?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Графоманство Previous Previous Next Next
Клевета на социализм недопустима - К.Ч.Ир
Прав не тот, кто первым стрелял, а тот, кто первым попал
uncle_ho
uncle_ho
Булыгин Пётр Фёдорович. Как я был подготовлен и принят в партию. Часть 1
КАК Я БЫЛ ПОДГОТОВЛЕН И ПРИНЯТ В ПАРТИЮ

На Пермскую ж.д. я, вместе со своими однодеревенцами – Булыгиным Сергеем и Гребенщиковым Николаем – был принят в городе Перми в июле 1914 года.

Мотивы, которые заставили отправиться нас с "родных" мест – из деревни Коряково Варансинской волости Царёвококшайского уезда Казанской губернии были следующие:

Закончив низшую ремесленную школу и получив аттестат на звание слесаря-подмастерья, мы на месте не могли применить полученную квалификацию, так как в городе не имелось не только фабрик и заводов, но даже слесарных мастерских.

Стремление вырваться из очень тяжёлых условий жизни и постоянного недоедания, в которых протекала наша жизнь и отсутствие перспектив на лучшую – в будущем из-за мизерных наделов земли. Для меня лично [добавлялось] ещё и стремление избавиться от участи вечного батрака, так как, оставшись после смерти родителей "круглым" сиротой, я жил у опекуна.

Был и ещё один мотив, навеянный чтением единственно доступной для нас тогда литературой Майн Рида, Луи Буссенара, Жуль Верна и другими подобными им книгами приключенческаго характера. [72]

Под впечатлением этих книг у нас был составлен и обсуждён подробно "план" о том, что мы вначале добераемся до Урала, потом, подзаработав денег – едем на Дальний Восток, отсюда на Камчатку. Сдесь поступаем на американский пароход и добираемся до Америки.

А уж там будем действовать по примеру героев прочитанной нами литературы, имена которых каждым из нас были присвоены себе. Так Гребенщиков требовал от нас называть его только "Монтигамо – ястребинный коготь".

Но в первые же дни приезда на ст. Кунгур Пермской ж.д., куда мы все трое были назначены для работы слесарями в депо, развеялись все наши фантастические цели, и мы очутились лицом к лицу с реальной действительностью.

В конторе участка тяги, оформив наш приём на работу на основании отношения из управления дороги, заполнив анкеты и формы, конторщик предложил нам сдать паспорта и "через недельку наведаться", и "разрешил" нам быть свободными и устраиваться с жильём.

Израсходовав за дорогу все до копейки имевшиеся у нас деньги, мы оказались в очень тяжолом положении. Это заставило нас настойчиво просить начальника депо Девашова допустить до работы. В просьбе нам было отказано. [73]

Попытки найти угол для жилья оказались безрезультатны. Неизвестность, будем ли мы допущены до работы, и отсутствие денег для уплаты вперёд вызывали у квартиросдатчиков лиш сочувствие к нам, но в сдаче жилья они отказывали.

Поэтому дни мы бродили по станции и городу, "пиная погоду", а спали на вокзале, забираясь под скамьи. Вскоре мы были замечены жандармом, и он, находя нас спящими, пинками ноги будил нас и выгонял из сдания вокзала.

Так тянулось дней десять-двенадцать.

Ученик слесаря депо Иванов, узнав из разговоров с ним о нашем положении, упросил свою мать разрешить нам поместится в их комнате, которую они сами снимали в доме Тюрина на Красной площади в городе Кунгуре.

Шли дни, недели, а ответа на запрос конторы с нашаго прежняго местожительства о нашей политической благонадёжности всё не было. А без этого по существовавшим в то время правилам на жел.дорогах рабочий не мог допускаться до работы.

Не имея денег и вещей, которые можно продать и купить хлеба, вынуждало нас переживать буквально голодовку.

"Счастьем" для нас оказалось большое крушение поезда недалеко от Кунгура. На это крушение приехало всё большое начальство из Управления дороги, в том числе и нач. тяги Игнатов, который принимал нас в Перми. [74]

Мы решили обратиться к нему, как только он будет выходить из служебного вагона.

Игнатов, узнав нас, спросил: "Ну как, казанцы, работаете?" Мы хором ответили, что "нас до работы не допускают из-за невозвращения якобы наших паспортов".

Ввиду того, что война уже началась, и с жел. дороги было взято значительное количество рабочих в армию, в депо стала ощущаться нехватка рабочей силы. Это, видимо, заставило его говорить о нас с самим начальником дороги, который также приехал на крушение. Сказав, что мы ещё "мальчики" и "только что окончили ремесленную школу", поэтому он считает возможным допустить нас на работу, не ожидая ответа о нашей политической благонадёжности. Нач. дороги с ним согласился.

После их разговора Игнатов сказал нам, что он даст распоряжение нач. депо допустить нас до работы.

Мы сказали, что совершенно не имеем денег и голодаем. Пожав плечами, но подумав, [Игнатов] заявил, что он скажет начальнику депо о выдаче нам аванса.

Сергей, желая отблагодарить, снял фуражку, низко поклонившись, сказал: "Будьте любезны, господни начальник", – и этим вызвал громкий хохот всего начальства. [75]

В этот же день вечером Девашов разрешил нам выходить на работу в понедельник (т.к. была суббота). С большим трудом мы добивались разрешения выдать аванс. Вначале он категорически отказал, но видя, что мы не уходим, и желая избавиться от нас, вынул 3 полтинника и, почти бросив их нам, предложил немедленно уходить из конторы.

Получив по полтиннику, мы буквально бегом побежали до хлебной лавки, купили хлеба и впервые по приезде в Кунгур наелись досыта.

Чтобы хоть немного рассеять сомнения хозяйки о том, что мы не пройдохи и не одманьщики (в чём у нас складывалось убеждение), а честные рабочие, не по своей вине не могущие приложить свои руки к труду, мы решили по гривеннику дать хозяйке.

В понедельник 6 октября 1914 г. мы впервые вышли на работу в депо.

Рабочие по-разному реагировали на наш приход и вслух выражали свои мнения по нашему адресу.

Одни рассматривали нас как конкурентов, другие, как бы в утешение им, говорили, что мы залетели к ним [76] не надолго, до первого призыва в армию, и что из нас будет неплохое пушечное мясо.

Иные, видя наши истощенные лица, покачивали головами, говоря: "И до чего только можно возвести издевательство с приёмом, лишь бы дать понять рабочему, что его ожидает при непослушании начальства".

Пожилые рабочие расспрашивали, откуда мы прибыли, где и кто наши родители, где и кем до этого работали или учились и т. д.

Молодёжь на перебой задавали нам язвительные вопросы и, не дожидаясь, сами же за нас на них отвечали.

"Как мы будем притирать буферную тарелку? Конечно, без шабера и наждачной пыли, сразу на стекло, правду ведь говорю я, ребята?" – спрашивал нас отвечающий.

"До какого побежалого цвета калится свинцовое зубило? По-моему до тёмно-жёлтого", – утверждал другой и добивался нашего подтверждения его ответа.

Пожилые рабочие одёргивали молодёжь, требуя прекратить зубоскальство.

Приближение к месту раздачи работ монтёра Палкина Николая Афанасьевича, пожилого, нижесреднего [77] роста, коренастого, обросшего чёрными волосами и бородой, в очках человека, который в каждой своей фразе желал подтвердить свою набожность, и бригадира Мурашова, которого все звали "Андреянычем", высокаго роста грубого сквернослова, заставило рабочих прекратить разговор по нашему адресу.

В этот же день нам не была дана проба, а было предложено слесарям взять нас к себе в помощники. Но несколько человек рабочих отказались от нас, заявив, что им некогда с ними нянчиться и работать за нас.

Видя, что эти отказы, своеобразный бойкот, искусственен самолюбивых и малоквалифицированных слесарей, боявшихся нажить себе конкурентов, слесаря Володин, Ковалёв Евд. и Девятков, видимо, почувствовав нашу подавленность и обиду, заявили, что возьмут нас по одному к себе и что бойкотирование нас не к лицу рабочим.

"Пора бы уж кончать нам с унизительными традициями", – громко сказал слесарь Володин.

Это как бы отрезвляюще подействовало [78] на рабочих. Монтёр и Андреяныч строго и пристально смотрели на Володина, как будто они его видят впервые.

Получив работу, слесаря разошлись по рабочим местам. Я был взят слесарем Девятковым. Работа была по перетяжке бандажа тендерного ската. Его внимательное ко мне отношение, как и слесарей Ковалёва и Володина к моим товарищам – Сергею и Николаю, воодушевило нас, и мы со всей страстью и энергией взялись за освоение нового для нас производства.

Так началась наша трудовая жизнь в новом для нас мире рабочих.

Выдержав пробу на 81 коп. в день (при существующей зарплате слесарей средней квалификации – 72 коп. в день) и имея хорошую подготовку для слесарной работы, полученную в ремесленной школе, позволило нам быстро освоить все работы по ремонту паровозов и стать самостоятельными слесарями.

Пренебрежение и зависть к нашей высокой зарплате и жалобы на нас нач. депо отдельных рабочих о том, что мы получаем 81 коп. в день, в то время как не знаем даже названия паровозных деталей, вскоре сменились уважением [79] и доверием к нам.

В первые же два-три месяца нами пройдены почти все виды работ по ремонту паровозов. Начав со смены тормозных колодок, подтяжки тормозов, замазки кожухов и проверки конусов в "царской кухне" (в передней топке), мы быстро освоили и работы по ремонту движения, золотников, поршней, сухопарника. Мне пришлось поработать и неплохо освоить ремонт тормоза Вестингауза у бригадира Никифорова и около месяца работать по котельному делу.

Видя, что частая смена ремонтных работ не повышает квалификации, я постарался перейти на ремонт арматуры к бригадиру Крокодилову Николаю и здесь закрепился " на постоянно", быстро освоив в совершенстве все виды арматурных работ.

Стремление овладеть в совершенстве своей специальностью и добиться повышения зарплаты в первое время поглощало всё моё внимание. Поэтому в это время я совершенно не интересовался и не задумывался над условиями жизни других и о своей роли в коллективе рабочих.

Жизнь в деревне без родных, у опекуна на правах батрака, "нахлебника", как часто выражалась жена опекуна, безправного, забитого, переносящего незаслуженно унижения и оскорбления, особенно от жены [80] опекуна, которая ни как не могла удержаться, когда я кушал, не сказав: "Жовлак бы ему в кадык", – и если к этому добавить отсутствие опыта самостоятельной жизни, неимение близких товарищей, могущих помочь мне советом или личным примером встать на "твёрдую почву", порождали во мне некоторое время неопределённость и неудовлетворенность в жизни.

Наша тройка друзей детства, до этого неразлучных, с едиными мыслями, запросами и интересами, став самостоятельно работать, выявила наличие у каждого своих склонностей.

Сергей увлёкся вечеринками и всё свободное время проводил с девушками. Вначале 1915 года был призван в армию и отправлен на фронт (он был на год старше нас).

Николай увлёкся книгами приключенческого характера и натпинкертоновщиной, называя себя "отшельником", как медведь в берлоге, всё время проводил в одиночестве за чтением книг.

Я же, перейдя на хлебы к токарю депо Бызову, занимавшему квартиру в доме машиниста Федотова на станции Кунгур, продолжал искать путей жизни и друзей.

Но все, с которыми я хотел дружить: Шуткин, Пантюхин, Иголкин, Рагозинников и др., вскоре меня разочаровали своими склонностями или к игре в карты, или к выпивкам, к частым вечеринкам, к легкомысленным [81] поступкам. И я старался от этой дружбы избавляться, хотя и было это не всегда легко.

Не найдя себе близких товарищей, я решил самостоятельно искать удовлетворения своих желаний, "искать смысла жизни".

В начале зимы 1914 года я решил смотреть кинокартины и в течение 2-3 месяцев не пропустил ни одной, посещая кинотеатры "Олимп" и "Люкс" почти ежедневно.

Ходить на кино приходилось после 12-ти часовой работы на 10 часовой сеанс со станции в город почти за 4 километра, и я возвращался домой около часа ночи. Картины были преимущественно американские приключенческого характера, и они вскоре мне надоели.

Увлёк меня токарь Мелехин, самоучка, талантливый изобретатель. Узнав, что я умею чертить, он подробно излагал мне свои мысли, давал примерные размеры (главным образом он изобретал моторчики), а я на основе этого составлял чертежи, по которым он изготовлял детали и производил монтаж.

Это увлекло меня, и я буквально ночами просиживал за черчением. Но изготовление и продажа [Мелехиным] изготовленного им движка для моторной лодки за довольно высокую по тому времени цену вызвали во мне к нему неприятное чувство, и я прекратил работы по черчению.

Вспомнив, что, учась в ремесленном, я неплохо рисовал и получал отличные [82] отметки и одобрение преподавателя Мошкова (много и увлекательно рассказывающего нам о его личном знакомстве с Айвазовским), я решил заняться рисованием.

Купив полный набор масленных красок, политру, полотна и всего необходимого для этого, я занялся копированием картин по открыткам. Но написав 3-4 картины, конечно, довольно посредственно, я оставил и это занятие.

На "хлебах" у токаря Бызова мы жили на пару со слесарем Рагозинниковым Мих., тоже бывшем ремесленником из Юговска. Неглубокий, самонадеянный он жил совершенно самостоятельной жизнью.

Решив сдать экзамен на поммашиниста, он усиленно стал готовиться к нему. Читать же он про себя совершенно не мог, и мне приходилось часами слушать его зубрёжку. Память у него была очень плохая, и, несмотря на то, что он перечитывал одно и тоже по 3-5 раз, не мог сносно пересказать прочитанное.

Предложения нам, ремесленникам, сдать экзамены на поммашинистов делались со стороны администрации неоднократно. Но я всегда категорически отказывался.

Однажды, работая на золотниках на пару с Рагозинниковым, приносят и дают мне записку о вызове Рагозинникова [83] и меня на экзамен.

Я сказал об этом Рагозинникову. И когда он убедился, что и меня вызывают, стал просить меня, чтобы я не ходил. Я спросил: "Почему?" Он ответил, что из-за меня и его могут провалить, так как я даже ни разу катехизиса в руках не держал.

Меня "заело" и я решил "назло" пойти.

Экзаменовал ревизор Кузнецов, старый спец, хорошо знавший теорию и практику, но большой грубиян.

Начальник в это время отлучился "выпить стакан кофе".

Вернувшись часа через полтора, он спросил Кузнецова:

– Ну как?

– Неважно, – ответил ревизор.

–Наверно, вот этот, – показывая на меня, сказал Девашов.

– Нет, наоборот, – ответил ревизор.

– Не может быть, – протестующе заговорил начальник. – На днях он был у меня в доме и выявил неплохие качества.

Меня буквально затрясло от злобы.

Мой товарищ решился итти к начальнику на квартиру, и его принял он, тогда как он обычно даже на службе-то мало разговаривал с рабочими. Такого позора я не мог ему простить. [84]

И через несколько дней, рассорившись с Рагозинниковым, я перешёл на квартиру к хозяину этого же дома, машинисту Федотову Андрею, жившему на 2-м этаже.

Рагозинников вскоре был взят в армию. В период керенщины был ярым противником большевиков, ушол добровольцем в "батальон смерти" или этому подобное название с угрозой, что "вернувшись он не оставит в живых большевиков", как он мне писал в единственном от него полученном мной письме. Но видимо, скорее оказался убитым сам вместе со всеми врагами народа.

Экзамен оказалось, что мы оба сдали, и нам выдали права поммашинистов.

Отбыв месячную практику кочегаром и сделав несколько поездок поммашинистом с машинистом Какаровцовым, с ненавистью и издевательски относившемуся к молодёжи вообще и ко мне в частности, я категорически от этой работы отказался.

Видя, что ни уговоры, ни угрозы отправить на фронт на меня не действуют, и подвернувшийся случай необходимости начертить эскиз на разорвавшийся цилиндр паровоза для приложения к акту, который мне предложено было начертить (так как в депо не оказалось человека, который бы начертил этот эскиз) послужило основанием освободить меня от езды на паровозе. [85]

Артемьевна, мать машиниста Федотова, моя новая хозяйка, окружила меня материнским вниманием,создаёт для меня хорошие условия, освободив совершенно от забот по приобретению продуктов питания и т.д.

В этих условиях моё одиночество стало для меня ещё более тягостным. Я буквально не знал, куда мне потратить свободное время и энергию.

***

Шёл 1915 год. Тяготы войны всё больше и больше давали себя чувствовать.

Материальное положение, особенно многосемейных рабочих, становилось чрезвычайно тяжолым.

На жел. дорогах было введено военное положение. Оно проявлялось в репрессиях и расправах. За малейший проступок, за неугодное по адресу начальства слово, рабочему грозило – арест, отправка на фронт и даже военный трибунал.

Несколько человек из мастеровых и паровозников (фамилии не помню) было отправлено на фронт. Это было сделано, не столько за "заслуживающие" этого "поступки", сколько для "острастки непослушных".

Но эти меры вызывали у рабочих не страх, а возмущение и недовольство. [86]

Большевики умело использовали каждый конкретный случай такой "острастки" против тех, кто их применял, против войны, затеянной в интересах царя и капиталистов.

Но особо острое недовольство рабочих вызвал случай, происшедший со старым слесарем депо тов. Девятковым.

Доведенный до отчаяния несправедливыми к нему придирками монтера Палкина и урезками заработков, что обрекало его большую (7 или 8 чел.) семью на голод и бедствия, он в темноте бросил в монтёра гайкой. Гайка еле задела монтёра и не причинила ему физической боли. Но начальству каким-то путём удалось узнать, что это дело рук Девяткова.

Вокруг этого было создано целое дело, и тов. Девяткову грозили тяжолые последствия. Рабочие депо дружно встали на защиту тов. Девяткова.

Протесты против действий администрации проявлялись в самых разнообразных формах. Слесаря задерживали под всяким предлогом выпуск из ремонта паровозов под поезда. При любом разговоре с монтёром резко подчёркивали этот случай как несправедливый и возмутительный со стороны администрации по отношению к тов. Девяткову, и недвусмысленно давалось понять, что он не пройдёт безследно для тех, кто применит расправу с тов. Девятковым.

Рабочие организовали сбор денег в помощь семье тов. Девяткова, в котором приняли участие буквально все рабочие депо. [87]

Большевики использовали случай с тов. Девятковым как политику царизма по закабалению рабочих ради войны, ведущейся в интересах царя и капиталистов.

Столь резкий и дружный отпор рабочих на произвол не могло не почувствовать начальство и в первую очередь сам Палкин. Они решили изменить линию.

Под видом того, что т. Девятков якобы извинился, а Палкин как сильно верующий и мягкосердечный человек решил простить де Девяткова, а поэтому начальник депо Девашов решил ограничиться переводом т. Девяткова в другое депо. Вскоре тов. Девяткова перевели в Котлас или Мураши (точно не помню).

Этот случай при активной помощи большевиков помог рабочим многое уяснить, почувствовать силу своей организованности и свою, хотя и небольшую победу в условиях палачного режима.

На меня этот случай подействовал особенно сильно и вывел меня из состояния покоя, пассивного наблюдения и некоторой замкнутости.

Тов. Девяткова я знал как человека честного, трудолюбивого и исполнительного. Он первый в первые дни моей работы в депо в 1914 г. проявил ко мне большую чуткость, внимательность и помощь в освоении работы по ремонту паровозов. Поэтому я старался проявить особую активность в защите и помощи т. Девяткову.

Мою активность, видимо, не могли не заметить большевики. Они, особенно тов. Коротаев и Бурдуковский, стали проявлять [88] ко мне особое внимание, беседовать со мной о случае с тов. Девятковым и др., приглашать на читки газет.

С этого времени я становлюсь постоянным слушателем громких читок газет, проводимых токарем Воронищевым в обеденные перерывы.

Да и сам я стал покупать газеты в киоске станции и читать их вначале лишь на квартире, а потом и среди слесарей бригады Коркодинова, в которой я работал.

Но всё же я чувствовал себя одиноким.

Тянуло к чтению книг, но библиотеки на станции не было, а в город ходить было далеко.

Зная, что Гребенщиков Коля, как и раньше не расстаётся с книгами, я однажды обратился к нему с вопросом, что он читает. Он ответил, что вновь перечитывает Шерлок-Холмса и Нат-Пинкертона.

Я с возмущением стал его упрекать в несерьёзности и критиковать вредность этих книг для нас рабочих. Он отстаивал свой, доказывая увлекательность и лёгкость чтения этих книг.

После горячего спора, оставаясь каждый при своём мнении, я сказал: "Всё же ты, Коля, принеси мне несколько книжонок, я буквально задыхаюсь от скуки".

Последние мои слова прервал строгальщик тов. Коротаев. Наш спор был около его станка, и он, оказывается, очень внимательно слушал нас.

Обращаясь ко мне, он сказал: "Разве так поступают? Убеждён в одно и совершенно [89] правельно доказывал свою правоту, а на деле уступил своему противнику".

Я ответил, что ни где ни чего лутшего не могу достать, чтобы почитать.

Тогда т. Коротаев предложил мне после работы пойти к нему в деревню Беркутово, где он жил в доме отца, и он даст мне любую книгу, какую я пожелаю. Я охотно согласился.

После работы, не заходя к себе на квартиру, я пошол вместе с т. Коротаевым.

В доме у него я встретил целый коллектив молодёжи. Все они были рабочие депо. Ребята, хорошо знавшие меня по работе, очень тепло встретили меня, рассказали, как проводят время и просили чаще их посещать.

Оказалось, что Федя Мальцев, Алёша Привалов, Проня Гилёв, снимая в доме Коротаева комнату, живут единым коллективом, поровну вносят деньги хозяйке на продукты, которая готовит им пищу в "общем котле". Все они имели и умели играть на том или ином струнном инструменте. Сам тов. Коротаев имел, кроме гитары и балалайки, ещё и цитру.

В часы досуга они вместе с посещаюшими их коллектив рабочими – Распутиным Васей, Петровым П. составляли целый струнный оркестр и неплохо исполняли различные вещи.

Из разговоров с ними я узнал, что они ежемесячно вносят пай на выписку газет, журналов и книг, коллективно обсуждают [90] и намечают, что им выписать.

Выписку книг они больше всего производили через издательство Битнер, издавашего в то время журнал "Вестник знания"и газету "Неделя". В результате у них составилась, вместе с ранее имевшейся литературой у т. Коротаева, довольно богатая библиотека. В ней имелись книги многих классиков русской литературы и видных писателей: Льва и Алексея Толстова, Горького, Гоголя, Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Никитина, Белинского и многих других.

Внимательность и простота в отношениях ко мне Коротаева и его товарищей, богатство литературы и музыкальных инструментов произвели на меня очень хорошее впечатление. Забыв про еду и грязный костюм, в котором я находился, я засиделся до поздней ночи. Мне и не хотелось уходить. Я даже чего-то опасался, что может больше этого не повторится.

С этого дня я стал повседневным посетителем дома Коротаева.

Имея свою балалайку и умея на ней немного играть, я стал одним из участников их домашнего оркестра, в который на таких же правах, как и я, входили многие молодые рабочие депо: Распутин, В. Петров, В. Осипов.

Вскоре на базе этого коллектива был организован большой любительский оркестр с участием до 30 человек под управлением сначала токаря Скарадина (мандолиниста), а позднее слесаря Барановского при железнодорожной школе.

На таких же условиях при школе была организована из любителей драматическая труппа под руководством поммашиниста Скалевого и его жены (бывших до войны артистами по профессии), [91] которая устраивала спектакли, а струнный оркестр устраивал концерты и обслуживал танцующую публику.

Позднее я узнал, как умело использовали большевики эти организации по вовлечению в них наиболее активных рабочих, особенно молодых, для пропаганды своих взглядов и по вовлечению их в активную политическую жизнь.

В коллективе дома Коротаева я вошол и в число пайщиков по выписке литературы и подписался на журнал "Вестник знания" с газетой "Неделя".

Однажды при получении очередной связки книг от издательства "Битнер" в числе книг оказался популярный учебник русского языка для самообразования. Он особенно заинтересовал нас всех, и мы, не откладывая в долгий ящик, тут не решили изучать его коллективно.

Прочитали вслух раздел о том, как писать рифмой. Было описано вначале прозой, как речка, вытекая из леса, течёт по полям и лугам и скрывается за горой. Следом за этим эта же картина была описана рифмой.

Это нам показалось так просто и так убедило нас в возможности писать рифмой, что мы тут же решили в порядке домашнего задания попробовать каждому что-либо написать и завтра же представить на коллективный разбор.

В этот вечер я вернулся домой особенно поздно.

Комната, которую я занимал в доме машиниста [92] Федотова, была настолько мала, что в ней едва умещались кровать, столик и стул.

Моя хозяйка Артемьевна, заботившаяся обо мне, как родная мать, всегда оставляла на столе для меня ужин. Уставший от тяжёлой 12 часовой работы в депо, от ходьбы за 2½ км. в деревню Беркутово и от занятий по самообразованию у Коротаева, хотя эти занятия и прерывались игрой на музыкальных инструментах и пением песен, я даже не всегда зажигал огонь, а скушав в темноте ужин, сваливался в постель и засыпал крепким сном.

Больших трудов стоило Артемьевне будить меня по утрам на работы. Многие минуты она стояла около меня, не переставая твердить: "Пётр, вставай! Пётр, вставай!…" – а часто применять и обрызгивание холодной водой и не уходить от меня до тех пор, пока я не встану и не оденусь. Это заставляло делать потому, что я иногда "подводил" её, вернее, самого себя – отвечу, что "я встаю, Артемьевна", а как только она уходила, я снова засыпал.

Сегодня же, несмотря на поздний час, я зажог лампу, покушал и хотел было ложиться в постель, но вспомнил о домашнем задании, задержался.

В голове вертелась мысль о несерьёзности затеянного, и что это лишь мимолетное впечатление от прочитанного.

В самом деле, чего я могу серьёзного написать, [93] когда я:

Сижу один в своей каюте,
Мечта далёко так бежит.

Она проходит через горы,
Моря, дремучие леса,
Сулит роскошные палаты
И большие города.

Но это зря, всё это пусто,
К чему всё это для меня,
Когда я бедный и безродный
Недоучка-сирота.

Не доверяя самому себе, я в уме несколько раз повторил эту рифму. Мысли в голове разделились на два лагеря: одни твердили, что это безсодержательно, другие уверяли, что в этом есть всё же рифма.

После некоторой внутренней борьбы я взял карандаш и, записав стихийно сложившуюся в голове рифму – лёг спать. Но уснуть ещё долго не мог.

Придя на работу, я рассказал о результатах вчерашних занятий т. Коротаеву и другим, декламируя при этом свою рифму. Все сошлись на том, что на первое время неважно, что содержание пустое, но признаки рифмы здесь есть, и это считали для начала главным.

С этого дня было решено обязательно являться на занятия с написанным в рифму хотя бы одним четырёхстишием. Особенно аккуратными в выполнении этого решения был сам Коротаев, я и Вася Осипов.

Собираясь вместе, мы устраивали своеобразные [94] соревнования на быстроту подбора рифмы, не сходя с места.

В следующая пачке выписанных книг, мы получили в числе других и учебник для самообразования по языку "Эксперанто". Решили заняться его изучением. Это отвлекло нас от занятий по русскому языку.

Но если я своё знакомство с тов. Коротаевым и его друзьями и своё времяпрепровождение с ними принимал за "чистую монету", не имея никаких других целей, то с их стороны я представлял совершенно иное значение. Я лишь позднее понял, как осторожно и даже малозаметно для меня они всесторонне изучали и подготовляли меня к более высоким политическим целям.

Булыгин Пётр Фёдорович

Часть 2

Tags: , ,

2 comments or Leave a comment
Comments
lj_frank_bot From: lj_frank_bot Date: September 11th, 2019 08:15 am (UTC) (Link)
Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: История, Литература.
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.
From: noldo_ecthelion Date: September 12th, 2019 05:06 pm (UTC) (Link)
Прямо мастер -класс агитации и пропаганды! Спасибо за интересный материал!
2 comments or Leave a comment