Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

И. Коганицкий. В ЧЁРНЫЕ ДНИ В СИБИРИ

В ЧЁРНЫЕ ДНИ В СИБИРИ

Памяти друга и товарища кр-ца, павшего смертью героя для победы пролетариата – матроса Павла Хохрякова посвящаю эти воспоминания.

Чёрные тучи жесточайшей реакции, давившие со всех сторон восставший пролетариат, вихрем героической борьбы, невиданной пролетарской мощи, разогнаны.

Чёрная полоса теперь в прошлом, рабочий класс революционной России завершил свою победу над всеми врагами, ценой тяжёлых потерь многих своих лучших сынов, и вырвал себе передышку.

Теперь настаёт время вспомнить и рассказать об этой беспримерной борьбе на множестве фронтов, чтобы знали все, как умеет сражаться восставший пролетариат, отстаивая свою свободу. Об одном небольшом участке фронта, на котором и я лично принимал посильное участие, я хочу поделиться своими воспоминаниями.

В 1918 году после внезапного захвата чехо-словаками городов по линии Сибирской железной дороги и невозможности – за малочисленностью бойцов – держаться Зап. Сиб. Совет из Омска на пароходах эвакуировался через Тобольск. По его распоряжению Тобольский Совет эвакуировался вместе с ним по р.р. Тоболу, Туре и Тавде до с. […]тунка, а оттуда по жел. дор. до Екатеринбурга. В Екатеринбурге [ввиду] быстрого передвижения противника было настроение, что его [придётся] так же скоро оставить, перенеся главную оборону на Пермь. [Ввиду этого] областком партии решил меня и жену оставить в Екатеринбурге [вести] подпольную работу. Нам была найдена квартира в фабричном [районе, мы] должны были принять кой-какие связи. Однако положение несколько изменилось, и членам исполкома Тобольского Совета во главе с П. Хохряковым предложено было с отрядом направиться на [фронтовые линии] прикрытия Тюмени.

Популярность тов. Хохрякова в Екатеринбурге была [огромной, он] пользовался большой любовью екатеринбургских рабочих. [Его призыв к] екатеринбуржцам нашёл горячий отклик, и буквально целые [заводы] [2] желали последовать за ним. Тов. Хохряков начал организовывать отряд, а члены Тоб.исполкома с небольшим количеством партизан отправились в Тюмень, где присоединились к отряду тов. Кангелари, который прорвался через неприятельский фронт из занятого уже Омска с 30-40 тов. коммунистами, и на захваченном маленьком пароходике "Александр" прибыл в Тюмень. Соединившись, наш отряд выступил как передовой на пароходах по р. Туре по направлению к Тобольску. Пароходы были забронированы тюками с хлопком, двойными бортами с песком между стенками.

Во главе нашего отряда находились т.т. Кангелари, Хохряков (который должен был присоединиться к нам), пишущий эти строки, Дислор, Пейсель, Васильев, Дуцман.

Наша задача была – служить заграждением Тюмени и в то же время продвигаться на Тобольск. Тюмень в то время продолжала держаться, хотя её уже окружили с трёх сторон. Связь между нашим оперирующим отрядом и Тюменью поддерживалась рейсировавшим небольшим катерком.

Продвигаясь с большой осторожностью вперёд и ведя тщательную разведку, как берега, так и реки, мы, наконец, вошли в соприкосновение с противником. Большое содействие нам в этом оказывали крестьяне прибрежных селений, дававшие нам сведения о нахождении противника и охотно ссужавшие нас продуктами. Узнав о месторасположении и количественном составе противника, мы передали эти сведения в Тюмень, откуда получили приказание не продвигаться, а ждать подкрепления, удерживая занятые позиции. Через несколько дней отряд тов. Хохрякова прибыл, и мы, предприняв ряд удачных разведок, подготовлялись к наступательным действиям.

Так, постепенно продвигаясь, мы дошли до села Покровского (родины знаменитого Распутина). Заняв Покровское и выставив караул, наш штаб обосновался в самом удобном стратегически доме Распутина. Семья Распутина была весьма любопытной по своему разнообразию. Дом – полная [2об] чаша, лучшее здание в селе, двух"этажное, комнаты обставлены в мещанско-городском вкусе, с мягкой мебелью, со множеством кроватей и даже какой-то замысловатой машиной и роялем. Жена бывшего царского фаворита – тихая, забитая деревенская женщина, всё просила нас не ставить на крышу пулемёта, но всё-таки на вышке стоял пост с ручным пулемётом. Сын его, простой деревенский парень, с виду довольно ограниченный, а дочки, так те уж "благородные", воспитанницы, кажется, Смольного. Держались они напыщенно и особняком.

Наши хлопцы после одной экскурсии в какой-то ящик на вышке, заваленный хламом, извлекли оттуда солидную пачку телеграмм от бывшей царской семьи по адресу "село Покровское, Григорию Новых" – такая была дана Распутину фамилия, – очевидно, старая была не весьма приятна для тонкого слуха "высоких особ". Жаль только, что в последующих боевых передвижениях эти телеграммы, очевидно, затерялись и, кажется, не попали в печать. А в них было кое-что интересное для характеристики отношений бывшей "величества" к пьянице и шарлатану Распутину. Начинались они большей частью словами: "папочка", "милый" и т.д. "целую тебя, Александра".

Пробыв несколько дней в незваных гостях у Распутина, взяв у них для нужд отряда лошадь с телегой и велосипед, мы получили сведения, что противник начал решительные действия. Мы отошли от Покровского за 2-3 версты, чтоб во время боя не повредить мирному крестьянскому населению, а за селом решили принять бой.

Противник принял наш манёвр как бегство и, заняв, Покровское, повёл на нас энергичное наступление. Бой разгорался одновременно на берегу и на реке. Наша цепь левым флангом начала обходное движение села, а пароход "Ермак", на котором было на корме орудие, начал манёвры по Туре, стараясь маневрировать с таким расчётом, чтоб можно было обстреливать и берег, и реку. Удачными манёврами и попаданием наше орудие подбило шкуну белых "Марию", на которой у них было орудие. Наш снаряд пробил бок и порвал рулевую цепь, убив и ранив несколько человек из их команды. Среди них началась паника, руль не слушался штурмана, шкуна кружилась по воде, пока её не взял на буксир другой белый пароход. [3] Был момент, когда мы могли нагнать и захватить её, но момент был упущен, и шкуна, буксируя пароходом, стала уходить. Их пехота в это время начала поливать пулемётным огнем нашу наступающую цепь, как раз с крыши распутинского дома.

В этом бою мы потеряли преданного и мужественного товарища Прокопова, екатеринбургского рабочего, командира одной из рот. Смертельно раненый в грудь на-вылет он, лёжа на земле, истекающий кровью, давал приказания выровнять цепь, так как пулемёт начал наносить поражение бойцам. Были ранены ещё два товарища стрелка. Тов. Прокопов и ещё один из раненых по привозе их в Тюмень вскоре же скончались.

Противник, увидя, что терпит поражение, начал поспешно отступать и от Покровского – наши предприняли преследование. Белые, настроенные панически, так поспешно отступали, что даже не удосужились захватить свои секреты, и разведывательный пароход "Отважный" под командой товарища Я. Анисимова вечером в тумане настиг двух белых и взял их в плен при курьёзных обстоятельствах. Не различив в тумане названия парохода, видя, что они уходят, и что это последний, белые стали с берега кричать, чтоб их взяли на пароход. Тов. Анисимов отдал распоряжение пристать к берегу. На вопрос белых: "Свои?" Им ответили: "Да", – и бросили трап. Они быстро взбежали, и их в ту же минуту, окружив, обезоружили. Трудно передать их испуг, озлобление и досаду, что они так глупо попались, придя сами в руки. Один из них оказался мичманом Плотневым, другой юнкер, фамилию не помню.

Телеграфные провода с Тобольском мы не прерывали, и до описанного выше боя мне удалось получить (как ведавшему связью) телеграмму от начальника передового отряда – части войск полковника Казангарди – поручика Иванова, в которой нам предлагалось сдать село и сложить оружие. В противном случае мои родные, семья т.т. Немцева и Лобкова (находившиеся в то время в Тобольске) будут взяты заложниками и расстреляны. Эта телеграмма была [3об] отправлена в Тюмень, откуда последовал ответ, что за каждого из расстрелянных членов упомянутых семей будет расстреляно по 10 человек крупнейшей буржуазии. Это, как потом оказалось, возымело отрезвляющее действие и осталось только, одной лишь угрозой. Наш отряд, постепенно продвигаясь, занял самое крупное село Иевлево и уже подходил к самому укреплённому их пункту – с. Бачилино, готовясь атаковать его обходным движением с суши и во фланг с реки.

Но один из отрядов, державших с нами связь на суше с правого фланга, под начальством тов. Заславского, потерпел крупное поражение и отступил. В связи с этими и другими не удачами, положение под Тюменью пошатнулось, и нам был дан приказ спешно отходить к Тюмени, что мы выполнили, не будучи тревожимы противником.

В описываемое время нашего преследования белых, к нам вышел из лесов красный отряд, состоявший из добровольцев мадьяр, который вынужден был отходить лесами на Тюмень, т.к. со стороны Омска всё уже было занято чехо-словаками. Этот отряд численностью около 600 человек с невероятными трудностями прошёл огромное расстояние, по пути разгоняя мелкие отряды белых. Проходя через город Тару, занятый уже белыми, красный отряд поставил условие свободного прохода, в противном случае угрожал обстрелять город, белые испугались и пропустили, не оказывая сопротивления. Идя наугад, не зная точно, где свои, отряд наткнулся на нашу разведку, с которой у него чуть не произошло столкновение, но, к счастию, дело быстро раз"яснилось.

Измученные, оборванные, голодные, без обоза и продовольствия они шли по вражеской местности, храня только патроны и винтовки на случай боя. По их словам те, которые, изнемогая от голода и усталости, падали, – убивали сами себя, чтоб не попасть в руки чехо-словаков. Мы вызвали из Тюмени пароход, накормили их, и, отдав должное революционному мужеству бойцов, отправили их в Тюмень. [4]

При отступлении нашему отряду было дано задание быть прикрывающим и уйти по Туре последним. Когда последние красные части оставили Тюмень, наш отряд забрал все бывшие на-лицо пароходы и отправил их по Туре в Туринск, а чтоб белые не мешали нам своим преследованием, навстречу им вниз по Туре были пущены в разобранном виде десяток плотов, которые преградили им на некоторое время дорогу. Продвижение нашей эскадры – более чем сорок разной величины пароходов с интервалом 100 сажен один от другого, представляло небывалую картину на водах реки Туры со времён Ермака.

Зрелище было столь необычно для этих тихих мест, что крестьяне прибрежных селений долго простаивал и, провожая вслед, пораженные этим необычайным исходом.

Прибыв в Туринск и разгрузив нашу флотилию, мы отдали приказ, чтобы из машин всех судов были вынуты золотники верхнего и нижнего давления, чем мы надеялись локализировать в это лето движение белых по рекам Сибири. Но, как потом мы узнали, они с этой задачей через некоторое время справились, и часть пароходов всё-таки рейсировала.

Оставив охрану из желавших, по 3-5 человек на каждом судне для того, чтобы не расхищали имущество, мы стали грузиться в поездной состав. В Туринске к нам прибыл эшелон с отрядом тов. Семирекова. Когда наш отряд уже был в вагонах, наша разведка донесла, что один из отрядов противника ведёт наступление в обход Туринску, расчитывая обойти город вёрст 6-7 впереди и тем самым отрезать нам жел. дорожный путь к отступлению. Наш отряд в спешном порядке выступил против неприятеля и для прикрытия жел-дор. линии, где у ближайшей деревушки завязался горячий бой. Задержать неприятеля отряду необходимо было до наступления темноты, под прикрытием которой нужно было в безопасности провести наши эшелоны. Мне было поручено наблюдать за окончательной погрузкой и отправкой и отправиться со своим эшелоном последним, [4об] забрав с собой телеграфные аппараты и уничтожив связь. Отряд Семирекова с наступлением сумерек был продвинут к следующей остановке. Я со своим эшелоном, как было условлено, должен был остановиться между 6-7 верстами от Туринска.

Выполнив распоряжение по погрузке и забрав последние телеграфные аппараты, я отдал распоряжение продвинуться к условленному месту, но тут я обнаружил, что кондукторская бригада, которая должна была сопровождать поезд, сбежала, и на тормоза пришлось уже поставить неопытных людей. Все это впереди не предвещало ничего хорошего, и положение становилось всё более критическим. Поставив часовых к машинисту, я дал распоряжение пойти впереди маневровому паровозу и остановиться после 6 версты с сигнальным огнём, наш же паровоз дол жен был пойти без огней. Поезд двинулся, но как только он вышел за стрелку, начал бешено мчаться и проскочил назначенное для остановки место, а на 8 или 9 версте, на мостике через речушку с болотом был без огней поставлен передний паровоз, и наш поезд с разбегу налетел на него, и на самом мостике произошло крушение.

От столкновения были повреждены оба паровоза и два или три вагона. Положение было ужасное: там войска вели бой с наседавшим противником и отбросили его на 6-8 верст, чтобы спешно сесть в вагоны и избегнуть окружениям, а здесь у нас крушение, темнота, хаос, стоны раненых и ни зги не видно. Как только прекратилась бешеная тряска вагонов, я бросился к машинисту, а его и след простыл – он выскочил из паровоза и бежал в лес, часовые же на паровозе были оглушены толчком и не успели ничего сообразить. Они едва успели выскочить целыми из паровоза и оказались по пояс в болоте. Это предательство стоило нам 7 человек убитыми и 11 ранеными.

Все эти убитые и раненые были из числа только что поступивших к нам отряд добровольцами рабочих пароходных команд, не [5] захотевших остаться у белых. Высвободив раненых с неимоверными усилиями и наведя кое-какой порядок, мы с большим трудом установили связь по фонопору с впереди лежащей станцией. Дав знать о нашем несчастии, мы просили в спешном порядке выслать нам вспомогательный поезд.

Наконец, мы получили извещение, что поезд нам на помощь выслан, и мы стали его дожидаться. Появилась некоторая уверенность, что нам удастся выйти быстро из создавшегося критического положения.

Ждём час, два – нет; тревога растёт, сидим в болота. К рассвету подошли бывшие в бою товарищи, усталые, измученные. Запрашиваем снова – оказывается, вспомогательному поезду также устроили крушение, разобрав путь. Когда рабочие начали исправлять путь, начался обстрел из леса, и рабочим пришлось отбивать нападение невидимого врага. Положение наше с каждым часом становилось всё хуже. Ждали ещё много томительных часов под постоянной угрозой врага, находившегося в нескольких верстах. Очевидно, противник понёс очень большие потери, если не воспользовался нашим безвыходным положением: здесь он мог уничтожить весь отряд, настолько все были потрясены и измучены, что большая часть отряда просто свалилась без сил.

Только немного придя себя, поставили сторожевую цепь и начали сооружать мосты через болото для перегрузки орудий. Наконец, после полудня пришёл вспомогательный поезд, и мы по-колено в болоте начали перегружать артиллерию, лошадей, оружие, снаряжение, продукты и. т.п. К вечеру всё было готово, потребовались прямо нечеловеческие усилия, но пролетарский героизм всё преодолел. Противник за весь день не проявил признаков жизни и дал нам перегрузиться. Перед уходом мы подожгли застрявший на мосту покинутый нами состав, чтоб отрезать противнику возможность преследования, и продвинулись до [5об] следущей станции – завода Алапаевск.

Не помню точно сейчас – в Ирбите или в Алапаевске произошёл такой случай: когда мы подошли к городу, эвакуация его уже заканчивалась, остались только большие склады обуви и других товаров. Окончанием эвакуации руководил тов. Ершов, екатеринбургский работник. Спустя несколько часов после нашего прихода, в городе начался погром складов. Ершов, которому дали знать, примчался, как буря, к месту грабежа и несколькими выстрелами разогнал грабителей, но на беду в толпе находились люди из наших отрядов, которые пытались уговорами остановить погром. Не чувствуя за собой вины, они не бежали от выстрелов, и т. Ершов, видя, что они не расходятся, в упор двумя выстрелами одного смертельно ранил, другого уложил на месте.

Наш отряд заволновался, послано было несколько человек, которые арестовали Ершова и провели в отряд. С громадными усилиями удалось удержать толпу отрядников от самосуда, особенно неистовствовали мадьяры. Отряд вышел из повиновения и, окружив плотным кольцом штабной вагон, где находился под стражей Ершов, стал требовать его выдачи, чтоб растерзать.

Что мы пережили в этот день, трудно представить: раз"ярённая вооружённая толпа собралась у вагона с рёвом и скрежетом зубовным, теснила часовых, охранявших Ершова, так что часовые просили их снять с поста, боясь, что и их растерзают вместе с Ершовым. Мадьяры взбирались на крышу вагона, хищными глазами заглядывали в окно, ломились в дверь. Только к вечеру т. Хохрякову удалось подействовать на своих екатеринбуржцев, и они начали уговаривать толпу, что нужно назначить суд, и что они настаивают на этом, несмотря на то, что убитые товарищи как раз из их отряда и уважаемые ими товарищи.

Вечером выбрали представителей от всех отрядов, и начался суд, который длился всю ночь. Нужно сказать, что он представлял жуткую картину: он [6] происходил в присутствии всего сводного отряда – больше тысячи человек, ночью в лесу, при свете факелов. Ночную картину то и дело прерывает дикий вой раз"ярённой тысячной толпы: "Смерть ему!" Смертельно раненый товарищ жил ещё до вечера, узнав о суде, он позвал к себе судей и заявил, что стрелявший был прав, что в такой момент необходимо действовать так, как действовал т. Ершов, и что он просит оправдать его. Это подействовало даже на горячие головы мадьяр, и жизнь т. Ершова была спасена, – удалось отвратить ещё одну ненужную жертву. На рассвете был вынесен оправдательный приговор, и т. Ершов ушёл обратно в город к своей работе. Впоследствии, как я слышал, этот товарищ погиб где-то в бою, хотя за верность слуха не ручаюсь. (*по другим мемуаром его таки тогда и расстреляли)

После всех этих событий здоровье моё крайне расшаталось, и я с женой, тоже заболевшей, были откомандированы в г. Пермь в распоряжение Областного Комитета партии. Перед самым моим от"ездом в наш отряд влился другой отряд, в котором находились Г. Усиевич и З. Лобков. Уже в Перми мы узнали о трагическом конце т. Усиевича. Он пошёл с небольшим отрядом в разведку. Натолкнувшись на неприятеля, наша разведка была разбита; вместе с тем погиб и т. Усиевич. З. Лобков погиб позднее, в 1919 году, расстрелянный колчаковцами.

В Перми пробыли около двух недель; здесь я сотрудничал в "Уральском Рабочем", редакция и типография которого стояла на путях в вагонах. Получив назначение на партработу в г. Глазов Вятской губ., мы уехали туда. Вскоре по приезде мы получили известие о смерти т. П. Хохрякова, павшего в бою у станции Крутиха. Раненый смертельно в грудь, он умер на руках бойцов и товарищей, екатеринбургских рабочих, со словами: "Я умираю за революцию, держитесь, товарищи".

Так же мужественно, как и жил, погиб на своём посту преданный революции боец-пролетарий, до последнего своего вздоха помнивший [долг] революции и веривший в её победу. В Глазове настала новая страда, [6об] приходилось вести работу в кольце контр-революционных кулацких восстаний, но об этом периоде когда нибудь в другой раз.

И. Коганицкий [7]

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.140.Л.2-7.

ХОХРЯКОВ Павел – матрос родом из Вятской губ. Это был стальной воли человек, революционер с головы до пят. Вне революционной работы для него ничего не существовало. Неумолимый к врагу он готов был с товарищем поделиться последним, что у него было. Всегда ровный в обстановке кабинетной работы (а такую он выполнял, будучи председателем Исполкома Тобольского Совета, и выполнял с большой выдержкой и вдумчивостью, хотя едва-едва мог подписывать свою фамилию) и в боевой схватке, с твёрдым, спокойным голосом, со стальным взглядом своих серых глаз.

Я только два раза во время совместной работы видел его не как всегда ровным. В первый раз, когда в бытность его председателем Тобольского совета ему пришлось вести разговор с буржуазией, обложенной контрибуцией, и когда к нему привели одного особенно богатого и особенно злостно упорствующего рыбопромышленника Туркова. Он не хотел платить причитающееся с него и оскорбительно относился к совету. Тов. Хохряков так посмотрел на него, столько ненависти светилось в стальном взгляде, что с храбрившегося буржуа сразу слетел весь апломб, и он буквально с"ёжился под огнём его глаз… Второй раз это было, когда в бою под гор. Туринском нашему поезду было устроено крушение, и наш отряд после боевой ночи сидел в болоте, не имея возможности двинуться дальше. Охватив всю безвыходность положения, этот железный человек схватился за свой браунинг и заскрипел зубами, лицо задёргалось нервной судорогой и только. Через минуту он буквально кипел весь уже энергией, отдавая распоряжения и возбуждая других для деятельности, пока не свалился, как пласт, и не заснул от переутомления.

Активный участник выступления в Кронштадте против Керенского, активный работник и организатор кр.гвардии в Екатеринбурге, любимец екатеринбургских рабочих. Когда звучал его призыв на фронт, то за "товарищем Павлом" снимались буквально почти целые заводы. На фронте всегда бодрый, всегда впереди в самых опасных местах с готовыми за ним в огонь и воду бойцами. Но не судьба была этому стойкому борцу дожить до победы над врагами, во имя чего он и положил столько сил и энергии. В бою под станцией Крутиха, находясь в цепи и отражая наседавшего противника, он был смертельно ранен в грудь из пулемёта с неприятельской дрезины. [75]

Он скончался на руках беззаветно любивших его бойцов его отряда, и последние слова его были: "Я умираю за революцию. Держитесь, товарищи". И товарищи исполнили его предсмертный завет, он довершили дело, за которое он боролся до конца – они победили.

Память о герое-борце за пролетарскую революцию живёт и будет жить долго-долго в сердцах знавших его, с этих страниц памятника будет будить энергию и указывать путь будущим поколениям. Тело его с воинскими почестями похоронено в Перми в одном из скверов.

Тов. Хохряков погиб в августе 1918 г.

И. Коганицкий.

Отд. ЦКРКП по изуч.истор.окт.револ. и РКП(б)

ПАМЯТНИК БОРЦАМ ПРОЛЕТАР. РЕВОЛЮЦ., ПОГИБШИМ в 1917-21 г.г. стр. 637. [76]

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.140.Л.75-76.

Кончен пир богачей!
Tags: гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments