Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

А.В. Семченко. Воспоминания из тюремной жизни

Из тюремной жизни
(Воспоминания)


І. Голодовка

В первой половине 1906 г. в Пермской тюрьме внутренняя охрана её (тюремные надзиратели) была усилена стоявшими в Перми уральскими казаками и казаками-ингушами. Эти казаки квартировали в Перми ещё с середины 1905 г., когда революционное движение в Перми и прилегающих заводах стало быстро наростать, и для подавления его царское правительство широко применяло казачью силу, поощряя её всякими льготами и подачками. Ингуши и уральские казаки даже среди других казачьих частей выделялись своей малосознательностью, порой дикостью и жестокостью в своих действиях. В Перми и Мотовилихе они успели зарекомендовать себя с этой стороны.

Помимо нередкого хулиганства и пьянства казаков на улицах, в общественных местах, вторжений в рабочие квартиры, избиений нагайками, они прославились и пролитием крови революционных мотовилихинских рабочих. Во время одной из демонстраций был ими убит (в июле 1905 г.) старый рабочий Лука Борчанинов, они подавляли вооружённое восстание мотовилихинских рабочих в декабре 1905 г. и т.д. В ответ на это иногда и они в свою очередь получали гостинцы от рабочих. Так в феврале 1906 г. рабочими Запольским и Новиковым были убиты в Мотовилихе два казака и один ранен.

Понятно, что нахождение в тюрьме казаков весьма нервировало политических заключённых, ещё более отягощало тюремную атмосферу и постоянно грозило опасностью столкновений или избиений политиков. Казаки, ходя на прогулках с плетьми по пятам заключенных, держались грубо и вызывающе, придирались к каждому пустяку. Были и среди тюремной администрации и надзирателей такие собаки, которые, ненавидя политиков, и старались всячески их ущемить, постоянно пытались спровоцировать казаков на какие-нибудь дикие выходки по отношению к политическим заключённым, пытались натравливать казаков на политиков. Среди надзирателей тюрьмы преследованием политиков отличался старший надзиратель Вестюнин [8] (прославившийся потом пытками заключённых в другой тюрьме Пермской губ. – "Николаевских ротах"). В конце концов и произошёл действительно факт, послуживший основанием для бурного протеста и голодовки заключённых тюрьмы.

В тюрьме в то время (весной 1906 г.) находилось около 15 человек политических женщин. Помещались они в двух камерах больничного корпуса. Женщины особенно горячо реагировали всегда на действия тюремной стражи и пользовались взаимной нелюбовью последней.

Во время одной из прогулок женщин на тюремном дворе, когда обычно пользовались возможностью переброситься несколькими словами с заключёнными других корпусов, в связи с этим у т. Миславской М.Д. (член партии, находится сейчас в Доме Ветеранов Революции под Ленинградом) произошло столкновение с охраной. Науськиваемый надзирателем Вестюниным казак нагайкой ударил т. Миславскую.

Этот факт явился толчком к взрыву того напряжённого состояния и недовольства, которое имелось в тюрьме. Вся тюрьма заволновалась, зашумела. Из камеры в камеру побежали разговоры о факте насилия и необходимости протеста. Выдвинулось основное требование: убрать из тюрьмы казаков, убрать тюремного надзирателя Вестюнина!

Женщины заявили, что они об"являют голодовку до тех пор, пока не будет удовлетворено это требование. Хотя мнения относительно целесообразности голодовки были различные, тюрьма решила всё-таки голодать. К основному требованию присоединили ряд других: улучшить пищу, увеличить время прогулок и т.п. Среди уголовных имелось в то время также большое недовольство режимом, особенно пищей, большой скученностью и т.д. Тюрьма была перегружена заключёнными: в ней находилось около 200 человек политиков и до 400 уголовных. Под влиянием политиков решили и уголовные отказаться от пищи. И вот – заголодала вся тюрьма!

Уголовные вскоре же (к вечеру того же дня) подчинились угрозам, уговариваниям и обещаниям администрации и голодовку бросили. [8об]

На второй день начались разногласия и среди политиков. Громадное большинство стало считать возможным ограничиться лишь кратковременной голодовкой как протестом, не связывая её с реальным удовлетворением требований, находило, что голодовка – обоюдоострое оружие борьбы, что она может приниматься каждым только добровольно и т.д. В результате добровольцев нашлось немного, остальные голодовку прекратили. Решили продолжать голодовку: женщины, около девяти мужчин-политиков в старом корпусе и двое в нашем одиночном корпусе ("башне") – я и Ф. Ягодников. Мы решили итти до конца. Не желая срывать общего фронта голодовки среди женщин и чтобы не подвергать жестокому испытанию наиболее слабых из них, одну или двух женщин тайком подкармливали вареньем.

В тюрьме ежедневно стали появляться различные административные и судебные чины из города с уговариваниями и обещаниями разрешить в нашу пользу некоторые тюремные вопросы. Но это говорилось о второстепенных требованиях, мы же настаивали на главном – прочь из тюрьмы казаков, прочь Вестюнина!

Вся тюрьма находилась в весьма напряжённом состоянии и возбуждении. Это возбуждение перекинулось и за стены тюрьмы в город. У тюрьмы стали появляться группы наших друзей и товарищей, выражавших протесты и солидарность с нами и пытавшихся быть в курсе положения дел в тюрьме и держать с нами связь. В городе начался нажим по разным направлениям на разных "чинов" вплоть до губернатора. Эти представители власти с одной стороны не хотели, конечно, итти на уступки политикам, а с другой стороны громы революции ещё не замолкли, и власть, несомненно, опасалась весьма возможных в связи с голодовкой политзаключённых осложнений и выступлений в городе.

Голодовка наша продолжалась 5 дней. На 5-ый или 6-ой день я проснулся или вернее пришёл в сознание на койке в своей камере [9] и увидел суетившихся около меня врача тюрьмы, помощ.начальника и политзаключённого С. Миклашевского. Оказывается, я был в глубоком обмороке. Миклашевский, проходя по корридору, заглянул в волчок моей камеры, увидел, что я валяюсь бес движения на полу, и поднял тревогу. Повидимому, у меня, обессиленного голодом, закружилась голова, когда я стал с койки, и я грохнулся на пол, потеряв сознание. Когда я понял, что мне вливают что-то в рот, я начал брыкаться и возражать, но мне сообщили, что голодовка прекращена всеми, так как требования удовлетворены. Действительно, казаков вывели из тюрьмы, Вестюнина перевели в другую тюрьму, а остальные вопросы были тоже так или иначе разрешены.

Мы победили. И хотя физически мы были весьма основательно истрёпаны и подорваны мучительной голодовкой, и продолжительное время после этого должны были лечиться, но готовность наша к дальнейшей борьбе закрепилась ещё больше, боевой дух наш поднялся ещё выше.

ІІ. Голый бунт.

Летом 1907 г. я был арестован в Перми как сбежавший с места административной высылки. Кроме того, мне надлежало ещё отбыть приговор Казанской Судебной Палаты, присудившей меня к заключению в крепость по делу вооружённого восстания рабочих Мотовилихинского завода. Посадили меня в Пермскую тюрьму, в так называемый "новый корпус". Туда же притащили отбывать крепостное заключение ещё одного товарища, осуждённого по тому же делу – П.П. Матвеева.

Мы считали, что хотя нас и заставили отбывать крепость не в крепости собственно, а в обычной тюрьме, мы должны всё-таки находиться на крепостном режиме. Для нас была та выгода в крепостном режиме, что он позволял отбывать заключение в своей одежде, а не в казённой одежде уголовных преступников. "Не наше дело, не наша вина, что вы садите нас не в крепость, а в тюрьму", – говорили мы. – "Если, скажем, Пермская тюрьма каторжная, и заключённые должны быть одеты в кандалы, то по-вашему и нас, [9об] случайно попавших к вам, а не в крепость или другую тюрьму, нас тоже надо заковать в кандалы?"

Тюремная администрация впервые столкнулась с такой категорией осуждённых, как "крепостники", и не знала толком, как к нам следует относиться, но во всяком считала невозможным и как-то даже "неприличным" для тюрьмы, чтобы преступники отбывали наказание в вольной одежде, а не в тюремных уголовных бушлатах и котах. "В чужой монастырь со своими крепостными уставами не суйтесь!" – говорил начальник тюрьмы Гумберт. "Для меня все одинаковы, все – уголовная шпана, всех в одну парашу буду мордой тыкать! Сниму с вас вашу шкуру и натяну уголовную!" – кричал Гумберт.

В конце концов, для нас дело было главным образом не в самой одежде, а в принципе: "Отстаивать свои малейшие права, не уступать в этом тюремщикам, протестовать против всяких попыток в чём-либо ущемить и т.д.".

Поэтому, когда нам в камеру принесли уголовную одежду и потребовали сдать свою, мы категорически отказались это выполнить. Угрозы посадить нас в карцер и т.п. нас не смутили. Мы решили держать свои позиции до последней возможности. Тюремная администрация орала на нас, мы на неё, требовали прокурора, кричали, что поднимем шум на всю тюрьму и т.п. С нас всё-таки надзиратели стащили верхнюю одежду, оставив лишь нижнее бельё и бросив каждому уголовное одеяние.

Мы решили в уголовных не превращаться. Это было к вечеру, а на другой день с утра т. Матвеев остался в нижнем белье и в таком виде расхаживал по камере, выглядывал в окошко, требовал, чтоб его выпустили, как полагается, на прогулку во двор и проч. Я решил идти дальше, усилить протест. Скинул и нижнее бельё и остался совершенно голым, в своей собственной коже, благо дело было летом. Таким голышом я влезал на окно к решотке, так как там был небольшой, хотя и покатый, выступ, на котором можно было сидеть, держась за решотку или даже ставать на колени. [10]

Новый корпус, где мы сидели, находится внутри тюрьмы, окна выходят на двор, и потому глядеть в окошко вообще-то было можно. Но такой вид, который являл собой я, совершенно голый человек, обращал большое внимание и разговоры всех проходящих мимо по тюремному двору и вызывал и смущение и негодование тюремщиков, особенно, когда, сидя на окошке, я поворачивался к ним не совсем приличными местами.

В камеру влетел начальник Гумберт, высокий и толстый, и, подперев руки в боки, захохотал: "Ха! Ха! Ха! Какие фоны и бароны, меня сейчас удар хватит, кем вы себя воображаете!" Мы ему заявили, что "никем себя не воображаем, а требуем своих прав, а что он действительно воображает себя, как говорится, каким-то богом и царём и думает издавать свои законы, но это дело не пройдёт, что мы снова требуем прокурора или иначе поднимем на ноги тюрьму". Тюрьма уже действительно начала настораживаться, и к нам в камеру стали поступать запросы, в чём дело? Гумберт вылетел из камеры, бросив на ходу, что он уже запросил раз"яснений прокурора. Действительно, к вечеру "вопрос раз"яснился": нам принесли в камеру нашу вольную одежду.

Тем самым наш протест, который получил потом название "голого бунта", окончился нашей победой.

ІІІ. Ещё один протест.

Дело было в 1907 г. в Пермской тюрьме. Вместе со мной в камере сидел т. Илья Овчинников (кличка "Капитан"), арестованный по делу провалившейся пермской нелегальной типографии (соц.-дем.). И я, и Овчинников были парни горячие, у тюремной администрации были на плохом счету, считались элементом неспокойным. Этому "неспокойному элементу" пришлось вскоре заявить свой протест по весьма возмутительному факту.

Мы двое были на очередной прогулке, которая происходила на маленьком дворике между одиночным корпусом, носившем название [10об] "башня", и тюремной конторой. Было лето, и окна конторы (помещалась в нижнем этаже) были немного приотворены, так что отчасти было слышно и видно, что происходит внутри. А происходило там следующее: отправлялась по этапу в другую тюрьму очередная пересыльная партия. В составе этой партии отправлялась и одна нам неизвестная политическая женщина-еврейка (фамилия забылась). Мы слышали через окно конторы, что она шумно спорила с начальником тюрьмы и горячо протестовала против своей отправки, считая это издевательством. Это было действительно возмутительное издевательство, практиковавшееся над женщиной главным образом потому, что она была еврейка. Тюремщики применили к ней особый метод издевательства. Они таскали её из одной тюрьмы в другую: из Перми отправляли этапом в Оханскую тюрьму, из Оханска в Кунгур, из Кунгура снова в Пермь, из Перми в Чердынь и т.д. и т.д. Можно представить себе, как отрадались на физическом и душевном состоянии этого товарища бесконечные мытарства по этапам, по разным тюрьмам, постоянные ожидания новой отправки, сопровождавшейся оскорблениями по её адресу, как еврейки, всяческие беспокойства и постоянная трёпка нервов.

Начальник тюрьмы Гумберт грубо кричал на неё, что он знать и слышать ничего не хочет, чтоб она не задерживала отправки этапной партии, и затем распорядился, чтоб конвойные солдаты вытолкали её на двор пред воротами тюрьмы, где стояла партия пересыльных. Конвойные потащили её из конторы.

Мы закричали, требуя прекратить насилие. Затем схватили камни, валявшиеся на дворе, и стали ими разбивать стёкла в окнах тюремной конторы. [11] Звон разбиваемых стёкол, поднявшийся шум привлекли внимание товарищей, сидевших в "башне", окна которой выходят на тот же дворик. Некоторые из этих товарищей, даже не зная, в чём дело, но видя, что мы бьём стёкла в конторе, также выбили стёкла в окнах своих камер и подняли крик.

Начальник тюрьмы, выхватив браунинг, дал по нас несколько выстрелов через окно конторы. Одним из и этих выстрелов был ранен в левое бедро т. Овчинников. Выбежавшие затем на двор тюремные надзиратели схватили нас и потащили в нашу камеру, избивая по дороге. Мне попало довольно сильно, и особенно несколько ударов, полученных в голову, скверно отразились, повидимому, на всю жизнь на моём здоровьи. Рана т. Овчинникова оказалась к счастью лёгкой, так как пуля, повидимому, попала в железную решотку окна и уже рикошетом попала в Овчинникова. В камере он сам пальцами выдавил пулю из ранки и затем некоторое время ходил на перевязку в тюремную больницу.

В результате этого протеста нас лишили прогулок и свиданий. На бо́льшие репрессии тюремная администрация не пошла, вероятно, не в её интересах было раздувать это дело.

А. Семченко.

[19/І-32]

Ленинград, ул. П. Лаврова, 54, кв. 16. А.В. Семченко. [11об]

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.151.Л.8-11об.

Одиночный корпус (Башня) Пермской губернской тюрьмы. Начало XX века. Из фондов ГАПК
Tags: РКМП, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments