Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

Е.А. Соловьёв. БЫЛОЕ

Или о вреде народной грамотности для России-которую-мы-потеряли

БЫЛОЕ и 1905 ГОД.

Соловьёв

БЫЛОЕ

Нейво-Алапаевский завод или з. г. Алапаевск основан был на заводских землях. Первыми колонизаторами края были пашенные крестьяне, которые бежали во время крепостничества из центральных губерний России от своих помещиков. Прячась в дебрях при переходе через Урал, они спускалась в низовья реки Нейвы, тут скрывались и акклиматизировались.

Здесь же, видимо, жили и вогулы, потому что до сих пор между стариками сохранилось много таких слов как "няры" и т.п. Пашенные крестьяне все владели землей за подесятинную подать, отдавали государству для прокормления служилых людей или десятый сноп с поля, или десятый пуд урожая.

До образования Алапаевска появились прежде д.Усть-Алапаиха (при впадении реки Алапаихи в реку Нейву), а вверх по реке Алапаихе, в двух верстах от устья стояла деревня Глазунова. Из Усть-Алапаихи впоследствии вырос Нейво-Алапаевский завод, а от д. Глазуновой ничего не осталось, только когда срезывали бугор при постройке в 1910 [71] Пермской ж.д., в этой выемке оказались черепки кустарного изделия от горшков и вещей домашнего обихода жителей б. д. Глазуновой.

Усть-Алапаиха основана лет за 80 до основания Алапаевских горных заводов, а Алапаевский завод построен был в 1704 г. майором Гурьевым, который продал заводы с лесами и рудными площадями за 9000 руб. на медь (рубль стоил 33,4 коп.) Савве Собакину, впоследствии переменившему свою фамилию на Яковлева. У Яковлева были мелкие заводы на реке Норве, реке Толмачихе, В.-Алапаихе, в Н.-Синячихе, по реке Сусунке, где работали не доменные и мартеновские печи, а стояли кричные горнушки с водяными молотами.

Далеко позднее построены были В.-Синячихинский, Нейво-Шайтанский и Ирбитский заводы. В первых заводах выковывали сортовое железо, плавили прямо из руды, а в новых были уже доменные печи, где плавили чугун. Чугун тот переделывали на пудлинговых печах и сварочных печах, варили пакеты, катали болванку, а из болванки уже выходило или сортовое мелкосортное, или листовое кровельное железо. Мелкие заводы с кричными горнушками все давным-давно закрыты, только кричный шлак да насыпи [72] от плотин, отчасти сохранившиеся, и теперь указывают отчасти на прошлое.

На заводы для развития отечественной промышленности рабочие были набраны рекрутским набором, назывались они мастеровыми. Были среди рабочих крепостные, купленные у помещиков, были вымененные (выманенные из государственных крестьян, которым предстояло итти в солдаты – они шли на завод, а с завода какого-либо непокорного забияку сдавали в солдаты), были и вечно отданные (осуждённые из разных категорий, сосланные в заводы).

Лет за 80 до падения крепостного права, приблизительно в 1781 г. целыми селениями "власть" прикрепила к заводам монастырскую волость, с. Краснопольское, слободу Аятскую и наших колонизаторов края – пашенных крестьян, которых называли "непременными работниками". Непременные работники работали преимущественно в куренях, рубили дрова, жгли уголь, а зимой возили его на заводы.

Непременные работники – колонизаторы края в состав крепостных вошли со своими землями и покосами. С ближних к заводам пашен и покосов заводчики их оттеснили на курени, где они разрабатывали сначала для себя покосы, а потом покосы распахивали. [73]

По освобождении крестьян от крепостной зависимости в 1861 г. освободили и эту разношёрстную толпу от урочных и подённых работ. Заводы не стали обрабатывать для рабочих пашню и не стали косить покосы, потому что конный двор (конюшню) пришлось ликвидировать. От всего этого у конных непременных работников, прежних колонизаторов, пахотной и покосной земли осталось много, и чтобы избежать платежа оброков за землю, они вынуждены была принять в свою среду безземельных крепостных и мастеровых, у которых ранее пашен не было, а были одни покосы.

Вдобавок ко всему либеральный владелец заводов Н.Н. Манзель отдал вновь образовавшемуся обществу заводские пашни и покосы, за исключением покосов, отданных ранее духовенству. И таким образом у Нейво-Алапаевского общества образовалось значительное количество земли. Тем не менее, пашни и покоса, поделённые поровну на каждую ревизскую душу: по полдесятины пашни и по две дес. покоса, конечно, многих не удовлетворили, и такие неудовлетворённые занялись расчисткой и распашкой ближних пустующих земель. Поэтому к изданию закона Горемыкина 19 мая 1893 г. образовались земли общинные и подворные. [74]

Подворные и общественные земли подвергались неоднократно переделу, от этого земли не уменьшались, а увеличивались, так что к 1904 г. на каждую ревизскую душу приходилось пахотной, покосной, выгонной и усадебной земли по 6 десятин.

В момент закрепощения заводами пашенных крестьян умерло и крестьянское самоуправление: вместо с/старосты управлял заводский приказчик и исправник. К тому времени приехали из Ирбита и др. городов мещане, которые образовали своё городское самоуправление со своим городским старостой.

Между крестьянами и мещанами всегда происходили до 1917 года недоразумения. Например: скотские выгоны и лесные наделы были разные, а крестьянский и мещанский скот ходил вместе. Мещане принимали и вновь приезжающих рабочих, прижившихся в Алапаевске, служащих и разных цыган, а главное, надо отметить в мещанское сословие был большой наплыв людей до всеобщей рекрутской повинности 1874 г. Большесемейным тогда предстояло сдавать рекрутов. Таких рекрутов переписывали в мещане (последние этих дезертиров охотно принимали), а по миновании солдатчины многие заинтересованные в земле переходили обратно (напр. Упоровы, Вересьевы и Черепановы).

Хозяевами положения были крестьяне, они, ненавидя мещан, называли их не иначе, как "мещщанишки". [75]

При постройке Александровской церкви не хотели их принимать в ней, кричали: "Не надо нам о собой мещщан", даже гнушались брать мещанскую девушку замуж за крестьянского парня. Мещанство работало в заводе, многие были соловальниками (пивниками и другими хлыстиками, как урядниками, стражниками и лесооб"ездчиками). Древние фамилии мещан ещё сохранились, это: Говырины, Дгилевы, Беляевы, Евсеевы и Заверняевы.

На заводах по освобождении крестьян от крепостного права рабочие долгое время работали по условию. Условия заключались на три года. По условию могли штрафовать за недоброкачественную работу, за невыход на работу и т.д. Штрафы применялись очень часто и при этом за такие вещи, что, например, работник не подал лучину с огнём разжечь папиросу смотрителю цеха. Заработок в 1886-88 гг. на пудлинговых печах и листопрокатных машинах у мастера равнялся в среднем в месяц 20 руб., работник зарабатывал 10 руб., а болваночные и сортопрокатное или катали железа и этого не получали.

На работу на сортопрокатной машине ходили обязательно к четырём часам утра получали пакеты или сырцовую болванку, и смена таскала её на обыкновенной [76] телеге на "лямке" к печам до шести часов вечера, а после 6 часов накатанное железо до 9 час. вечера сдавалось. Вот и посчитайте, сколько приходилось времени после 17 ч. работы. Бывало, ватер весь запачкан кровью сочившейся при испражнениях.

При тяжёлых, невыносимых условиях часто бывали никем не организованные, стихийные, частичные стачки, об них отзывались: "Спёрлись рабочие", а администрация завода говорила: "Бунтуют рабочие".

Бунтари эта попали к нам в 1905 г. и совет рабочих депутатов (Г.И. Тюкин, Тесть П.Г. Поздина), этот бедняга со своей семьёй много выстрадал за то, что спирался.

Я выше говорил о пашенных крестьянах, которые были первыми колонизаторами края. Так называет их Лев Песковин в "Пермской летописи".

Они поселилась до основания заводов на свободные земли на основании царской грамоты, данной им на эту землю. Почти в каждом селении этакие грамоты хранились у стариков "пуще глаза" и передавались из рода в род. А крестьянство на основании царских указов земли считало своими, но когда пало крепостное право, то магнаты-заводчики, как Рукавишников, московский городской голова [77] и др. в роде Граббе и Набокова присвоили себе помещичьи права, начали с освобождённых крестьян драть три шкуры – оброки, а в дальнейшем и выкупные платежи. Не в моготу тогда стало крестьянству платить эти оброки: казаки (стражники) тащили за оброки последний зипун, овцу и корову у бедняка горнозаводского крестьянина (самоваров тогда ещё не было, а позднее и самовар уносили). Многих за неплатёж оброков драли розгами. Из крепостных рабочих в 60-х годах грамотных красно-заводских служителей не было, но тяга к знанию была.

Более состоятельные родители отдавали своих детей учиться к дьякону или просфирне, а наш герой, о котором я хочу говорить – Стенька Грамотей, житель д. Толмачёвой, или иначе Степан Петрович Подкорытов учился по псалтырю у старой девы, а учила она его "буки – аз – ба – ба" восемь зим.

Вышел Стенька от старухи – умеет читать, писать – грамотей. Отец ему сшил новые обутки с суконными опушнями, мать сплела красные суконные оборки, пимокат Костромской скатал новую шляпу. Идёт, бывало, Степан Петрович по деревне с бандурой, девки в окошко заглядывают и говорят: "Посмотри-ка, Фёкла, какой щёголь идёт, это ведь Стенька Грамотей". [78]

Не долго Стеньке Грамотею пришлось щеголять по деревне, забавлять своей бандурой деревенскую молодёжь и служить помощником куренного мастера – отмечать на липовых бадогах сажени и полусаженки. На его счастье или несчастье попала Стеньке вместо псалтыря-часослова книжка "Общее положение о крестьянах".

Читает Стенька, беседует в деревне, в курене со стариками и дочитывается, что владельцам уральской промышленности были даны земли, леса, воды, а также и люди во временное пользование. Значит, у них было лишь право пользования, а не право владения – посессия на 48 лет. И оброков за землю они по смыслу этого закона с освобождённых крестьян брать не могли. Между тем, как я сказал раньше, заводчики оброки брали о 1861 г. по 1863 г., таким образом, приравнивая себя к помещикам, жалованным землёй за особые государственные заслуги.

Думают горнозаводские крестьяне, бывшие колонизаторы края, думу крепкую и просят единственного грамотея в округе из своих людей написать челобитную мировому посреднику. Мировой посредник направил челобитную в правительствующий сенат, который оброки эти с толмочат отменил, но Стеньку за излишнюю грамоту прогнали со службы и лишили его [79] восьми рублёвого жалованья в месяц.

Прослышали окрестные селения, что Стенькина челобитная впрок пошла. Повалили к нему ходаки, деревня за деревней начали просить написать челобитную, а Стенька им пишет. Пишет и не видит, что вокруг него плетётся паутина, в которую его хотят поймать. Неоднократно его уже вызывали к себе мировой посредник и заводский приказчик – предупреждали не писать мужикам бумаги. Обещали даже дать службу куренного мастера, а не то угрожали острогом.

Но вертоголовый Стенька увлёкся этим делом и всё писал.

Преследуя Стеньку, со всех сторон власти выжили его совсем из Толмачёвой в деревню Путилову и Кабакову. А он и здесь написал прошение от крестьян на счёт оброков и направил властям. Получили власти бумагу и кинулись разыскивать Стеньку. Розыскали, но взять его побоялись, потому что им мужики вилы показали, значит, один-двое голыми руками Стеньку не возьмёшь. Пришлось согнать со всего Верхотурского уезда полицию (которых в то время называли казаками), нашли Стеньку в подполье в Путиловой и как-то обманом его арестовали, и привезли в Верхотурский острог. [80]

Сидит Стенька год, второй, и вот уже идёт пятый год, а Стеньку Грамотея всё никто не допрашивал, и не судят Стеньку.

Человек свыкся с положением, избрали его заключённые старостой и майданщиком в тюрьме, всё как следует. Грамотей и в тюрьме популярный человек – развешивает хлеб, принимает продукты, раздаёт их, торгует на майдане, о свободе уж и не мечтает…

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Незадолго до масленицы в Верхотурье должен был жениться какой-то маленький чиновник. Стряпчий и городничий принимали участие в этой свадьбе – один из них крёстным заделался, а другой посаженым отцом. Приехали они со свадьбой в собор, который в крепости, но свадьбы не стали венчать, потому что не то документов не хватало, или который-то из брачующихся не говел. Стряпчему из церкви ехать было не удобно, он поссорился с попом, начал кощунствовать в церкви и в заключение вынул член, и давай делать извержение на "матку боску" (поляк), за что был тут же арестован.

Привели стряпчева в тюрьму, посадили его изолированно от "шпаны", но старосте и майданщику ходить к стряпчему было доступно… Стряпчий, пока был пьяный, сказал [81] Стеньке ключ от ларчика и пообещался написать ему на черновое прошение кому следовало, но на завтра проспался, имея виды на освобождение, писать черновик отказался.

Видит грамотей, дело его не выгорает, не идёт больше в камеру, а стряпчему надо было достать вина с воли, тут-то вот, кроме майдана, никак не доступишь. Идёт стряпчий из ватера и зашёл к Стеньке в кладовую, просит его достать вина. Стенька и вина стряпчему доставил, и бока пятифунтовой гирькой наломал, тогда только стряпчего уговорил ему написать черновик. На завтра прошение готово, и Стеньку через три дня выпустили вместе со стряпчим из острога.

Пришёл домой Стенька уж не мальчиком, а взрослым мужчиной, дожил до осени, осенью выпал бунтарю жребий итти в солдаты, а на беду дома Стеньку женили, расстался бедняга с женой и пошёл служить царю-батюшке. Прослужил 8 лет писарем в полковой канцелярии, вернулся на родину, дома жить не дают, гонят в Мурзинскую слободу к становому приставу в писаря. Прошло несколько месяцев, Стеньку Грамотея опять берут в солдаты в 1877 г. – воевать с туркой.

Вернулся из Туретчины Степан Петрович, жена его состарилась, и сын вырос большой но из последняго грамотея не [82] вышло, а вышел хорошей слесарь.

Вся жизнь Степана Петровича – сказка: смолоду подполье, потом 5 лет тюрьмы, 8 лет солдатчины, Турецкая война, а потом изгнание по канцеляриям пристава, так что он подсчитал мне 20 лет беспутной жизни и всё из-за общего положения о крестьянах и оброках колонизаторов края.

Оброки отменены были вскоре после ареста Грамотея. Его уже нет давно в живых, но надо отменить его как первого бунтаря за землю, а второго я бы отметил Сергея Федорахина, жителя деревни Бучиной быв. Монастырской волости, Алапаевского района, который всё время до 1902 г. хранил у себя царский указ Петра І на землю, которая была дана, видимо, их родоначальнику – холопу Данилке, сыну Ефимову с чадами и домочадцами, почему вот эти колонизатора и сохраняли из рода в род царские грамоты, считали земли своими. При попытках посмотреть кому-либо из начальства они показывали из затворённой избы через оконное стекло, где можно было понять, что земля им отдана была не мерою в десятинах или верстах, а прямо указаны были границы: "От мохового болота через сухой лог на кляпую берёзу, с кляпой берёзы на песочный мыс, с песочного мыса до р.Нейвы и девьяго монастыря со всеми угодьями и водопоями". [83]

Во время наделения горнозаводских крестьян Бучинцы, руководствуясь царской грамотой, хотели получить всё то, что было написано в ней на синей бумаге гусиным пером, чуть не по-славянски, из-за чего сыр-бор загорелся, и межовые, и становые все ополчились на 2-го бунтаря Сергея Федорахина, ездили его арестовать по два года. Соберут, бывало, со всего уезда стражников, лесооб"ездчиков, мужики наколотят им бока и выгонят. Мужики с вилами, а бабы с коромыслами охраняют Сергю. С обоих концов деревни выставлялись посты. Как только ватага стражников и лесооб"ездчиков покажется, в это же время молодой парень, хоть зимой, хоть летом, гонит верхом по улице с боталом, подымает всю деревню на дыбьё. Глядишь, Сергю опять укрыли – не отдали, но всё же каким-то путём Сергея всё же удалось арестовать и осудить как бунтаря на шесть лет каторжной работы.

Вот уральскому крестьянину как доставалась земля, вот как за неё боролись с заводчиками, а кто им помогал из интеллигенции? – Никто… Сами. Вот что в дальнейшем и революционизировало массы.

Эта деревенская беднота довольна тем, что с неё не берут за всякий кол, не берут за всякое лыко и помело. [84] Советская власть если и берёт за топливо и за строевой лес, так потомкам холопа Данилки надо раз"яснить, что эти деньги идут на содержание их же учреждений, их школ, больниц и проч., и сказать, что они и раньше платили попенную или пополупенную плату, и кто брал – заводчики Яковлевы, а сейчас идёт на сбои же нужды.

Бунтари эти никем не были подготовлены, никем не руководились, а просто их нужда сталкивала на такие аграрные беспорядки. Руководители, как Стенька Грамотей и Сергя Федорахин, были неглупые ребята, выделялись в деревне, почему деревня их охраняла и слушала их советы и распоряжения.

Земля завоёвана, драться не с кем, всем бунтарям, как Толмочатам, Бучинцам и др. Алапаевцам надо только о избах-читальнях подумать, где бы могли вести беседы с агрономами, с механиками, подумать о электрификации, думать о тракторе, думать об общинной обработке полей, о животноводстве, а применить у всех у них есть где, земли хватит всем; лаптем размеривать не придётся. Для этой работы в деревне надо на месте приискать вожаков для изб-читален, и чтобы они понимали, как им [85] земля досталась. Кто развязал Гордиев узел? – Большевики, или Р.К.П.(б).

Старик Соловьёв

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.128.Л.149-157.

Максимов В.М. Аукцион за недоимки. 1880-1881
Максимов В.М. Аукцион за недоимки. 1880-1881
Tags: РКМП, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment