Филипп начал говорить, как патруль с горы спокойным голосом сообщил, что, товарищи, полиция здесь. И вскоре конные полицейские стали спускаться с горы с гыганием и бранью, свистя нагайками, стали разгонять собравшихся. Многие бросились в болото, куда конные городовые не поехали. Я тоже попала в болото и отстала от других товарищей, и заблудилась, вышла только на свисток паровоза на ж.д. [12об]

У меня в квартире типография не совсем ещё была убрана, и мне не следовало бы ходить на массовку, но мне так не хотелось сидеть дома. Я надеялась, что обойдётся благополучно. Когда я пришла домой уже в 12 час. ночи продрогшая, то первым долгом начала очищать свою квартиру от всей нелегальщины. И только когда всё упрятала хорошо, то зажгла огонь как знак, что я дома. Со мной в лесу была моя 15 лет сестрёнка, которую я тоже потеряла и очень беспокоилась, и ждала к себе обыска.

В лесу было арестовано около 80 чел., в том числе и мои товарищи, которые жили в моей квартире, Мария Оскаровна Авейде благодаря своей беременности тоже попала в лапы полиции, но они не указали адреса квартиры, где жили, и потому в моей квартире не было обыска. [13]

В городе на другой день пошли повальные обыски. Приходит ко мне товарищ и говорит: "Серафим домой не пришол, наверное, арестован, а у нас с ним стоит корзина с динамитом, надо её куда-нибудь убрать". Я иду к нему на квартиру, он помогает мне донести её до биржи (извощика в квартиру не берём для большей консперативности, чтобы тот не знал, с какой квартиры была увезена). Я везу эту корзину к себе, но у меня тоже не надёжно, сама жду со дня на день обыска, беру другого извощика и отправляю т. Тоню в более безопасное место.

А как мы таскались со шрифтом. После типографии надо было очистить мою квартиру. Завязывали в низу кальсоны и накладывали туда завязанные столбцами шрифт-набор. Переносили всё ночью. Один раз стали [13об] отворят ворота, шрифт у Кати посыпался из кальсон, хорошо, что было ночью, никто не видел, как ползали, собирали. Прокламации также обёртывали вокруг себя и с толстыми животами приходили на экспедиционный пункт, откуда рассылались по всем городам и заводам Урала.

ПЕРВЫЙ ОБЫСК

На Никольской улице после типографии у меня в квартире устроили штаб-квартиру для бежавших из Нарыма и других ссылок товарищей. Поместились у меня два нелегальных товарища – "Орлик" и "Кореец" – первый окружной организатор, другой городской организатор. Один по паспорту (конечно, поддельному) был земский служащий, другой – мелкий торговец с лотком. Здесь же на квартире фабриковались паспорта [14] для бежавших, я снабжала их деньгами и бельём.

Я думала тогда, что если будет обыск, так скорее у товарищей, т.к. они бывали чаще среди рабочих, чем я, и потому все конспиративные вещи держала у себя, тчательно, конечно, прятала. Так у меня хранилась печать для паспортов за большой иконой Николая Чудотворца в самом углу, которая стояла в низу в кухне на карнизе окна.

И вот раз, кажется, 6-го августа 1906 года у меня по обыкновению были бежавшие из ссылки два южных еврея, плохо даже говоривших по-русски. Они ожидали товарищей организаторов, чтобы получить паспорта, а надо сказать, что в это время, 1906 г., бежало так много, что мы не успевали их пересылать дальше, и моя квартира была [14об] ежедневно посещаема всё новыми и новыми лицами, и вероятно бросилась в глаза как соседям, так и хозяину квартиры.

В этот день, т.е. 6 августа уже под вечер часов в 5 я читала книгу "Женщина и социализм" Бебеля, которая была тогда легальной, и время от времени перебрасывалась словами с товарищами евреями, которые находились в другой комнате дальше, а я была в проходной. Дверь на крыльцо была полуотворённой, и я вижу в дверях, заходит человек в белом кителе со светлыми пуговицами, это был пристав, и довольно тихо спрашивает меня: "Вы Клементьева?" Я отвечаю: "Да". "У меня", – говорит он, – "есть предписание произвести у Вас обыск". Я тогда не на шутку удивилась, что у меня, а не у моих товарищей-жильцов, которых не было [15] на этот раз дома, и громко сказала: "У меня обыск? (с целью, чтобы слышали товарищи, сидевшие в следующей комнате) Пожалуйста, сделайте одолжение, производите!"

После этих слов пристав повернулся и вышел обратно на крыльцо, где у него были оставлены полицейские, с которыми он вернулся не больше, как минуты через две. Этим моментом воспользовались мои товарищи-ссыльные, они быстро пробежали по моей комнате и спустились в низ по лестнице, я с ними не успела перекинуться даже взглядом. Вернувшийся пристав с полицейскими слышал шум шагов и сейчас же спустился в низ, где на лестнице ему встретилась моя 15-летняя сестрёнка, тоже уже помогавшая в революционной [15об] работе, и которая, увидев пристава, расхохоталась. Может быть, он подумал, что шум этот произвела она, не знаю, но пристав скоро вернулся из низа и приступил к обыску, пригласив хозяина квартиры и двух соседей понятых.

Я не знала, куда скрылись мои товарищи. В низу было много чуланчиков, в которых не задолго до этого времени была наша типографийка. Я думала, что они там, так как на двор было нельзя выйти: там были у хозяина спущены две большие собаки, которые никого не пропускали, мы сами ходили только по парадному крыльцу. Я, конечно, очень волновалась, хотя старалась скрыть своё волнение, мутила с приставом, развлекая его различными разговорами вроде того, что хочется это вам рыться в разных ремучиках. [16]

Волноваться было от чего. Во-первых, я боялась, что всё-таки этих товарищей разыщут, а также боялась, что мои жильцы-товарищи могут прийти и попасть, как куры во щи. Я очень пожалела, что у нас не было условного знака, которым я бы могла предупредить их не заходить в квартиру. Просто чувствовали себя все ещё свободно и забыли о таких пустяках, как условный знак. Также у меня было кой что, компрометирующее меня – на столе у чулочной машины под клеёнкой были свежие прокламации, которые я только в этот день читала.

Пристав тчательно перебирал весь мой хлам, рылся даже в грязном белье, что невольно заставлял смеяться. Постель у меня была за неимением кровати на ящике, в который [16об] приставу захотелось заглянуть, а на постели лежала моя юбка, которую я только сняла перед приходом полицейских, и в кармане которой было письмо от политзаключённого товарища, полученное нелегальным путём. Я быстро свернула всю постель вместе с юбкой, пристав не обратил внимания на этот манёвр и принялся рыться в ящике, где ничего не нашёл.

После обыска моей комнаты пристав вошёл в комнату моих жильцов, спросил, кто здесь живёт, обратился к хозяину дома: "Прописаны ли?" Тот утвердительно сказал: "Да". Пристав говорит мне: "Ну, теперь пойдёмте в низ. Вы", – говорит, – "идите вперёд". И спрашивает: "А что, мы сегодня не полетим на воздух?" Я сначала не поняла его вопроса и сказала [17] равнодушно: "Не знаю". Оказывается, они искали у меня бомбы или динамит. В низу за иконой была у меня печать для паспортов, и когда полицейский стал шарить рукой по карнизу за иконой, я покосилась на него, и у меня просто сердце упало. "Ну", – думаю, – "сейчас попалась". Но полицейский отошёл ни с чем, и я облегчённо вздохнула, печать была в самом углу, и он, видимо, не ушарил.

Ну, одна гроза миновала. "Вот", – думаю, – "сейчас найдём беглецов". И когда обходили все чуланчики, то их нигде не оказалось. Пристав обратил внимание, в одном из чуланчиков, где промывали шрифт, сильно пахло скапидаром. Я говорю, что стоял скапидар, и его пролили, потому и сильно пахнет. Затем он увидел – у меня лежали несколько [17об] крупных яблок. Он говорит: "Вот они бомбы-то!" (конечно, шутя). Я тогда только поняла, что они ищут, и почему он спрашивал, не полетим ли мы на воздух. Он сам, видимо, сильно трусил, делая обыск. Я удивлялась, куда скрылись мои беглецы, тем более, когда пристав спросил хозяина: "А что у Вас во дворе надо посмотреть?" То тот сказал, что спущены цепные собаки, которые никого посторонняго не пропустят.

И так кончился обыск, пошли опять вверх и начали писать протокол, возились долго, видимо, выжидая кого-нибудь. Пристав говорит: "А самих Вас я забыл обыскать". Я встала и вывернула единственный карман, в котором ничего не было. И хотя я всё время шутила и смеялась, но всё же была, как на иголках. Было времени [18] уже много, и мои жильцы должны были возвратиться, вид которых не походил ни на служащего, тем более не на торговца. Пристав говорит: "Или мы пришли рано, или опоздали?" Я говорю: "Не знаю, по-моему, ещё рано". Он говорит: "Вот начитаетесь этой книги (указал на Бебеля), тогда можно ещё побывать", – и ушли.

Я заключила, что это был совсем новичёк в этом деле (на вид ему было лет 25), а потому и обыск прошёл благополучно, и даже ни кого не оставил из полицейских на квартире, что делают другие. Обыск продолжался с 5 час. вечера до 10 час.

Я только их выпроводила, сейчас же пошла искать, куда делись товарищи ссыльные и нашла их за сенными дверками в низу. (Пристав, когда спускался за ними вслед, только оказалось [18об] закрыл за ними дверь на крючёк в сени). Бедняги стояли, вытянувшись в струнку, не живы, не мертвы, окоченевшие, боявшиеся двинуться хоть одним мускулом, чтобы не выдать себя собакам, и если бы это было днём, то в окно кухни были бы видны их ноги, но мы ходили с огнём и поэтому их не видели. Я сказала им: "Идите, никого нет". Мне понадобилось повторить это несколько раз, чтобы заставить их сдвинуться с места, и потом, схватив фуражки, бросились бежать без оглядки и больше ко мне не заглядывали.

А мои товарищи-жильцы пришли через час после ухода полиции. Они задержались у рабочих. Когда я им рассказала о всём случившемся, то долго хохотали, как ловко всё сошло на этот раз. [19]

"Домик на три окна" по Крестовоздвиженской ул. №2 ВНЕЗАПНО сохранился и до наших дней (ныне ул. Карла Маркса, 2а)
(возможно, именно потому, что был внесён в список памятников как бывший революционный склад оружия)
IMG_20200313_162400
IMG_20200313_162337
Вид в 2000-х
Несмотря на масштабную застройку в этих местах
2013-2019 гг. Набережная реки Исеть.

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Tags: РКМП, Революция, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment