Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

Морозов Димитрий Андрианович. В ПЛЕНУ У БЕЛЫХ. Часть 2

Часть 1

В Омской, Иркутской и Александровской тюрьмах


В Омской тюрьме я сел в общую камеру, просидел два дня. Стали набирать партию для отправки в Тобольск. Все прибывшие из Ялуторовской тюрьмы были назначены в эту партию. Я решил отстать от этой партии. Незнаю почему, но твёрдо незахотел идти в Тобольск и придумал метод – представился сильно больным, о чём заявил надзирателю. Со мной остаться захотел ещё один товарищ, земляк Талицкого района дер. Куярово Филистеев. Нас с ним направили в приёмный покой. Иду и думаю, что говорить врачам, и надумал быть тифозным. При осмотре сказал, что у меня болит голова, поясница и ноги, и сам так расслаб, что действительно вид у меня был самого больного человека. Накусал язык, который стал белым. Тогда мне поставили градусник, чего я и ждал. Сидя с градусником, быстро нагнал температуру до 40 градусов путём трёх щелчков пальцем по головке градусника. Врачи смотрят на меня – вид такой утомлённый, температура высокая. Что же, определили тиф и быстро отправили в палату, сменили бельё, вымыли в ванной. Это для меня самое главное.

Я лежал три дня, на четвёртый узнал, что Филистеев в самом деле сошёл с ума и умер в сумасшедшей палате. Партию в Тобольск отправили, надо из больницы выбираться. При обходе врачам сказал, что чувствую себя хорошо , и приступ тифа, видимо, был ошибочным, просто от переутомления. Что делать, выписали и перевели в тюрьму.

На другой день вызвали для отправки в Иркутск. Выстроили партию в 30 человек. Смотрю, что это такое? В партии люди весёлые, хорошо одетые, в офицерских мундирах. Оказалось, что это белые офицеры, арестованные за измену Колчаковскому правительству. С ними то я и ехал до Иркутска. Погрузили нас в арестантский вагон. У них и белый хлеб, и папиросы, и что угодно. Я бился среди них – куда с добром. Среди них был военный прокурор, белый, толстый, с золотыми зубами, лет 60 такой, бритый.

Ехали быстро. До станции Тайга шло всё благополучно, а там не то началось. Начались действия наших красных партизанских отрядов. Наш поезд стали по долгу задерживать на каждом перегоне, потому что белые эшелоны валились под откос, как осенние листья друг за дружкой. Моё офицерство было в самом весёлом настроении, говоря: "А вот мы не свалимся". И это было верно. Паровозные бригады прямо заявляли, что с этим составом мы едем на полный ход и ночью без всякой боязни, что свалимся, потому что партизаны знают, в этом составе везут вагон красных пленных. Так и было, наш поезд катит во всю день и ночь, а сзади и впереди валились эшелоны белых под откос.

До Иркутска я доехал, как господин на плацкартном месте, сыт, весел и нос в табаке. В Иркутске нас загнали в Губернскую тюрьму. Я попал в общую камеру, в камере было человек 30 пленных, уголовных среди нас не было. Питание в Иркутской тюрьме […] Тюрьма кормила хорошо, и кроме того, каждый праздник от местных рабочих организаций были большие передачи для политзаключённых, как то: белый хлеб, масло, колбаса, папиросы и манжурский табак. Жить можно. [14]

В нашей камере завёлся шпион. Узнали это ребята очень просто – чего говоришь между собой, на утро начальство уже знает. И часто бывало, что некоторых из нас таскали на разного рода допросы. Задумались все – говорить нельзя, а чорт его знает, кто он такой, может быть самый близкий товарищ, станешь с ним говорить и попал. Так длилось дня два, а потом как-то ночью во время сна заметили, как один что-то записывал в своём блок-ноте. Тут же сразу подняли всех на ноги, взяли у него блок-нот и обнаружили, что там все записи за прошедший день: кто чего говорил, кто в чём подозревается и прочее. Не долго думая, он вскочил и к дверям. В это время его сзади схватил на прихватку товарищ Феликс (немец) и через свою спину ударил об пол камеры. Одна секунда и его не стало. Все его документы сложили ему в карман и самого толкнули под нары. Спим, как не в чём не бывало.

На утро идёт проверка: "Одного не хватает, где он?" Мы сказали, что он помер ночью и лежит под нарами, его вытащили и унесли. Нам ни слова не сказали: говорить то ведь об этом им нельзя, так как и в других камерах есть такие же шпики.

И из за этой сволочи нам стало плохо. Лишили передачь, это первое. Каждое утро до поверки стали куда то уводить из камеры по два, по три человека, которые больше не возвращались. Так мы и не знали бы, куда у нас людей уводят. Но в одно утро вывели меня, вывели в ограду, где уже было человек пять из других камер. Нас повели в дровяник у кухни. И что же? Там стали вешать. Повесили двух человек, а нас троих увели обратно по распоряжению начальника тюрьмы, который как раз во время подошёл и казнь остановил. Нас разсадили в одиночки.

Через день вновь меня вывели. "Опять", – думаю, – "что-нибудь хотят делать". Но ни чего, оказалось, что сформировали партию в 80 человек примерно, сковали всех друг с другом и погнали в Александровский централ, расположенный от Иркутска в 70 километрах в Тайге.

Путь был трудный в конце октября 1919 года. Грязь, глина, горы, ноги скользят по жидкой глине, а конвой орёт: "ПОДТЯНИСЬ!" И каждый раз били прикладами по бокам и спине, а иногда и удосуживались по шее дать, только зубы чакают. Всё по привычке на боль не жалуешься, да и некому, а только всё глубже и глубже таишь злобу и ненависть к ним и ждёшь, когда настанет час расплаты.

Дошли до Усолья, реку Ангару переехали на пороме. При под"ёме на берег прикованный к моей левой руке товарищ Устинов (Ощепковский) до того выбился из сил, что я его почти тащил на своей руке. А тут ещё несчастье случилось – он подскользнулся и пал, разодрав мне заклёпкой кандалов кисть левой руки (шрам заметен до сих пор). Кровь хлынула фонтаном. Что делать? Говорить нельзя. Прижав руку к своему боку, шол до первого привала, где снял ботинки и партянкой обмотал руку, рану залепив глиной.

Выбившись из последних сил, добрались до пересыльных бараков Алесандровскаго централа, где нас расковали и загнали в холодные, не топленные всю осень бараки. Сидим в холоду, окна застыли, морозы там не такие, как у нас, а настоящие сибирские морозы.

Просидели неделю. Устинов сильно-сильно болел ногами, не вставал. Как-то утром я, проснувшись, ощутил от Устинова холод, раскрыл его, а он уже готов – умер, не выдержал, бедняга, ступни ног отвалились у него.

Сидеть в бараках было плохо. Охота поглядеть, что делается на улице, а нельзя: окна застыли, но любопытство брало своё. Как-то в полдень сидел я со своим товарищем на нарах и бил в своей шинели вшей механизированным путём по последнему слову тюремной техники. Т.е. шинель разостлал на гладкую доску нар и водил по её рубцам донышком бутылки, сильно нажимая на неё, от чего вши трещали, как из пулемёта, и гибли тысячами, швы шинели окрашивались в красный цвет. А товарищ сидел рядом со мной (Байдалин Мирон) и починял себе рубашку. Вдруг брызнула кровь мне в лицо, и обожгло руку в плече. Что такое? Промигался и вижу разорванный рукав у меня. Пощупал руку – ни чего. Посмотрел на своего товарища – а он лежит на нарах и мозги рядом. А получилось вот что. [14об]

Один из заключённых вздумал посмотреть в окно, для чего приложил губы на лёд стекла и стал дуть. Образовалась дырочка, в которую ему можно было глядеть на улицу, чего заметил наружный часовой с вышки и выстрелил. Попал не в него, а пуля прошла мимо и прямо моему товарищу в правый бок черепа, вышибла кусок кости и мозги и прошла по моему рукаву под нары в пол. Этот инцидент никем из начальства во внимание принят не был, и часовой продолжал караулить, когда ещё сделают ему мишень. С тех пор мы установили дежурство у окон и стали строго следить, чтобы кто не вздумал отдувать лёд от стёкол.

Вскоре меня перевели в корпус централа и посадили в одиночную камеру номер пять. Кормили не куда не годно. В день давали 3 стакана кипятку и полфунта хлеба, а когда и этого не было. Изредка попадала горошница.

Я так и считал себя заживо погребённым. Но счастье мне улыбнулось. Как-то в обед ко мне зашол старший надзиратель Орешко и спросил: "Ты не маляр?" Я сказал: "Маляр". Действительно, я работал по малярной части на станции Поклевская в ремонте железной дороги. Он взял меня с собой и увёл в контору тюрьмы. Там начальник тюрьмы Глуз, местный заводчик, предложил мне выкрасить в купленном им доме и произвести побелку. Я пошол с Орешком, вышел на волю в посёлок, выбрал на складе централа какие нужно краски, кисти, олифу, все принадлежности, и пошли мы с Орешком в дом начальника тюрьмы.

Дом небольшой – кухня и четыре комнаты, в доме произведён ремонт, штукатурка и прочее. Это было в начале ноября 1919 года. В течение недели я отделал этот дом, как говорят, с гвоздя, ел хорошо, был на воле. По окончании работы вновь сел в одиночку. Сидел не долго.

Числа 24 ноября ночью по корридору централа поднялся крик, шум, стук бегающих ног. "Что", – думаю, – "такое? Не избивают ли арестованных белые? Наверно близко наши". Вдруг лязг у моих дверей. Я сел на койку и жду, чего будет, приготовился. Дверь открылась, и мне кричат: "БЫСТРО ВЫХОДИ!" Я вышел, и в мою камеру толкнули корридорного надзирателя и закрыли. Тут я понял, что началось давно подготовляемое восстание арестованных. Настал час расплаты.

Мы лавиной кинулись к воротам. Только открыли ворота, и вдруг: "Тра-та-та-та-та-та-та", – заработал пулемёт фельд"егерьского баталиона, охранявшого централ. Кто-то и тут предупредил белых, и они уже были готовы нас встретить. Пало человек 20 наших. Мы кинулись обратно и закрыли ворота. Что делать? Куда не сунешься, там и пулемёт. Закрылись в 1-м корпусе. Фельд"егеря повели наступление на корпус, но взять им не удалось, ибо мы в крепости, а они как на ладони за баркасом. Оружие было и у нас, поотобранное у надзирателей, и в охранном отделении тюрьмы были винтовки, наганы и прочее.

Бились три дня. На четвёртый день утром со стороны пересыльных бараков раздался пушечный выстрел, и снаряд попал в окно первой камеры, за ним второй снаряд в то же окно. И все, кто был в этой камере, были разорваны в куски и задушены газами от химических снарядов. Следующие снаряды полетели в другие камеры, и нам пришлось выбираться в корридор через груды тел и развалины нар и разной утвари, находящейся в камерах. Снаряды полетели в корридор, пришлось первый корпус оставить и выходить в корпус №2. Чехи тогда направили снаряды в баркас, который пробили, и прежде чем им кинуться в разваленный баркас, мы решили сами вперёд выйти и идти на пролом. Так и сделали. Нас человек 200 вооружённых кинулись вперёд и, невзирая на то, что нас бьют со всех сторон, кинулись бежать в тайгу.

Много погибло на пути, но всё же часть нас ушла в тайгу, а там через ночь напали на след партизанского отряда дедушки КАРАНДАШВИЛИ, в котором я пробыл до января месяца 1920 года. Работа в отряде была, как никогда. Белые отступали, а наша задача была преграждать им путь отступления путём разбора железнодорожного полотна, нападения в расплох на их стоянки войск и прочее.

Когда основательно главный фронт красных напёр на белых, в Иркутске произошло восстание рабочих и части солдат. [15] Иркутск был взят нашими партизанскими отрядами, путь отступления белым по железной дороге отрезан. Выход один – тракт через Усолье на Ангару и в Байкал. Тогда все части партизанских отрядов Карандашвили, Щетинкина, Зверева, Лубкова и других стянулись к централу. Белые попёрли, а мы их встретили. Бои длились дня три. Сильные бои были. Белые шли колоннами, а мы их резали из пулемётов. Ни чего их недержало, валили кучами, тысячами. Но деться им некуда: главный фронт бьёт в тыл, а мы в лоб. Пробить наши позиции они не могли и, видя, что ни чего невыйдет, они кинулись кто куда лесами. Небольшая часть их ушла к Байкалу, и там им могила.

Час расплаты прошол. Всё кончилось, и мы потянулись в Иркутск, там нас расформировали по частям красной армии и впоследствии отпустили домой. Иркутским Губкомом партии большевиков мне было дано задание сформировать отряд человек в 60 из тех, которым надо ехать в сторону Тюмени. Я это быстро сделал, отряд был сформирован из 32 человек, больше не нашёл. Провели Всесоюзный первомайский субботник по восстановлению разрушенного моста в городе через Ангару, и 2 мая 1920 года я со своими ребятами, где был товарищ Потапов Тюменский, пошли на вогзал. Нам дали теплушку, погрузились и поехали домой.

Весело и радостно было смотреть из теплушки под откос полотна жел-дороги, где валялись белые поезда, и жаль было подвижного состава, но иначе было нельзя.

Доехали до Тюмени благополучно, тут я распростился с Потаповым, и где он сейчас, незнаю. Вылез из теплушки сам, вышел на платформу, где встретил первого земляка с Поклевской Лопатина Николая, с которым доехал до дома с кур"ерским поездом №1-й. дома нашёл старшего брата и мать, а брата Николая не было, он погиб от белых.

Приехал домой 16 мая 1920 года. 17 мая 1920 года я уже работал в железнодорожном магазине счетоводом, отдых был только один день.

В январе 1921 года меня перебросили в Свердловск, где я работал в РКИ инспектором домоуправления Пермской железной дороги.

В январе 1922 года меня уже мобилизуют по партмобилизации в ряды красной армии, и я отправляюсь в Челябинский Пятьсот одиннадцатый полк, откуда быстро был направлен Военкомбатом на Туркестанский фронт на ликвидацию басмачества. Принял баталион, погрузился в эшелон и поехал в начале мая 1922. В Уфе баталион перегрузил на пароход и двинулся по реке Белой, из Белой перегрузился в Каму, из Камы в Волгу, добрался до Астрахани, там днёвка. В Астрахани погрузились на морской пароход, переехали через Каспийское море и двинулись по песочным безконечным степям по железной дороге. Ехали в сутки 1000 километров. Остановились в городе Коканде, где я выгрузил баталион и двинулся в степи. Обходил Самарканд, Бухару и чёрт его не знает чего.

Ловил басмачей до Ноября месяца 1922 года. В Ноябре меня сменили, и я с остатками красноармейцев выехал обратно в Челябинск и был демобилизован. Домой прибыл в феврале 1923 года, на чём и кончилась моя история в революционном движении.

Морозов Димитрий Андриановичь

Талицкий Лесотехнический Техникум Уральской области

5/XII-33 г. Д.Морозов [15об]

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.175.Л.11-15об.

Нестор Александрович Каландаришвили
Нестор Александрович Каландаришвили
Tags: Восстание в Александровском Централе, в колчаковских застенках, гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments