Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Category:

Воспоминания Ф.Ветошкина о его мытарствах. Часть 3. В лагерях военнопленных

Часть 1
Часть 2

Шкотово, тифозный барак, весеннее настроение, Никольск Уссурийский, сбор пожертвований, побег


Построились – повели. Приходим к казармам, 2-х этажные, обнесённые высоким забором. Делают перекличку по спискам, разбивают по взводам и по взводам помещают в казарму вверх и вниз.

В казарме уже были обитатели ранее пришедшего эшалона. Сыро, на полу грязь так и скользит, сор, холод. Сразу казарме было дано название помойной ямы. Ходим из угла в угол. На первое время мысль не может мириться с окружающей грязью и сыростью. Начинаем искать дров, собираем бумагу, щепки, растопляем печи. Начинаем отогреваться, расползлись по нарам по-взводно. Здесь собрались люди со всех сторон, раньше приехавшие спрашивают: "Как ехали? Откуда? Расстреливали ли дорогой?" и т.д. Начинаем просить караул дать метёлок, чтоб подмести в казарме. Дают что-то обтрёпанное – им от нечего делать и шоркают по полу.

Первым долгом в казарму является какой-то генерал. "Смирно!" – и сказал нам речь о том, что мы красные, что мы без него, наверное, знали, что кто будет исправляться, будет легче и проч.чушь. Ушёл.

Началось сильное заболевание тифом, и казарма превратилась в дом мёртвых. Стоны, плач, крики больных, скрежет зубов наполняли казарму. Стали варить суп, хлеба давали ½ и ¼ фун., но это не помогало, люди помирали, как мухи. Каждое утро слышались крики: "Эй, ребята, здесь новопредставленный, Ванька помер". В три счёта снимали кто сапоги, кто рубашку, кальсоны и так далее. А там под верхними нарами собралась кучка людей, ожидающих смерти товарища, и только умирающий издал последний вздох, как в миг он уже голый. Медицины нет, ни фельдшеров, ни санитаров.

– Эй, караул, человек помер.

– Тащи сюда.

Тащат и куда-то уносят.

Вот один из больных в бреду залез на верхние нары, и оттуда на головы нижним шлёпает испражнённая жидкость. Собирает вещи, бежит к двери, бормоча:

– Так! Ну теперь домой. До свидания, ребята!

– Куда, Васька?

– Домой! Я ведь говорил, что меня освободили.

В дверях останавливает часовой.

– Стой, куда?!

– Как куда! Домой, ведь меня освободили, а вот и удостоверение, – шарится в карманах.

Отводят назад, а если буйствует – привязывают к нарам. Так связанным и помирает.

Там один залез на верхние нары и смеётся в бреду, затем что-то сердито говорит и с верхняго этажа казармы бросается в окно, выламывает и вместе с рамой вылетает на улицу. Разбился, куда-то уносят.

Так было каждый день. На наших нарах не было возможности спать. Вонь. Вопли и стоны. Мимо нас по проходу безпрерывно двигались тени, могущие ползти в уборную и обратно на коленях, на четырках, кто как. Там тихо перебирается по стене, придерживаясь, чтоб не упасть. Какая-то тень пробирается в уборную, на встречу ей таким же путём тащится вторая – встречаются. Один останавливается и пережидает, второй, держась за него, обходит.

Жутко. Сегодня иду спать в маленькую комнату. Думаю, там чище. Нахожу свободное место, ложусь. Спрашивают:

– Не больной?

– Нет.

– Ну, ложись. [8об]

Засыпаю, вдруг, кто-то лезет по парам. Просыпаюсь и рукой попадаю во что-то жидкое, вонь, брр… Быстро слезаю, с нар. Больной уже слез с нар и напакостил где-то в низу. Поднялся шум, ухожу к своим.

Наши тоже начинают болеть, на руках и лице появляются всевозможные язвы и сплошь покрывают его.

Так продолжалось несколько дней. Является администрация лагерей, набирает кого поздоровше в санитары. Среди нас оказался фельдшер, утверждают в должности, и таким образом мы обзавелись штагом медицины. Но как с медикаментами? Кроме порошков и касторки нет ничего, но всё же лучше. Прослушивают и дают порошки, мелькают белые фартуки, похоже на лазарет. Рядом в казарме устраивают в роде госпиталя и туда переносят больных.

Не помню, как я попадаю в госпиталь на койку. Наши почти все здесь, кто-то бредит, кто спит. Пролежав дней 5, выздоравливаю, забираю накопившийся у ребят хлеб, иду в казарму, сразу с"едаю целую булку, фунтов 6, и через полчаса опять ем.

В казарме стало чище, каждый день метут санитары и топят печи. Тепло и сухо. Ребята из госпиталя возвратились, обчистились. Надо сказать, что была уже баня, и стали по немногу походить на людей.

Завелись оживлённые разговоры: о доме, о родных краях, знакомых, о том, что бы делали, если бы были дома, и что делается там без нас, что будет с нами впереди, где фронт, кто отступает и кто наступает. Пишем домой письма.

Откуда-то к нам привели ещё несколько человек и одну барышню, как оказалось, сестру командующего конным отрядом в России – Каширину. Славная, стройная и красивая барышня.

Весна. На улице тепло. Начинается прогулка по двору. Часовые стоят на своих местах, а мы гуляем взад и вперёд около своей казармы. Хочется познакомиться с ней, она гуляет с Оренбургскими, те знакомы со мной, солидные усачи. Мы подолгу беседовали с ними на всевозможные темы. Увидев меня, предлагают присоединиться к ним, в то время уже соблюдалась вежливость обращения. Подхожу и представляюсь. Завязывается оживлённый разговор, спрашиваю, как попали сюда, и в свою очередь рассказываю о себе. Смеётся, и так весело на душе, так хотелось бы перескочить через этот забор и быть там, на воле. Какой хорошей и дорогой кажется жизнь и свобода, тогда когда сидишь в тюрьме или лагерях. Так продолжалась прогулки по 15 минут каждый день.

В один прекрасный день является священник, объявляют: "Желающие помолиться, пусть собираются в один конец казармы". Началось богослужение, кто сидит, кто стоит, были и такие, которые усердно молились. Прочитав какую-то проповедь, батя ушёл, это было темой для новых разговоров.

Приходит какой-то генерал, выстраивал, заставил спеть "Отче наш" и, поговорив о нашем преступлении перед родиной, ушёл.

Так тянулась жизнь, как вдруг является прапорщик, бывший начальник нашего эшалона, держа в руках пачку писем. Начинают выкликать. О! Радость! Нам есть письма! Берём, читаем раз-другой.

– Ну как, что тебе пишут, а?!

– А тебе?

– Да особенного ничего. Живут по-старому, хлопочут за нас.

(Все свои собираются).

– Как за кого хлопочут, за всех?

– За всех! Так было написано в письмо мне. А Сергеева просят написать, как мы живём, но разве можно. Всё равно не дойдёт.

Через несколько дней после этих писем приносят повестки на денежные переводы. Мы с Сергеевым получили по одному переводу, не помню, какую сумму. Радости ещё больше, с деньгами можно купить белого хлеба и табаку. Прошусь у конвоя сходить на базар. Разрешают. Собираюсь и иду, кто-то ещё идет из товарищей, не помню.

Пошли в посёлок в первый раз после долгого пребывания в казарме. Я свободно вдыхаю в себя свежий воздух не там, в ограде, а на воле. Как красиво кругом, весна, цветы, на улицах куры, утки, птички поют разными голосами, смешиваясь с гоготанием кур и пением петухов. Как много красивого, приятного во всём этом. Дома кажутся тебе игрушками, чувствуешь себя, словно в раю, о котором знаешь по книгам. А вот и люди, какая-то барышня, кажется, хорошенькая – как она мило и нежно ступает по травке.

Не знаю, мне после не приходилось бывать в Шкотово, когда я был на свободе, но думаю, что если-б я когда нибудь туда попал, я не испытывал бы тех чувств, как тогда под конвоем. И думаю, что Шкотово не было бы раем, а куры и утки, и барышня не были бы мною замечены. Это было проверено па опыте, только не в Шкотово. Всё кажется красивым и приятным, пока не насытишься им вдоволь.

Купив хлеба и кой-что ещё, благополучно пришли в казармы. Товарищи с удовольствием слушали мой рассказ о Шкотове, о том, что я видел, и как хорошо там за забором.

Так тянулась жизнь, как в один прекрасный вечер вокруг нашей казармы поднялась суматоха, беготня и крики. Слышно оружейную стрельбу где-то далеко. Около самой казармы раздался выстрел трёхдюймового орудия. Как видно, только что подтащили. И началась пальба, казарма дрожала от выстрелов, а залпы всё ближе, и ближе. Быстро вбегает к нам на верх часовой: "Марш все к низу". Забираем кой-что, спускаемся. Загнали в одну тесную комнату, затворили. Тихо разговариваем:

– А что, как начнут бросать бомбы в нас? Тесно – всех перебьют.

– Кто это наступает?

– А что если нам броситься в окно и бежать от куда раздаются выстрелы?

Но ночь была тёмная и мы не могли видеть ничего вблизи своей казармы и не могли определить, сколько человек охраняет [9] нас. Выстрелы ещё ближе, слышно, кричат ура. Кто не знаем: наступающие или белые. Совсем близко ещё раз раздалось ура, трескотня пулемётов, залпы и всё стихло. Ждём.

Но оказывается, наши партизаны отступали. Как мы узнали впоследствии, нас хотели освободить партизанский отряд, состоявший из учеников Шкотово, но к несчастью у них был убит командир и ранен весь комсостав, освободить нас не удалось.

От белых же на случай их отступления нам готовилась казнь. Они решили в случае отступления забросать нас бомбами, почему и перевели в низ. И только утром нам разрешили снова занять свои места.

Так прожили ещё некоторое время, когда получилось распоряжение о немедленной эвакуации нас из Шкотово. Мы в это время стояли в очередь с бачками в руках, готовясь пойти за обедом. Немедленно было приказано собраться, и без всякого обеда пошли на вокзал, быстро погрузились в вагоны, быстро подошёл паровоз и поехали. Как было слышно, готовилось новое наступление на Шкотово.

Через несколько часов езды эшалон останавливается в Никольске. Ждём, куда повезут, как вдруг приказывают выгружаться, и, проходя через весь город, подходим к высокому забору с башнями на 4-х углах. Вводят на двор ограды, ворота затворяются. Выстраиваемся, начинается передача по спискам коменданту лагерей. Комендант лагерей юркий офицер Кудышкин. Пересчитав и проверив по списку, разбили по взводно, и каждый взвод занял заранее заготовленные места. Вся мебель заключалась в двойных верхних и нижних нарах. И здесь уже мы не первые, радостными криками встречают нас: "Кобылка". Осматривают и сразу соображают, что вот эту то вещь одного из наших не мешало бы завербовать себе. (Надо будет пощупать! А главное сначала узнать, что за люди). Но наши тогда уже рта не разевали. Сразу завязалось знакомство, а наша кобылка Шкотовская приняла командный верх лагерей.

Здесь пришлось столкнуться с тем, что в Шкотово нам видеть не приходилось. В карты играли с утра до вечера, появились книги и некоторые читали.

Началось лето, стали водить на работы, сначала в конюшни, их равняли и трамбовали, а потом белили, как настоящие маляры разгуливались со щётками в руках по конюшням. Солдаты давали нам хлеба, бельё, а были и такие, что давали прикладом по шее.

Как то раз, помню, капитан пригласил (вполне вежливо) нас двоих к себе домой, предварительно спросив, умеем ли мы делать клумбы в садах. Мы отвечаем утвердительно, так как в то время не было для нас никакой работы, за которую мы бы не взялись, сказавшись мастерами, всё равно, лишь бы в новое место, а там, может, что найдётся подобрать, рваные сапоги, а может фуражку, да мало ли.

Пришли к капитану, остановились в саду.

– Вот здесь и будете работать, у меня есть старичёк, который всё это мастерит, а Вы будете ему помогать.

– Идёт, – думаем.

Кричит своей жене через отворённое окно:

– Дай, пожалуйста, папиросы!

Даёт коробку в 100 шт. Спрашивает:

– Кто это?

– Пленные из лагеря.

– Ах, бедные, наверное, есть хотят.

– Хотите есть? – спрашивает он.

Не упираемся и говорим:

– Пожалуйста.

– Ну, так дай им что-либо, а то ведь их там плохо кормят.

Как видно, капитан. из весёлых.

– Ну, а прежде чем есть, давайте будем курить! Курите?

– Как же, курим.

– Пожалуйста, – даёт по папиросе, – А у Вас есть чего курить?

– Нет!

– Ну так вот, возьмите эту коробку и курите, – дал. – Работайте хорошенько, тогда увижу, что с Вами сделать.

Проработав день, уходим. За нами зашёл конвой.

На другой день как мы не говорили, что мы работали у такого же капитана, нас назначили в другое место, т.к. конвой был новый.

Так проработав долгое время, мы попали на работу в вещевой склад. Место хорошее, а в то время, каждый старался как нибудь одеться, а потому незаметно прятали и приносили в лагеря всё, что могло попасть годного. В этот день мне особенно подвезло – переносили из склада в склад обмундирование, совершенно новое. На меня обратил внимание один из часовых и говорит: "Как в следующий раз потащишь, постарайся пойти вперёд всех и вот сюда за склад, там в траве переодень, что возьмёшь". Я рад был этому, а потому, захватив белья связку, пачку суконных брюк, чулков, я всех раньше вышел из склада, а конвой уже показывал мне дорогу взглядом. Быстро вытащив из средины, я надел рубашку и кальсоны, снял свои брюки и надел новые, а поверх свои. Показываюсь. Часовой кивает. Можно идти! Иду и ложу остальное на место. Так по-немногу все одевались и принимали приличный вид.

Охрана наших лагерей состояла из китайцев. Как-то раз, одевшись, я попросил китайского часового пропустить меня в город, и мне это удалось. Сейчас припоминаю, со мной был ещё Колька, и мы направились с ним в город. Хлеба всё-таки не хватало: давали ½ фунта, а с работы мало удавалось приносить, только и жили супом с картошкой, да фасолью. Последнее особенно приятное блюдо, заправленное крупных размеров червями. Всё это и заставило нас, когда мы оказались в незнакомом нам городе на правах вольных граждан, пойти куда нибудь в квартиру и попросить [9об] пожертвовать в пользу пленных хлеба.

Так и сделали, всякое стеснение было отброшено в сторону. Заходим в один дом, корридор на право, кухня налево, из дверей показались две хорошенькие рожицы в костюмах гимназисток.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте! Извиняемся и просим, что нибудь пожертвовать в пользу военнопленных.

Улыбаются.

– Вы разве военно-пленные?

– Да.

– А где Вас держат?

И мы вкратце рассказали им своё положение. Надо сказать, что мы были чистенько и уже не по лагерному одеты, это большей частью и удивило их, а тем более просьба хлеба, тогда как по наружному виду мы не походили на голодных. Ужаснувшись нашим рассказам, они нам дали хлеба, но у нас не было мешка, и не помню, кажется, что-то дали нам завязать, должно быть мешок. Из дверей на-право показывается молодой человек в студенческой форме и здоровается. Разговариваем, и, пояснив своё положение, я спрашиваю, не будет ли возможности достать у него книг для чтения.

– Какие книги Вы читаете?

Отвечаю, что всё равно, какие есть, так как в данный момент мы рады каждому обрывку газет, а не только книгам. Дает, но не помню, что, приглашает заходить в следующий раз. Благодарим, прощаемся и уходим, ещё раз взглянув в дверь на лево.

– Ну, как, Колька, ещё зайдем куда нибудь, а?

– А, как же, конечно зайдём!

– Идём вот сюда, здесь, кажется, отколется.

– Идём, кто первый?

– Валяй, сейчас тебе, там я заходил.

Колька идёт. Заходим, просим пожертвовать в пользу военнопленных, дают хлеба и денег, сумму не помню, так у нас набралось два вполне приличных мешка хлеба и приличная сумма денег.

– Давай-ка, Колька, зайдём как нибудь в Комитет РКП, может что и выйдет, а что нам сидеть в лагерях, может, удастся достать документы, тогда бежим.

Но узнать, где находится Комитет, нам не удалось. Но людей, которые согласились нам помочь, мы нашли и заручились.

– Так! Ура! Колька. Первый раз вышли из лагерей и уже нашли кой-что, отчего пахнет полной нашей свободой.

– Ну, довольно, идём в лагери.

Приходим, ребята встречают.

– Ну как, что нового в городе?

Рассказываем всё по порядку, и с кем было возможно, поделились хлебом. Не много в то время было таких счастливцев, у кого-бы лежал в запасе хлеб, а большая часть не предприимчивых сидела и щёлкала зубами, а от скуки ради или отчего другого ходили рыбачить на озеро в нашей ограде, его ещё называли помойной ямой. Устроив палку, а на палку гвоздик, они, как острогой, работали, то спуская её в яму, то вынимая. Каждый раз на конце была или крупных размеров шелуха картошки, или жжёная корка хлеба. Такова была рыба в озере Н.-Уссурийск. лагеря, хотя и не очень жирная. И надо сказать, улов был не из хороших, и не всегда можно было найти какую-либо из рыб, но рыбаков было много. Наловив рыбы, так называемой "шелуха картошки", сейчас же мыли, ложили в котелок и, прокипятив, как следует, обед был готов. А если улов был особенно хорошим, тогда в прикуску шла корка хлеба.

Так изо дня в день шла лагерная жизнь с общеизвестными правилами тюремных режимов.

Мы с Колькой стали готовиться к бегству, но прежде чем бежать, нам, кто-то, ночью подкопав забор ограды, бежал и не один. А администрация, обнаружив излом забора, сеичас-же приступила к поверке людей. Факт был установлен, не помню, сколько не хватило. И в тот-же день и иступили к ограждению забора колючей проволокой, а самый забор был до половины снизу выбелен, дабы при свете фонарей было видно приближающихся к забору. Надо торопиться, а то не удастся бежать – так законопатят, что и не вылезешь.

Рядом со мной на нарах помещался т. Музыков, мы с ним познакомились в Екатеринбурге, это был славный парень, но ему было лет 28, мы с ним подружились и жили с Екатеринбурга вместе. Он не был нисколько предприимчив, каким надо быть в лагерях или тюрьме, но имел среднее образование, и мне с ним было приятно проводить время. Физиономия его была похожа не-то на еврея, не то на жида, так говорили о нем многие, но я лично имел на это свой взгляд. Его лицо было просто типичным, не похожим на все другие. Он любил, соблюдать возможную чистоту, всегда аккуратно, по возможности, был умыт, и мне не хотелось его оставлять в лагерях. Кроме того, он мог быть хорошим работником и в партии, и в парт-отрядах, куда мы и собирались бежать. Долго беседовали с ним на эту тему, рассказывали ему, как мы ходили и что, если бежим, так нас сразу направят в отряд. Он согласился, но у него были кой-какие вещи, их надо было продать. Всё это я взял на себя, и в несколько дней вещей не было, взамен их я представил ему деньги.

И так подготовив всё, я и Колька, у Кольки был ещё товарищ, мы решили, если сегодня будут брать на работу, пойти всем четверым, а там незаметно для конвоя по одному улизнуть, по ранее условленному направлению. Но Музыков на работу не пошёл, говорил, что надо обождать, сомневался в возможности побега и т.д. Пошли втроём. Я сказал ему, что если он не идёт, так мы идем трое.

Работали в каком то старом складе, перебирая всевозможные ящики и тряпьё. Подходит Колька: "Ну, как, пора, пошли что-ли?" Говорю, что валяйте двое, а я останусь ещё на день. Мне жаль было оставлять Музыкова. [10] Я надеялся его уговорить. Сказав Кольке, что если мне не удастся уговорить Музыкова, тогда приду один через день или два, (конечно, ждать они меня не будут) мы распрощались, пожелав друг другу всего хорошего. Они один за другим потянулись вдоль склада и скрылись за углом. Я усердно работал, желая дать понять, что я ничего не видел и не знаю. И, не переставая, работал. Кончив работу, конвой хватился: "А где-же ещё двое?" Нас работало человек 10, а как они ушли, знал только я. Все молчат, потом отвечают, что не видали, кто-то говорит: "Может, придут". Ждем – нет, и, ругаясь, конвой нас отвёл обратно в лагери, сказав коменданту, что двое остались на работе, так и записал комендант.

Быстро разнеслась весть между своими, да и всем лагерем, что двое убежали. В этот вечер я приложил все старания и, обсудив положение со всех сторон, мне удалось уговорить Музыкова, и на другой день мы оба пошли на работу. Таскали тяжёлые камни на кухню для засолки капусты. Конвой, положившись на нас, редко смотрел, так как камни были рядом с кухней, и надо было только вносить в кухню, а потому конвоир не выходил оттуда. Я рассказывал Музыкову, куда пойти, и он пошёл вперёд. Надо сказать, что мы оделись совсем не на работу и на пленных не походили.

Как только Музыков скрылся за углом, я пошел вслед за ним и, быстро догнав его, мы одели ремни, бывшие у нас под гимнастёрками. Приняв вполне приличный вид, я сорвал несколько цветов и приколол их булавкой, оставленной Кашириной. Она, как золотая, изящно блистая, гармонировала со цветами. И так выйдя в одну из больших улиц, мы не спешили, так как имели вид вольных людей. На встречу попадались то и дело офицеры всех рангов, но надо было торопиться, а то возможна погоня, и посланные вдогонку нас узнают.

Шагаем чаще, приходим в Свободку, где живёт большинство рабочих, спрашиваем у собравшихся у колодца баб, где дорога на деревню Раковку, они нам показывают. Одна из них, видимо, что то сообразив, пригласила нас к себе. Мы не отказались, т.к. бояться было нечего. Входим в комнату: чистенько и скромно. "Вы военно-пленные?" – спрашивает. Мы удивились столь внезапному вопросу и отвечали утвердительно. Она говорит, что потому нас пригласила, т.к. сразу узнала, что мы из лагеря и не ошиблась, что могу Вам помочь – у нас часто бывают партизаны, а возможно будут и сегодня, может, обождёте? Мы сказали, что нам ждать некогда, т.к. нас начнут искать, и просили её указать нам дорогу и, если знает, то где найти партизан. Приятно закусив, она нам сказала, что в Раковке мы можем обратиться в Кооператив и спросить Секретаря Кооператива – у того спросить, где живет такой-то, а тот уже отведёт в отряд. Наружность последнего она нам описала, и мы, поблагодарив её, отправились.

Никольск-Уссурийск

Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7
Часть 8
Tags: в колчаковских застенках, гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment