Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

А.Б. ВДОВИН. "РАЗИНСКИЙ ПОХОД". Ч.1

Редакцие "УРАЛЬСКИЙ РАБОЧИЙ"

Для сборника

Уважаемые товарищи.

В газете "Уральский рабочий" было объявлено, что в Феврале с/года выйдет сборник, посвещённый борьбе уральских партизан с белобандитами. Я как бывший красногвардеец, партизан и первый камиссар полка Степана Разина решил послать вам четыре маленьких расказа под общим заглавием: "Разенский поход". Участвуя всё время в боях с появления белых и до окончательного их уничтожения, в памяти у меня много сохранилось отдельных эпизодов ис героической борьбы Красных партизан, которые могли-бы быть полезными для задуманного вами сборника, но раньше я не мог их описать потому, что не имел достаточной грамотности, а сейчас, учась на Пермском рабфаке, не имел достаточного времени описать хотя бы из них главные. И только за последнее время я приготовил четыре маленьких расказа.

Предлагаемые вам мной расказы стилистически и художественно не оформлены, так я и не думал претендовать на писательское звание, а сообщил Вам исторические, и совершенно не оправержимые факты, и если вы признаете их пригодными для помещения в сборник, то прошу, что по вашему необходимо, исправить.

При сём посылаю Вам фотографические карточки, две с себя, на одной из них я снят, ещё когда был комиссаром в 1919 году, на другой я снимался в рабфаке в 1929 году и третья с матроса Моисеева, который снимался в 1918 году, будучи партизаном. Карточку если нужно, то используйте и вышлите мне обратно. При выходе сборника три экземпляра последняго прошу забронировать за мной, которые мне вышлите наложным платежём. Свой адрес я сейчас не указываю, потому что я кончил рабфак и уезжаю для дальнейшей учёбы в Москву, и когда окончательно устроюсь, то адрес Вам сообщу, по которому вышлите сборник. У меня есть ещё несколько неоконченных расказов, которые не поспеют для сборника, но после, если вам будет нужно, то я вышлю.

С каммунистическим приветом
А. Вдовин [2]

А.Б.Вдовин – комиссар полка им. Степана Разина, 1919

А. Б. ВДОВИН

"РАЗИНСКИЙ ПОХОД"
(из боевых расказов партизана-"разинца")

В КРАСНУЮ АРМИЮ

Солнце клонило к вечеру и дневная жара постепенно стала спадать, а с Севера подул прохладный ветерок, покачивая зелёные листья деревьев. Медленно шагая, мы с братом Иваном возвращались домой с кирпичного завода, где работали по выделке кирпича. Обгоняя нас на рысаке Голев В.А., ехидно улыбаясь, крикнул:

– Ну как, скоро отработаитесь?

Мы непоняли замысловатый вопрос Голева, и то, что он, как прежде, не остановился с нами поговорить. Я глядел ему в след, а брат говорил:

– Что-то почувствовали, зашевелились. Сегодня ночью, говорят бабы, было собрание всех Борисовских кулаков у Букреевых. Будь-то бы ктото приезжал.

– Слушай баб, они тебе наговорят, – возразил я брату.

Зашли в избу. Брат Пётр, два дня тому назад уехавший в город с арестованным им попом Светозоровым, был уже дома и сидел за столом, пил чай, а наша мать, навалившись на печь, что-то ему рассказывала и плакала. Брат смеялся над ней.

– Ну, вы там работаете, а тут наши бабы без нас белых встречают, – повернувшись к нам, Пётр заговорил.

– Вот мать рассказывает, что в деревне все ждут белых и собираются нас убивать. А ей жалко нас, ну и плачет.

Сам снова залился громким смехом, откашливая застрявшие в горле крошки хлеба.

– Ну, брось, давай раскажи, как в городе, что нового.

– Город как город. Жизнь кипит. Батюшку моего приняли с радостью и сразу посадили в тюрьму. "Нет ли", – говорят, – "ещё там у Вас, присмотритесь". Я не знаю, не дать ли им парочку Букреевых, чтобы не мутили народ, а то вон мать рассказывает, что они говорят через десять дней советскую власть забывать будут, а нас хотят на [3] "Коровьи ямы" свезти. Так всё спокойно, – продолжал Петр, – но на всякий случай организуют Красную Армию.

Вдруг дверь в избу отворилась, и робко вошол наш знакомый казак. Не здороваясь, он попросил нас выйти во двор. И когда уже мы стояли на крыльце, казак, поглядывая через плетень на улицу, стал рассказывать:

– Я только, что приехал из Кочкаря. Там приехал казачий отряд белых. Большевиков Кочкарских арестовали, а которые сбежали. Вечером обещалась приехать в Борисовку. Вы как хотите, но прошу не говорить, что я Вам сообщил, – закончил казак и сам со двора удалился.

Мы минуту стояли на крыльце, молча смотрели друг на друга, словно ждали, кто первый заговорит.

– Ну что мы стоим, как бараны, оглушённые обухом топора, – заговорил первый Пётр. – Нам сейчас дорога каждая минута. Нужно сейчас же делать собрание поселка и звать добровольцев в Красную Армию, и вечером уже итти в город.

Мы с Петром, не задумываясь, согласились, коротко сообщили семье наше решение. Мать встала, как вкопанная, и глядела на нас обезумевшими глазами, не произнесла ни слова, жёны братьев плакали, а маленькие дети просили отцов принести гостинцев из города. А мы, вооружившись винтовками, которые нам оставил красный карательный отряд, с достаточным количеством патрон, выходили из дома. Я должен был лезть в колокольню, звонить на собрание, брат Иван пошёл к беднякам сыну и отцу Горбуновым, которые нам сочувствовали, а Пётр пошёл прямо в С/Совет.

Через полчаса сельсовет был полон народа. Пришли никогда неходившие при Советской власти на собрание все местные кулаки Букреевы, Масловы и Галевы. Было заметно, что кулаки осведомлены, чувствовали себя на веселье, и тихо шептались: "Погодите, мол, скоро и на нашей стороне будет праздник". Когда предстедатель С/Совета Букреев И. открыл собрание, а я взял и стал говорить, то чувствовалось, что меня мало кто слушал, а смотрели на нас и ехидно улыбались. А когда я заканчивал свои слова с призывом в Красную Армию, то из всех углов закричали: "Долой Советскую власть. Да здравствуют наши спасители Чехи. Идите ко всем чертям, а из нас непойдет ни один защищать Вас – грабителей". Вылупив свои [4] волчьи глаза, стоя против меня, кричал Букреевский вожака Н.П. Букреев. "Букреевшина" орала во всю глотку и заглушала речь брата Петра. ("Букреевщина" – так звали Борисовские бедняки местных кулаков Букреевых за их всегда организованные выступления на сходках.)

Берёт слово председатель С/С Букреев. В голове у меня промелькнуло: "Вот этот скажет за нас, пойдёт с нами и будет призывать других". Но каково было мое удивление, когда я услышел другое. Букреев родственник кулаков Букреевых, он только вчера на заседании С/С бил себя в грудь кулаком и называла себя истинным большевиком, готовый пожертвовать собой за Советскую власть, а сегодня, когда стало особо необходимо назвать себя в глазах контрреволюции защитником советской власти, стал от неё открещиваться. Он со слезами на глазах просил у стариков-казаков прощения за свою крамольную деятельность в С/Совете.

– Бей их! – закричал "Яшка Плотников" – брат растреленного красными офицера, и кольцо вокруг нас стало сжиматься.

– Генералов кашу варить заставляли, – с усмешкой крикнул Букреев Н.

– Разойдись, а то стрелять буду! – щёлкнув затвором, крикнул Петро.

Казаки хлынули к дверям, а Пётр упёрся дулом винтовки в грудь председателя, он побледнел, как белое полотно, Петр харкнул ему в лицо и выругался:

– Предатель.

Держа на изготовку винтовки, мы вышли из С/Совета, а в переулке из за угла смотрели на нас пока безсильные, но уже озверевшие десятка три глаз, и под ноги к нам с верху пало полкирпича.

Дома у нас уже ждали с котомками отец и сын Горбуновы.

– Вы их в Красную Армию пошли звать, а я сейчас узнал, что кулаки ещё утром услали в Кочкарь делегацию встречать белых, а Пронька Букреев уехал в Челябинск к чехам за оружием, – обращаясь к нам, сказал старик Горбунов и крепко выругался. [5]

– Ну, дай бог вернуться живыми обратно, а то своих ровестников-старичков стал бы самолично растреливать. А Челябинск то уже, говорят, взят Чехами, – выпуская густое облако дыму махорки, закончил Горбунов.

– Ну, это ещё посмотрим, – со злостью ему ответил Петро и мы быстро стали собираться.

До гумна провожали нас: Мать, отец, жёны и дети братьев. Дети уже не просили отцов принести из города гостинцев, а хватались за ноги и просили их воротиться. Наш отец 75 летний старик, ни как не хотел оставаться дома. А мать, рыдая, прижимала меня к груди, просила взять благословение.

В пяти верстах от Борисовского посёлка разбрелись по отвалам земляные балаганы рабочих Андрея Юльевского прииска. Рабочие знали нас с детства. Мы вместе с ними росли в мастерских и шахтах золотых приисков, и были уверенны, что они отнесуться к нашему призыву по другому. Рассыпавшись по прииску, мы стали к верьху стрелять, чтобы сделать тревогу и собрать рабочих на собрание. И после первых же выстрелов рабочие в рваных, запачканных глиной тужурках, шахтерских сапогах, а кто босиком, как кроты, вылезали из своих нор и смотрели на нас с недоумением. Мы махали им шапками, созывали на собрание к конторе. Прошло около часа, как мы и человек пятьдесят рабочих собирались около конторы. Небо покрывалось густыми чёрными облаками, гремело вдали, и изредка ярким блеском мелькала молния, надвигалась гроза – словно и природа была за одно с казаками. Забрызгал мелкий дождик, а мы, не избирая президиума, открыли собрание. Высказались мы двое с Петром. Рабочие кричали:

– Идём, как один, с вами.

Но вот, расталкивая рабочих, пробирался в средину золотопромышленник И.П. Кузминых.

– Братцы, – обращаясь к рабочим, заговорил Кузминых, – куда, куда и зачем Вы пойдёте? Разве Вам не надоела война? Кто Вас тут пошевелит? Живите и спокойно работайте на утешение своей семье.

– Долой, мерзавец! – закричал Пётр и со свойственной ему горячностью толкнул в сторону Кузмина. [5]

Хитрая уловка Кузмина колебнула рабочих, и они смотрели то на нас, то на Кузмина, пожимая плечами, как бы выявляя своим взглядом не желание обидить не тех и других.

– Товарищи, что мы нашего хозяина, чтоли будем слушать, на которого всю жизнь тянули лямку и гнули спину, – вышел на средину и закричал молодой рабочий "Санька Родыгин".

– За Вдовиными, а не за Кузмиными, – подхватил кто-то из задних рядов. Дождь усиливался, и стало темнеть, когда мы в числе двадцати шести человек тронулись в прийска. Некоторые махали кулаками на дом Кузмина и матерились. Грянул гром, и дождь полил, как из ведра, а дорога отсвечивала белою полосою.

Неостонавливаясь, к утру решили отмерить шестьдесят вёрст, отделяющих от прииска город. Кособродску обошли стороной, натыкаясь на обвраги и падая в ямы. И дождь прекратился только тогда, когда проходили Сонарку, а из-за Санарской горы вылезало солнце.

Многие выбивались из сил, когда мы по липкой грязи поднялись на Санарскую гору. Решили зайти позавтракать к хохлам на заимку, что на лево от тракта и в пяти верстах от Санарки. (Хохлами зовут казаки живущих на заимках украинцев). Хозяин, куда мы зашли трое братьев, нас встретил приветливо. Понукая хозяйку скорей собирать на стол, а сам нам рассказывал:

– У нас тоже человек десять сегодня ушло в Красную Армию, а вечером и я собираюсь туда же.

Солнце поднялось высоко над городом, когда мы подошли к штабу Красной Армии. Записались в очередь, а новые добровольцы всё подходили, пешие и на засёдланных лошадях. [7]

БОЙ ПОД ТРОИЦКОМ

Степная летняя ночь протянула с одного конца города до другого тёмную занавесь, почти скрыв притаившийся город. На площади около церкви, стоят пыльные пушки, вытянув, как бы прислушиваясь, свои холодные шеи. В Красных казармах – разбросавшись, как попало, полураздетые спали боевые дружинники.

Отряды под вечер возвратились с трёх дневного похода под Вознесенье, на голову разбив противника под городом, расщепали белоказаков под Соледянкой и обошли ряд деревень, вылавливая отдельных бандитов и собирая добровольцев в ряды Красной Армии. Было известно, что белых в близи нет, и комсостав боевикам дал на этот вечер свободу разойтись по домам, в баню, к знакомым. Многие воспользовались этим и разошлись куда попало, а остальные, кому некуда было итти, убрав лошадей и почистив винтовки, разместились по занимаемому нами дому, кто где попало: кто в комнатах, кто на крыше, а кто на дворе, словно мухи облепили падаль.

Я лёг на дворе между оглобель пулемётной двухколки, рядом со мной брат Пётр, старший пулемёта. Вспоминав, как он вечером чистил пулемёт и, стирая со ствола пыль, говорил:

– Эх ты, "Максим Максимович", хороший ты мужик, патронов бы побольше, а "беляки" и не страшны. Преданность свою Советской власти ты уже доказал под Солодянкой. И в будущем не подведёшь.

Ночь тиха и прохладна. Я лежу к верьху лицом, гляжу на бледную скобку месяца, закрываемою кромкой серого облака. Сердце волнуется. Слышу, как храпят на крыше казаки, да лошади изредка пофыркивают, где-то за двором лает собака.

Дома в деревне отец, старушка мать, не видавшая светлой жизни, жены и дети братьев, оставленные на произвол судьбы без всяких средств существования, среди раз"ярённых, как звери, кулаков Букреевых и Масловых.

А когда мы трое уходили из дому, мать, убедившись, [9] что нельзя. уговорить старших братьев остаться дома, мне говорила:

– Зачем ты идёшь добровольцем? Тебе всего ещё двадцать лет, а ты уже два года пробыл на фронте. Если жизнь тебе надоела, то пожалей хоть нас – стариков.

Я необиделся на материнский непродуманный упрёк. Не обиделся и на то, что мать не понимала моей любви к жизни. Мать плакала, хватаясь мне за плечи, но руки мои ещё крепче сжимали винтовку.

И как тогда я снова думал:

– Я иду умирать не потому, что мне надоело жить, и не из любви к приключениям. Я только что полюбил жизнь и как полюбил, я стал готовым к смерти. Меня радуют и весенняя зелёная травка, и фабричные гудки, и зелёная роща. Мысленно обнимая их, я иду на встречу спокойно и уверенно. Иду, чтобы миллионы таких-же, как и мы, как ты мама, и наш отец работали за плату, которой не хватает на хлеб. Чтобы миллионы бесправных, получивших своею кровью права, отстояли их, а дети их снова, как мы, с 8 лет не шли работать к богатым, которые обращались с нами хуже, чем со скотиной, выбивали зубы и отаптывали лёгкие. А когда выростут, чтоб их не гнали на фронт, защищать того, кто всю жизнь над ними издевался.

Послышались ружейные выстрелы. "Тра-та-та-та", – затрещал пулемёт. "Трах-тарх-трах", – повторили винтовки залпом. Я неуспел соскочить, как во двор в попыхах вбежал с винтовкой патруль.

– Вставайте, тревога, – прокричал он перепуганным голосом. Камнем слетели с крыши казаки и оседлали лошадей, без разбора, кому какая попала.

– Выезжай, - скомандовал Томин.

– А-ах бах, – взорвалось около арсенала.

– Пулемёт поставить около арсенала и прикрывать левый фланг. Связаться с частями Красной Армии и донести мне, – спокойно командовал Томин, – остальная сотня за мной.

И пригнувшись к седлу, все словно подхваченные ветром, с диким криком "Ура" бросились по направлению к монастырю, где показался лес цепи противника, оставляя за собой густое облако пыли. За [10] ними пехота, мадьяры, дружинники, пригибаясь старались не отставать от кавалерии.

– Ура-ра-ра-ра! – неслось около монастыря. Вчерашние отцы и братья сегодня остервенело вцепились друг в друга. Взрыв, потом ещё и ещё, рвали людей и рыли землю снаряды.

– Яша, Яша – сынок, – вдруг завыл дурным голосом седой казак, борода лопатой, идущему против него молодому сыну. Сынок ударил его прикладом по голове, казак упал, обливаясь кровью.

Светало. Мы поставили пулемёт на навозную кучу в ста шагах от арсенала, спрятав лошадей за каменную стену арсенала, и зорко всматривались в каждый впереди лежащей бугорок или кустик. За монастырём крики прерывались всё чаще и чаще орудейными выстрелами.

Чуть видно, как из Токаревки двигается по направлению к нам цепь противника.

Пётр пустил ленту. "Тра-та-та", – подпрыгивая и вырываясь из моих рук, бежали лента за лентой. Пули, как осы, неслись мимо нас, врываясь в землю, и стукались о щит пулемёта.

– За патронами! – вскричал Петр. И трое Бобровских казаков поползли к двух-колке, у которой за стеной оставался наш третий брат Иван с лошадями. Бобровские воспользовались случаем, вскочили на лошадей и угнали домой.

– За патронами идите сами, Бобровские сбежали, – крикнул Иван. Пётр послал им проклятье и, передав мне пулемёт, сам пополз за пулемётами. Патронов осталось три ленты. Видно, как чехи перебегают в ложок, пролегающий в двухстах шагах от пулемёта.

– В атаку на пулемёт, – закричал женским голосом офицер.

– Ура-ра-ра! – подхватили голоса, и поднялся лес из ложка.

– Тра-та-та, – зачеканил пулемёт, и я видел, как цепи не стало, а в ложок всё перебегают и перебегают.

Из-за горы вылезло солнце. Брату уже возвратиться нельзя. Вставляю последнюю ленту. Снова трещит пулемёт, отбивая врага. По фронту прогоняет Томин: "Отступайте, город окружён". По нему залп, Томин, раненый в руку, погнал дальше.

Тащу пулемёт, он перевернулся с колес и, бороздя стволом землю, тащит за собой навоз и траву, отдирая её с корнем. Мне тяжело, [11] тяжело, но не бросаю. В голове слова брата: "Максим Максимович", мы с тобой победим".

Подбежали братья, схватили пулемёт, бросили на двух колку, и пара сивых помчали нас по улице.

Из окна большого двух-этажного дома высунулась седая рожа в белой накрахмаленной сорочке, и только мы поровнялись с этим домом, седая рожа вытянула руку с чёрным Браунингом и пустила нам в догонку один за другим четыре патрона. Кавалерия, пехота в чёрных пиджаках в перемежку с серыми рубашками, отступали в раз брод, стараясь перегнать друг друга, бежали и в одном белье, босиком. В речке Уй завяз броневик с красным флажком. Шоффер бросил бутылку-бомбу в мотор, а сам побежал за нами.

На горе около Менавного остановились поджидать остальных. Из- за горы выехала цепь белоказаков.

– Бух-бух-бу, – встретила их наша батарея под командой Ершова. Сотня в рассыпную повернула назад. "Так-так-так", – как бы насмехаясь, провожал их наш "Максим Максимович".

Солнце блестело золотистыми лучами и поднималось всё выше и выше над горизонтом. Ворвавшись в город, победители пристреливали оставшихся красноармейцев. А оглушительный трезвон пасхальных колоколов проносился над городом диким эхом. Это святые пастыри встречали спасителей культуры от варваров-большевиков.

По В. Уральскому тракту двинулись колонны кавалерии и пехоты, две пушки громыхали колёсами, а впереди храпел и пыхтел один уцелевший броневик.

Уходили, но были уверены, что придём победителями.

А. Вдовин [12]

МАТРОС МОИСЕЕВ



Солнце жгло, как раскалённая домна. Нигде ни облочка. Лишь от дороги, по которой двигался красный отряд, отступивший из Троицка, поднималось густое облоко пыли. Шли в Уральск на соединение с КАШИРИНЫМ. По дороге двигались орудия и подводы со снарядами и ранеными, а по сторонам пехота в шинелках и без шинелок, в рабочих тужурках или в одном нижнем белье и босиком, едва успевшие выбежать из города. В перемежку с пехотой ехали верховые без сёдел, на стременах из опояски и совсем без стремян. Главные силы кавалерии в сёдлах и хорошо вооруженные ехали далеко впереди и по сторонам, предохраняя отряд от внезапного нападения противника.

Я и два мои брата, будучи пулемётчиками, ехали впереди с пулемётом на пулемётной двухколке впереди за броневым автомобилем, единственным вывезенным из Троицка, который шёл, пыхтя и изредка останавливаясь, задерживая общее движение отряда.

Подходили к "Чёрному бору", как назывался казачий поселок, окружённый сосновым бором, расположенный немного в стороне от В. Уральского тракта.

По отряду раздалась команда: " Стой. Пулемёт вперёд", – и мы карьером под"ехали к сотне, стоящей цепью по тракту фронтом к "Чёрному бору". Знакомый казак нам сообщил, что человек пятьдесят вооружённых белоказаков обстреляли наши передовые части и галопом угнали, скрывшись в "Чёрном Бору".

Комсостав, сгруппировавшись, советовался о дальнейшем движении. Решили послать в Бор разведку для выяснения сил противника. Но как. Становился вопрос перед комсоставом. Место открытое, и послать туда кого-либо на верную смерть не хотелось. Предлагали по лесу открыть сначала огонь, а потом послать разведку, но так как было мало патронов, это предложение отклонили.

В это время, ломая кольцо казаков, окруживших командиров, под"ехал матрос Моисеев на рыжей кобыле и казачьем седле. Загорелая грудь с открытым воротом сверкала на солнце, а длинные ноги в широких матросских брюках, как в двух юбках, свешивались чуть не до земли. [14]

– Товарищ командир, – обратился он к командиру сотни Пасынкееву. – Вы хотите послать разведку в Бор, разрешите, я поеду один. Ведь всё равно, если есть там белые, так посылайте туда хоть целую сотню им то видно, а нам не видать, а нет, так я и один хорошо разведаю.

Посынкеев с изумлением посмотрел на Моисеева.

– А ты не трусишь? – он задал матросу вопрос.

– Трусы дома около бабы остались, а мы на войне, – с гордостью ответил матрос и, не глядя на людей, стал завёртывать сигарку – собачью ножку.

– Ты герой, Моисеев. Вот если так будут рассуждать все, которые сейчас с нами, то мы победим. Ежжай, – сказал в заключении Посынкеев и рассказал ему, как произвести разведку в бору.

Матрос рысцой поскакал к бору, а мы молча стояли и глядели ему в след с недоумением.

– Сдаваться поехал, - протцедил сквозь зубы бородатый казак, слезая с коня и закуривая.

– Ясно сдаваться, – подхватил другой, уже лежащий на земле, и привязывал от узды повод себе за ногу.

– Конечно, коль сейчас туда уехали беляки, а он поехал один, – заговорили остальные. Я с ними не соглашался. Я знал Моисеева как одного выдающего большевика в В. Санарском посёлке. Он один принес в казачью глушь революционный пыл и преданность рабочему делу из революционного Балтийского флота. Разночинец. (Разночинцами звали казаки не казаков, живущих в казачьих посёлках). Батрак по происхождению, угнетаемый всю жизнь кулаками-казаками, не может он перейти на ихнюю сторону. Живя в В. Санарском посёлке, именуя себя большевиком, он один с голыми руками выступал на собраниях казаков против всего контрреволюционного настроениия посёлка, за Советскую власть. Если бы он и сдался, то его разорвут на клочки. "Он, как истинный революционер, жертвует собой во имя других", – говорил я казакам, братья мои мне поддакивали, а матрос тем временем под"езжал к бору, было видно, как болтался его воротник от "Матроски", да на солнце сверкала привязанная за пояс бутылка-бомба. [15]

Я несомвевался в нём, но было жаль его потерять в такой тяжёлый момент.

Время прошло около часу, а матрос всё не возвращался. Не слышно было и выстрелов. Комсостав и мы волновались за судьбу смельчака, а еще за тайну его исчезновения.

Решили ехать всей сотней с пулемётом. Под"езжая к лесу, сначала обстрелять, а потом броситься в атаку. Но не успели мы и тронуться с места, как на опушке леса показался ехавший шагом матрос. В одной руке держал с чем-то шапку, а другой махал нам, чтобы мы трогались.

Мы от радости махали ему шапками и ругали за медлительность.

После, когда отряд тронулся, матрос передал нам фуражку с варёными яйцами, и рассказал, что он не встретил никого в лесу, заехал на кардон, где узнал, что это повидимому обстрелявшие нас казаки-добровольцы ехали в город на соединение к своим и встретились с нами случайно, так что они, не останавливаясь, проскакали дальше.

– И я напившись чаю на кардоне, где мне сварили яйц, возвратился обратно, – заключил матрос.

С этого времени матрос во все время похода оставался с нами у пулемёта, на его смотрели все с завистью, а он своей беззавистной храбростью в боях одушевлял других.

А. ВДОВИН [16]

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.209.Л.2-7, 9-12, 14-16

Часть 2
Tags: Дутовщина, гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment