Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

Григорий Герасимович Ветлугин. АЛАПАЕВСК В 1905 ГОДУ.

АЛАПАЕВСК В 1905 ГОДУ.

В течении всего 1905 года по Уралу прокатился ряд революционных вспышек, вылившихся в форму забастовок, иногда стихийных, иногда полуорганизованных. В числе этих забастовок не последнее место как по количеству участников, так и по своей продолжительности занимает Алапаевская "забастовка", относительно которой "ПРОЛЕТАРИЙ" в корреспонденции "с Урала" писал следующее: "Из Мартовских забастовок наиболее видной по своей сознательности является – Алапаевская". ("ПРОЛЕТАРИЙ" №… от 1905 года). Постараюсь сообщить об этих событиях, в которых я принимал самое близкое участие, всё существенное, что до сих пор ещё сохранил в памяти.

1. "ГАНЯ" КАБАКОВ.

Алапаевская вспышка 905 года неразрывно связана с именем крестьянина деревни Алапаихи Гаврила Ивановича КАБАКОВА, ему в первую очередь должно быть уделено внимание при воспоминаниях о событиях этого года.

Осень и зиму 1904 и 1905 года я служил конторщиком у приёмщика руды А.А. КУШКИНА. Гавриле Иванович возил руду. Здесь и состоялось наше первое знакомство. К этому времени Г.И. имел уже солидный революционный стаж – участие в "бунте" 902 года, арест, суд и тюрьму по этому делу – и очень меня интересовал. У меня, в то время 20-ти летняго юноши, кроме стихийного недовольства "существующим строем" и безотчётного желания стать революционером, за душой ничего не было. После нашего первого знакомства в конторке приемщика руды я часто стал бывать у "Гани" в деревне и с этого времени началась наша постоянная связь с ним.

Кроме меня там-же бывали Н.И. СТАРЦЕВ и В.КОЛМОГОРОВ – родственники "Гани"; из местных – И.Г. ГЛУХОВ, ЗАЛЕСОВ и КРЫЛОВ, а также брат Гавр. Ив. Модест, между прочим, довольно неодобрительно относившийся к настроениям своего брата. "Ганя" из конспирации обычно старался, чтобы несколько человек из деревенцев одновременно у него не собиралось. Нас, Алапаевцев, принимать было можно – молодёжь, гости, родственники.

Вечера проводили оживлённо. Пели революционные песни, разговаривали на злободневные темы, слушали выступления "Гани". Он не был оратором, в обычном значении этого слова. [16] На одну определённую тему ему не под силу было связать и двух фраз. Но это был замечательный популизатор и пропагандист. Человек в то время с живым умом, находчивый на слова, в совершенстве владевший техникой и солью деревенского остроумия, он брал любую отвлечённую идею и воплощал её в хозяйственно-бытовые деревенские и заводские образы, понятные и до осязаемости ясные каждому, даже неграмотному. Говорил он отрывисто, резко. Голос был также резок, но с полной силой прорывался не часто и только тогда, когда он вынимал изо рта свою коротенькую трубку.

Всех, начиная с домашних, он звал "полуименем", в частности меня в глаза и за глаза звал "Гришкой". Некоторых из мужиков звал не их собственными , а его "любимыми" именами – "Захарко", "Офонька" и т.п., являвшимися своего рода кличками, объединявшими группу людей с определёнными характерами, настроениями и другими признаками. Это были, конечно, полупрезрительные клички, сущность которых выяснялась только тогда, когда "Ганя" произносил их соответствующим, ему одному свойственным манером.

Кто он был в то время политически – это не знал и он сам, а тем более я, ещё совершенно незнакомый ни с программами партий, ни с основами тогдашних идейных разногласий. Только значительно позднее в тюрьме для меня стали ясны ярко народнические настроения "Гани", да и сам он в тюрьме же об"явил себя ЭС-ЭР"ом, после того как побывал в Екатеринбургской тюрьме, поговорил там с партийными Эсерами и прочитал книжку, кажется, Баха, название которой в памяти у меня не сохранилось. Одно было несомненно уже и в то время, что это "бунтарь" с большим темпермантом. Кажется,что я первый назвал его Пугачёвым и эта кличка плотно пристала к нему и, кажется, вошла в литературу.

2. ПЕРВЫЕ ШАГИ.

Так или приблизительно так тянулось время в течении полутора-двух месяцев. Время от времени собирались, разговаривали, пели. В промежутках я оживлённо подыскивал новых "сознательных", как тогда звали, из молодежи и из взрослых рабочих, настроение которых в той или иной степени соответствовало моим. Но одни разговоры не удовлетворяли. Нужно было что-то делать. Почти одновременно были начаты два предприятия: печатание прокламаций и организация забастовки. Нужно заранее оговориться, что и то, и другое было начато крайне "несолидно", почти с детской наивностью и неумелостью. Но лучше делать мы ещё не могли, а кроме нас никого не было. [17]

Вопрос с печатанием прокламаций разрешился просто: прочитав в какой то газете об"явление о возможности выписать по почте "домашнюю типографию", я выписал её и через несколько недель получил нечто вроде большого штемпеля, сантиметров в 8 ширины и сантиметров 6 высотой, на котором вместо обычного резинового штампа, наклеенного на дерево, было 6 параллельных жестяных жолобков, в которые вставлялись резиновые буквы из приложенной к штемпелю азбуки-кассы букв в 120-150. Был ещё маленький пинцет-щипчики для вставливания и вытаскивания букв. Такова оказалось моя "домашняя типография".

Работать на ней было страшно трудно и, главное, медленно. Буквы с большим трудом втискивались в желобки, больших усилий стоило их поставить правильно, без перекоса. Затем, набрав 6 строчек и отпечатав нужное количество оттисков, буквы приходилось вытаскивать, расставлять на прежние места в кассу и после этого набирать новые строки. Работа была по-истине "египетская" и над единственной прокламацией, составленной мною, я возился несколько дней, но так и не успел закончить. Но об этом ниже.

С организацией забастовки дело шло не более успешно. Кажется, что и сами мы не были особенно уверены в успехе нашей работы, т.к. сезон перевозок заканчивался, но тем не менее оживленно пропагандировали её и развили в этом направлении большую работу. Идея забастовки давала определённую тему для разговоров с возчиками руды, давала определённый подход. Пропаганду кроме меня вёл "Ганя", кое кто из деревенцев, в том числе Флегонт Кабаков, впоследствии расстрелянный белыми. С Флегонтом мы, между прочим, ездили в деревню Устьянчики – вёрст 8 от деревни Алапаихи, по вопросу о той же забастовке. Из этой деревни очень много крестьян работало по перевозке руды и без их участия забастовка состояться не могла.

Эта поездка чуть было не кончилась для нас большим неприятностями. На собрании, созванном в пожарной, на которое пришло несколько десятков человек, я как то неосторожно не особенно почтительно отозвался о боге. Это вызвало недовольство одного из присутствующих, его поддержали другие. Поднялся гвалт. Посыпались ругательства, угрозы. В конце-концов инцидент всё-же удалось сгладить, и собрание прошло в общем удовлетворительно. Вопрос о забастовке разрешился тогдашней классической крестьянской формулой: "Что же, если другие не поедут, мы что же. Мы против всех не пойдём". [18]

Организовать и провести забастовку нам так и не удалось. События развернулись для нас самих неожиданно широко, и вся работа пошла по другому руслу и другим темпом.

3. МОЙ ПЕРВЫЙ АРЕСТ.

9-е Января нашло самый живой отклик в среде нашей компании. Участились мои поездки в деревню Алапаиху, увеличилось число собеседников, жарьче стали разговоры, ещё напряжённее и чаще стал вставать вопрос – надо что-то делать. Росло число "сознательных" в Алапаевске. В связи с этим 7-го Марта 1905 года состоялось первое наше собрание в Алапаевске. С какой целью было созвано собрание, я теперь совершенно не помню. Помню только, что на нём предполагалось прочесть составленною и печатаемую мною прокламацию. Собрались в квартире слесаря ШАДРИНА Леонтия, который жил в одном доме со мною у вдовы Морщининой – он внизу, я вверху. На собрании было 22 человека, главным образом из деревни Алапаихи. Кто был из Алапаевска и сколько, не помню, но знаю, что несколько человек было.

Не успели мы начать собрание, как явилась полиция. Кто донес тогда, так и осталось невыясненным.

Произвели обыск у Шадрина, у всех участников собрания, а затем у меня. Наше поведение было крайне вызывающе. В особенности куражился "Ганя''. Ни за что не хотел шевельнуть пальцем, что бы хоть чем нибудь облегчить полицейским "работу" по обшариванию его карманов. Полицейские были вынуждены сами снять с него сапоги, а что бы обшарить в карманах и других более сокровенных местах, двое полицейских должны были поднять со стула его грузную фигуру, поставить на ноги и всё время поддерживать, так как при малейшей оплошности с их стороны "Ганя" снова садился. "Вам надо обыскивать, ну и трудитесь, а я всё своё хорошо знаю", – таков был единственный ответ с его стороны на уговоры полицейских не задерживать их лишними хлопотами.

При обыске у меня в квартире нашли черновик и экземпляров 60 незаконченной печатанием прокламации. "Типографию " мать сумела спрятать довольно простым способом на глазах у полицейских. Когда полицейские вошли в комнату – часть ко мне, часть к Шадрину, – мать с плачем наклонилась головой на стол, где стояла коробочка с буквами и штампом, и накрыла всё это концами бывшего на ней большого тёплого головного платка. Незаметно забрав мою "типографию" дальше под платок, она под предлогом, что ей дурно, упросила полицейских выпустить её на двор и там всю мою типографию спустила в колодец. [19]

Меня арестовали и впредь до отправки в тюрьму посадили в кутузку при Алапаевском волостном правлении, остальные участники собрания разбрелись.

На другой день часа в 2 или в 3 кто-то на секунду подскочил к дверям моей камеры и шепнул мне, что меня "отберут". Это было для меня полнейшей неожиданностью. За весь день ко мне не пускали не отца, ни мать и никого из знакомых, и я серьезно подготовлял себя к многомесячному сидению в тюрьме и к неизбежному за этим далёкому путешествию. Тем не менее, присланной мне вести я всёже сразу поверил. Стал прислушиваться и действительно почувствовал атмосферу тревоги: беготня, топот ног, отдалённый гул голосов. Через час или полтора камеру открыли и меня повели наверх в помещение волостного правления.

Помещение Правления было набито битком. Тут были главным образов рабочие из деревни Алапаихи, но было много рабочих и из Алапаевска. Первое, что я услышал по приходе наверх – были слова земского начальника: "Вот, нате Вам вашего Ветлугина".

И меня действительно "взяли". Возгласы, приветствия, крики торжества – всё это потоком хлынуло на меня, захватило и на несколько минут буквально ошеломило… Много воды утекло с этого времени, но переживания этих минут до сих пор свежи и до сих пор, как живые перед глазами стоят отдельные лица тогдашних товарищей и некоторых из толпы, которых я тогда даже не знал, да многих не узнал и позднее.

Быстро закончилась передача меня на "поруки". Несколько заключительных фраз, ещё раз формулирующих достигнутое соглашение, несколько угрожающих голосов: "Не вздумаете надуть, а то мы…" – и забитое помещение волостного правления начало понемногу пустеть. Так закончился день первой политической победы рабочих деревни Алапаихи и Алапаевского завода.

Как потом выяснилось, бывшие на собрании у Шадрина деревенцы, во главе с "Ганей", вернувшись в деревню, всю ночь ходили по деревне из дома в дом, сообщая весть о моём аресте и выясняя отношение деревни к этому факту. Рано утром был созван сход, который и принял решение итти в Алапаевск и требовать моего освобождения. В Алапаевске к толпе человек в 200-250 присоединились группы рабочих и одиночки, и вся толпа направилась в волостное правление. Были вызваны власти: Земский начальник и пристав, которым пред"явлено требование о моём освобождении, а также о разрешении собираться в волостном правлении для обсуждения своих нужд без участия полиции. [20]

После довольно долгих препирательств, носивших под час чрезвычайно острый характер и грозивших не совсем благополучным исходом для пристава и земского, последние согласились на все требования. Солдат в Алапаевске в то время не было, а с довольно незначительными полицейскими силами пойти на открытое сопротивление, власти не рискнули.

Это своеобразное право "свободы собраний" было впоследствии широко нами использовано, и с этого времени наша работа приобрела совершенно другой характер.

4. "ДНИ СВОБОДЫ".

Перебирая в своей памяти один за одним дни и недели этого периода, я не нахожу почти ни каких сколько-нибудь ярких фактов, которые выражали бы и определяли тогдашнее движение. Ни демонстраций, ни ярких лозунгов, ни отдельных красочных эпизодов, словом никаких крупных событий за этот период память не сохранила, да их и не было, а если и были, то они зарождались и выходили не из недр нарождавшегося движения, а из среды враждебной ему, ему противостоявшей. Между тем, несомненно, что этот период имел огромное влияние на рабочих Алапаевска. Завод буквально бурлил. Эти два месяца со дня моего освобождения и до начала пожаров были месяцами собраний, месяцами митингов, как сказали бы теперь. Митинговали везде: в вол.правл., на заводе, на улице, в своей семье. Митинговали группами, парами. Нередко два закадычных друга, из которых один стал "сознательный", а другой не успел, изо дня в день, во время работы и после работы убеждали друг друга каждый в своей правоте, стараясь перетащить друг друга каждый в свою веру. Дома мужья уговаривали своих жён, как огня боявшихся "политики" и исправно грызших за эту "политику" мужей. В волостном Правлении каждый вечер собиралось 3-5 собраний, в отдельных комнатах, по цехам. Стало популярным слово депутат – ругательное для одних и полное значения и уважения для других.

Ближайшей и открытой целью всех этих собраний была борьба за повышение заработной платы. Одно за другим созывались цеховые собрания и избирались депутаты. Не все цеха одинаково скоро присоединились к движению. Одни шли сами без всякой посторонней помощи, созывали собрания, избирали "депутатов" и посылали их в "волость", т.е. в волостное правление, другие противились, нуждались в раз"яснениях, в пропаганде. Но в тех и в других всегда находились отдельные рабочие, для которых всё движение было "непорядок", бунт против властей, источник будущих [21] прижимок и всевозможных опасностей. Поэтому всякое цеховое собрание неизбежно уходило от строго цеховых вопросов, превращалось в митинг, в перепирательства о правах, о взаимоотношениях между рабочими и владельцами, между рабочими и правительством. Здесь же, позднее, под шумок распространялись появившиеся эс-дэковские и эс-эровские прокламации.

Так или иначе, но в конце концов "депутаты" избирались. Вырабатывались требования и пред"являлись управлению. В процессе переговоров выяснилась необходимость согласовывать требования отдельных цехов, и это делалось, но была ли для этого создана какая нибудь постоянная организация или нет, не помню. Лично я был депутатом от горнорабочих, но имел какое то отношение и к механическому цеху, где я помню, был на нескольких собраниях. Также помню, что вместе с Е.Соловьёвым мы имели дела с приставом и "земским", но делалось ли это в силу личного нашего авторитета, или мы были официально представителями какой нибудь организации, – не помню.

Переговоры с администрацией тянулись и мало подвигались вперёд. Администрация завода их определённо затягивала. Движение захватывало всё более широкие массы. Начались попытки связаться с другими заводами Алапаевского Округа. Настроение поднималось. Очевидно, что всё это неизбежно кончилось бы забастовкой, если бы условия не так скоро изменились и изменились чрезвычайно резко.

Перехожу к событиям, первое, что необходимо отметить, это появление первых зародышей политического самоопределения.

В апреле приехал представитель партии С.-Д. Привёз кое-какую литературу, предложил нам вступить в партию и, получив согласие, оставил нам явки и адреса.

Через несколько времени появился представитель Эс-эров, ему удалось убедить "Ганю", что крестьянину, хотя-бы и работавшему на руднике, не пристало быть С.-Д., и "Ганя" определённо потянулся к Эс-Эрам. Я оставался социал-демократом. Эта история намеренно передается мною в этих шутливых тонах. На самом деле всё произошло гораздо сложнее – с горячими спорами, перекорами и т.д. "Ганя" убеждал и меня, и представителя эс-эров, что не важно, в конце концов, к какой партии принадлежать, "лишь бы работать", "всякая палка годна бить гадину". От определённого ответа, к какой же партии он принадлежит – упорно увиливал, но я видел, что его симпатии на стороне эс-эров. Больше всего его подкупала аграрная программа эс-эров. Что по сравнению с ней были наши "отрезки", которые и меня вводили в великое смущение! [22]

Вторым значительным событием этого времени была маёвка. Собралось несколько сот человек, преимущественно деревенцев, т.к. 1-е Мая было в будни, и завод работал. Собрались между деревней и Алапаевском, около старого рудника. На маёвке был и приезжий эс-эр.

Говорились речи, пелись революционные песни, но была и водка. Первоначально предполагалось этим и ограничиться, и разойтись. Неожиданно "Ганя" захотел итти в Алапаевск, закрыть завод и, присоединив к нашей группе рабочих, пойти демонстрацией по Алапаевску. Его поддержали, все тронулись в Алапаевск. Стоило большого труда отговорить от этого предприятия. Только около самого Алапаевска "Ганя" сдался, и процессия разошлась, частью в Алапаевск, а большой частью в деревню.

Когда процессия подходила к Алапаевску, из-за ж.д. щитов выскочило несколько человек стражников и поспешно удрали в Алапаевск.

Вот, собственно, и все "события". Последние события этого периода – пожары, вслед за которыми последовала ликвидация "дней свободы". На них придётся остановиться особо. Сейчас несколько слов о заводской администрации.

Управляющим Округом был в то время известный В.Е. Грум-Гржимайло. Управителем Алапаевского завода – Оскар Густавович Адольф. С ними и главным образом с последним приходилось вести переговоры. Нужно заметить, что меня после моего ареста администрация завода уволила, выдав мне жалованье за 3 месяца и расчитав по 25 рублей, в то время как до увольнения получал 18. После увольнения я перешёл на рудник и работал рудокопом сначала вместе с Флегонтом Кабаковым (расстрелянным в 18 году белыми) и затем уже самостоятельно с моим отцом.

Помню несколько таких заседаний и одно из них в квартире Адольфа. Был на нем и Грум-Гржимайло. С нашей стороны кроме меня были Ив. Глухов и Крылов. Мы изложили наши требования, и начался торг. Тон переговоров, в особенности со стороны администрации, был чрезвычайно вежлив. Мы его не всегда выдерживали, в особенности Крылов, у которого то и дело срывались "энергичные" выражения, руки усиленно постукивали и как то невольно сжимались в кулаки. На все же несущественные требования, не затрагивающие резко материальных интересов, администрация, хотя и не без торга, соглашалась, но в вопросах заработной платы, рабочего времени, в вопросах увольнения отдельных административных персонажей ни каких уступок. Нам не отказывали, нам не говорили, что на удовлетворение этих требований не пойдут, но часто целые заседания затрачивались на убеждения [23] со стороны администрации, что это сделать нельзя, что это разрушит промышленность округа и т.д. Мы доказывали другое, и в конце концов вопрос переносился на следующее заседание. Эта тактика заводской администрации нас несколько удивляла, была нам непонятна. Но в свете последующих событий она стала совершенно ясной. Заводоуправлению и всей вообще администрации Алапаевска нужно было выждать время, нужен был и материал, чтобы доказать кое где наличность серьёзного революционного движения.

5. ПОЖАРЫ.

В начале Мая или конце апреля в Алапаевск прибыло 2 или 3 роты солдат.

Поведение администрации резко изменилось. Переговоры прервались, в то же время на улицах Алапаевска появились никому не известные "личности". Поползли всевозможные слухи. Завод охватила тревога.

Числа 10 мая или раньше, точно не помню, загорелись заводские дрова на горе Ялунихе. Пожар начался вечером. Рассказывали, что рабочие мешали тушению пожара, что было несколько нападений на лиц из администрации, ездивших на пожар и с пожара. Сколько в этих рассказах было правды, сколько вымысла – сказать трудно, но несомненно, что некоторые доли правды были, так как в озлоблении со стороны рабочих недостатка не было.

Вслед за пожаром на Ялунихе начались пожары в самом Алапаевске. Не было дня, что бы не произошло двух-трёх пожаров. Набат, тревожные гудки звучали почти безпрерывно, то днем, то ночью. Дым, зарево. Многие повыехали из домов с семьями, со всем скарбом и поселились на берегу Нейвы. Распространился слух, что поджигают забастовщики. Деревенцам стало не безопасно показываться в Алапаевске. Помню нашу поездку с "Ганей" в Алапаевск с целью ориентироваться в обстановке. Картина пожарища возле нескольких сгоревших домов, была жуткая. Родственники "Гани", у которых мы остановились, усиленно рекомендовали нам не показываться на улицах и поскорее убраться из Алапаевска. Тут же нам рассказывали, что в квартире земского начальника, сгоревшей одной из первых, к моменту пожара ни какого имущества не оказалось.

Между тем слух о поджогах со стороны забастовщиков рос и переходил в уверенность.

Сами мы, конечно, знали, что это дело не наших рук, но и не было уверенности, что это не дело отдельных рабочих, озлобленных, наиболее [24] взбудораженных. Всё же более правдоподобным нам казалось следующее об"яснение событий.

Пожары происходили исключительно на городской стороне, населённой по преимуществу мещанами, из которых большинство были торговцами, служащими на заводе, землепашцами, подрядчиками и т.п. (Алапаевск был заштатный город). Поджигались дома, жильцы которых или владельцы имели то или иное соприкосновение к администрации. Заводская часть была наоборот населена главным образом рабочими и к тому же в значительной степени пришлыми. Очевидно, что уже один факт пожаров создавал и недоверие и антогонизм между этими двумя частями Алапаевска. Этот антогонизм более всего был выгоден администрации. Кроме того, пожары поселяли тревогу и в заводской части Алапаевска, у местных рабочих, сплош и рядам имевших и имеющих сейчас собственные дома, делали их подозрительными по отношению к приезжим. Это было ещё более выгодно для администрации. Вывод отсюда напрашивался сам собой: пожары были делом рук администрации. Какой администрации – заводской или чиновничьей, вопрос, конечно, спорный. Может быть, той и другой вместе.

6. КОНЕЦ ДНЕЙ СВОБОДЫ.

14 Мая часов около 12 дня дом "Гани" в деревне Алапаихе, в котором в то время был и я, оказался оцепленным солдатами и полицией. Одновременно был оцеплен и дом, в котором жил я с семьёй (отец и мать). "Ганя" был на пашне. За ним было командировано несколько полицейских, и скоро "Ганя" явился – весь в земле, в пыли, взлохмаченный, грязный. Начался обыск. Меня, предварительно обыскав, об"явили арестованным и повели на мою квартиру. Квартиру также обыскали. Нашли у меня Екатеринбургскую явку и, кажется, шифр. Думаю, что в этом деле не обошлось без содействия кого то из моих сожителей или соседей, т.к. трудно предположить что бы полицейский глаз без посторонней помощи мог обнаружить маленький клочёк бумаги, свёрнутый в тоненькую трубочку и засунутый мною под обои в едва заметную дырочку и то не в той комнате, в которой я жил. Принесла-ли эта находка какую нибудь пользу жандармерии, я так и не знаю.

Часа в два нас повели в Алапаевск. Всё обошлось тихо, без шума. Как теперь помню заплаканное лицо матери с полными тоски глазами и сосредоточенно насупленною молчаливую фигуру отца. Помню, что меня увели в одной косоворотке, и уже с дороги полицейский верхом вернулся за моим пальто и привёз. [25]

Шествие было чрезвычайно торжественно. Впереди полурота солдат. Шагах в 6-10 за ней – "Ганя", оцепленный тремя солдатами, – двое по бокам и один сзади. За "Ганей" на той же дистанции – я, в таком же венчике из солдат, и ещё на такой же дистанции сзади меня вторая полурота солдат. В арьергарде конные и пешие полицейские, жандармы. Руководил обыском и арестом жандармский ротмистр и помощник пристава.

Потом нам передавали что среди солдат был распространён слух, что деревня вооружена, и что имеет чуть-ли не орудия…

Когда мы подходили к волостному правлению, в Алапаевске начался пожар не вдалеке от того места, где мы были. Процессия почему то остановилась. Стоявший сзади меня солдат предупредил товарищей: "Если побегут или будут освобождать – коли". Ни того, ни другого не случилось, и, простояв несколько минут, процессия тронулась и благополучно прошла до волостного правления, где нас посадили в кутузку, – каждого в отдельную камеру. Тут же я узнал, что Соловьёв тоже арестован и сидит рядом с нами, так же в отдельной камере.

Я лёг на нары и, утомлённый дорогой и всеми переживаниями дня, почти мгновенно заснул. Разбудил меня полицейский, приказавший одеваться.

Одев пальто, я протёр заспанные глаза и вышел с полицейским на двор волостного правления. Вечерело. На дворе стояло три тройки, в которых нас и усадили, в соседстве с двумя полицейскими каждого.

Тройки тронулись.

Утром мы были в Тагиле. До Горнозаводской ехали в поезде, в отдельном купе 2-го класса. От Кушвы опять на лошадях, в Николаевские арестанские роты. Приехали ночью, но нас ждали. Быстро обыскали, осмотрели, записали, и через какие нибудь полчаса мы были уже в тюрьме, в одиночках, в которых нам предстояло с этого времени жить. Сколько, как – никто из нас этого не знал…

Одновременно с нами было арестовано в Алапаевске ещё 22 человека и отправлены в Тагильскую тюрьму, а через несколько дней было арестовано и вывезено из Алапаевска больше 70 человек. На аресте и высылке настаивал и созванный по этому поводу сход… Красный петух сделал своё дело. Раскол был достигнут. Начавшееся движение обескровлено и радикально придушено. Вновь оно оживилось лишь в период Октябрьских свобод.

7. В ТЮРЬМЕ [26]

На этом, собственно, и можно закончить мои коротенькие воспоминания. В Алапаевск я вернулся уже после Октябрьской амнистии в конце Октября, когда первая волна увлечения "свободой" спала.

В Алапаевске на сцену выступили уже некоторые новые работники: Коростелёвы, Дм. Перминов, Смольников, Богданова и т.д. Никаких сколько нибудь заметных выступлений-событий в течение остальной части года я не помню. Помню суету, совещания, собрания и т.д. Помню, что у меня был пектограф, из за которого чуть было не арестовали моего отца, случайно выпачкавшего руки в химических чернилах, которыми писался оригинал прокламаций. Помню также, что настроение широких рабочих масс было не особенно боевое, а часть более пожилых и более зажиточных Алапаевцев была настроена далеко не революционно. Влияние Майских пожаров всё еще сказывалось.

Квартировал я в то время на городской стороне в конце Алапаевска в доме тестя Дм. Залесова и работал на руднике. Вскоре после нового года мне пришлось выбраться из Алапаевска, т.к. полиция начала у меня производить обыски не реже одного раза в неделю. Бывали недели, в которые меня обыскивали два и три раза. В связи с этим в начале Февраля 1906 года я перебрался сначала в Ирбит, а потом в Ирбитский завод. В Алапаевске в то время стояли уже казаки.

Из периода сиденья в "Николаевке" в памяти сохранилось много воспоминаний, но они прямого отношения к настояшей теме не имеют. Ограничусь поэтому самым необходимым.

Кроме нас троих, в "Николаевке" сидели в одно время с нами четверо Лысьвенцев: Женька Кириллов, Иван Борисов и Горбунов, фамилию четвёртого не помню. Затем арестованные по делу Екатеринбургской организации: Цепов (Златкин), ЧИСТЯКОВ (Вилонов), СОМОВ (Замятин) и БЕЛЕВСКИЙ (Кацнельсон).

Вскоре после нашего приезда в "Николаевку" нам общими усилиями удалось добиться довольно сносных условий существования: двери камер целый день от проверки до проверки не закрывались, гуляли группами по четыре часа в день, стол улучшился. Когда в 1907 году я снова попал в "Николаевку", надзиратель Евстонин припомнил мне этот период: "Не Вы тогда сидели в тюрьме, а мы у Вас", – и по своему наверстал. Такой режим тянулся до побега. [27]

Благодаря открытым камерам и ослабленному надзору, нам удалось сделать подкоп из одной камеры за наружную стену одиночек. Бежали Екатеринбуржцы. Побег не удался. Самые счастливые были пойманы в 1-1½ верстах от тюрьмы. Бежавших избили и посадили в карцер. Мы об"явили голодовку. Товарищей скоро перевели обратно.

В тюрьме же нам впервые пришлось познакомиться с марксисткой литературой. Почти всё, что в то время вышло в издании "Молот" и "Буревестник" – было у нас. Был в тюрьме и "Капитал" Маркса, но, кажется, один первый том. Я, кроме того, перечитал всю полемику между марксистами и народниками по журналам "Божий Мир" и "Русское Богатство". Начал читать Маркса, но до выхода ив тюрьмы не успел одолеть.

Так или иначе, из тюрьмы я вышел по моему тогдашнему мнению вполне сознательным социал-демократом и большевиком. Алапаевские товарищи, в особенности Перминов, в шутку звали меня большевиком и "левее Ленина". В первые дни по выходе из тюрьмы для меня всё было ясно, не было ни каких сомнений, никаких нерешённых вопросов, никаких затруднений, но первые же столкновения о жизнью, с людьми других партий, других оттенков скоро убедили меня, что знаний у меня не так уж много и чрезвычайно много неясных, непродуманных вопросов.

Снова, но уже в процессе борьбы и повседневной фактической проверки пришлось читать и учиться, правда – урывками, на ходу, но всё же учиться. Но так или иначе, основа моего миропонимания, основная линия всей моей последующей работы и борьбы выработалась и у меня в общей и единственной рабочей академии самодержавия – в тюрьме.

Г.Г. Ветлугин

1/Х-25 г.
Г. Свердловск
Ул. Ив. Малышева, д. №21 [28]

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.178.Л.16-28.

Николаевская тюрьма
Tags: РКМП, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment