Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

К.А. Рябов. Гражданская война на Урале и зарождение Пермской организации комсомола. Ч.1

Несмотря на тяжеловесное название, очень яркие и боевые мемуары

Гражданская война на Урале и зарождение Пермской организации комсомола.

Рябов.
[38]

Уральскому Областному Музею Революции
Испарту

Дорогие товарищи! Прочитав ваше воззвание к участникам гражданской войны на Урале, мне хочется поделится своими личными воспоминаниями о той героистической борьбе пролетариев Урала, за освобождение котораго многие сложили свои головы. По ходу своей записи попутно опишу, как зародился Пермский союз молодёжи, в организации котораго я тоже принимал участие. Пишу я, товарищи, громоздко, даты не помню, прошу то, что найдёте нужным, взять исправить, а то, что относится в В.Л.К.С.М., направте по назначению.

С товарищеским приветом
Бывший рабочий Мотовилихинского завода
Член В.К.П.(б) №0492448
15/І 29 г. К.А.Рябов

Прошу материал, если он не будет использован, возвратить по адресу
Вот. Область г. Ижевск
7-я ул. №0,41 К.А. Рябов [39]


Работая 1917 г. в заводе Мотовилихе токарем в орудийно-замочном цехе среди таких товарищей, как А. Калганов, П. Смирнов, Фадеев, Волков и другие, и наслышавшись от них о той борьбе рабочаго класса в 1905 году, участниками которой они были не посредственно, да если прибавить ещё то, что мне было 20 лет, успевшему уже побывать кое где на Уральских заводах и на собственной шее испытать всю гниль отживавшаго строя, то станет совершенно понятным тот пролетарский энтузиазм, который охватил молодёжь моего возраста, не имеющих ни чего, кроме своих рук, при известии, что в Петрограде революция. Словом, мы представляли совсем готовый матерьял, от избытка энергии готовый ежеминутно прорваться и своим революционным потоком смести всё, преграждающее ему. И февраль сделал эту брешь. И поток, раз устремившийся в эту брешь, ни могли уже удержать все козьни врагов. И только маленькие капельки, десятками лет собиравшиеся в русло этого потока, могли создать его не удержимый и победить. И в день празднования нашего торжества мы впервую очередь скажем:

Вечная память вам, маленькие капельки, создавшие своей массой этот бурный поток. Вечная память вам, тысячи, легшие на склонах, холмах и лесах. Вас нет среди нас в день празднеств Урала, но память о вас жива, и вечная слава живущим героям, празднующим 10 лет освобождения Урала от Колчака. [40]

Как только грянул гром февральской революции, пошатнувший трон трёхсотлетнего дурака, так на заводах стали организовываться вполне легально РСДР партии, в которую я не замедлил вступить, а для поддержания легального существования партии пришлось взять винтовку, хотя она и была до сих пор совершенно для меня не знакома, так я был освобождён от удовольствия пойти на фронт как квалифицированный рабочий.

Вначале винтовку таскали подобные мне вместо палки, но один вид её в руках пролетария внушал страх буржуазии, а обыватель почтительно сторонился. Но а потом мы после работы шли под малую проходную, и бывшие солдаты учили нас, как обращаться в случае надобности с оружием. И вскоре мы постигли, если не в совершенстве, то умели уже заряжать и стрелять, и пырнуть штыком, но стрелять боевыми патронами не приходилось, а стрелять чертовски хотелось. И к нашему удовольствию случай этот скоро нам представился, но стреляли все вверх, так для острастки.

Дело в том, что летом (точно не помню месяца) волна погромов, прокатившаяся по России, докатилась и до Перми, и солдатская масса, разбив магазин, тащили кому что попало, и нас вызвали (мы уже в то время представляли отряд красной гвардии) на водворение порядка. Приехав в Пермь утром час в 6, мы по Торговой ул. поднялись до Сибирской. Где нашим взорам представилась вся картина погрома. Везде шныряли солдаты, таща навязанные узлы разного товара. На наши прозьбы [40об] складывать на улице и убираться по добру, по сдорову по казармам, некоторые исполняли нашу прозьбу, а некоторые категорически отказались. Тогда мы произвели в воздух несколько залпов, что и возымело действие, и на всём протяжении улицы поднялась невообразимая паника. Все бросились бежать, и нам осталось только ходить и собирать вещи, складывая их на перекрёстках улиц, и вскоре образовались горы разного добра. Вдруг нам сообщили, что солдаты громят пивной склад на Сибирской ул., и мы, оставив часть товарищей, бросились туда, окружили и дали залп опять. Это подействовало, и вся солдатская масса разбежалась, оставив на дворе только тех, которые уже успели напится. Оставив тут для охраны, остальные ушли на Торговую. Вскоре к пивному складу стали подходить группы солдат, которые вступали с нами в разговоры, прося открыть им ворота и впустить их, мотивируя тем, что Свобода. Но мы им не позволяли и держали на почтительном расстоянии, не пущая близко, а когда они напирали, мы давали залп вверх. Пробыв весь день и расставив караулы, мы разошлись по домам. Так нам представилась возможность пострелять боевыми патронами.

Летом того-же года мы получили известие, что в Оренбурской губ. появился какой-то Дутов, и мы не мало обрадовались, когда узнали, что наш отряд поедет на Дутовский фронт и, сообщив дома, не мало поразив отца и мать, мы выехали на Челябинск. [41]

Дорогой мы, конечно, не теряли время, а учились владеть оружием, но учёба не проходила даром. В нашем вагоне шли занятия заряжания и на водки. В число учебных патронов попал боевой патрон. Товарищ, зарядивши винтовку, на водил, спустил курок и раздался выстрел, а рядом в вагоне ребята сидели, играли в карты. Вдруг один из них свалился на банк, и люди не знали, что с ним. И только один из товарищей, поднимавший, запачкал руку в крови и сообразил, в чём дело, но товарищ уже был мёртв. Пуля попала прямо в сердце. Так мы учились стрелять не в верх уже, а по людям.

Приехав в Челябинск и простояв дня четыре, направились на Троицк и, обойдя несколько станиц и поев вдоволь белого хлеба и молока, и не встретив никого, мы вернулись обратно. Другие отряды имели стычки с белыми, а мы не видали. Зато мы отвели душу, постреляв досыта по всякой появившейся птице, и особенно доставалось воронам. Может, многим теперь покажется дико вся эта стрельба, но в то время это было необходимостью, ибо оборудованных тиров тогда не было, а научиться стрелять было нужно, и мы стреляли.

Приехав в Пермь, над нами долго смеялись ребята, говоря: "Но, как вы воевали со сметаной?" Так мы дожили до Октября, который принёс нам Брестский мир, а с ним и демобилизацию старой армии. Тут перед нами встала задача разоружения Оренбурского казачества, идущаго с фронта домой в полном вооружении. [41об]

Вначале редко Мотовилихинский гудок протяжным воем извещал нам о сборе, и мы, схватив винтовку и оставив станок, бежали на сборный пункт. Там нам об"ясняли, что идут казачьи эшелоны и их нужно разоружить. В это время подавался состав из нескольких вагонов. Мы садились и ехали на Пермь ІІ-ю, там быстро шли по Кунгурской линии до насыпи, а потом разсыпались в цепь по правую сторону на опушке леса и ждали. Поезд проходил вокзал и на насыпи против нас остановлялся. Наши представители шли в офицерский вагон и договаривались обычно благополучно, пригрозив в противном случае нами, которые готовы расстрелять эшелон, и обычно на более строптивых офицеров это действовало более убедительно, и мы приступали к обыску. Оружие отбирали огнестрельное, иногда и холодное, и как казаки не ухитрялись прятать револьверы, но мы их обычно перехитряли в искусстве искать. И обычно, когда найдёшь, то начинались просьбы хозяина возвратить, говоря, что и они везут оружие для защиты свободы, но все их крокодиловые слёзы ни к чему не приводили, и мы были неумолимы, и если который очень приставал, мы его оставляли, а эшалон уходил без него. До эксцессов дело не доходило.

Эшалонов с каждым днём шло больше и больше, и скоро Вокзал ІІ-й представлял из себя воинскую казарму и склад оружия всевозможного, который не успевали увозить в город. [42] А мы уже не ходили на работу и домой, а жили на вокзале и всё разоружали. И иногда отбирая у казака оружие, который со слезами просит возвратить, являлось чувство жалости, но положение казака, которой он занимал при царском правительстве, как вечного врага рабочего класса заставлял нас поступать по нашему, и как мы делали тогда хорошо, разоружая их.

В конце этого же года или в начале 1918 г. Дутов опять дал о себе знать, но уже более существенно. Телеграммы сообщали, что им захвачен г. Оренбург и перерублены все находящиеся там красногвардейцы. По этому поводу был созван митинг в цырке, на котором и было постановление отправить отряд на Дутовский фронт, и вскоре обыватели Перми были свидетелями, как на Перми І-й нас с музыкой встречал отряд железнодорожников, и присоединившись к нам под звуки музыки направлялась на фронт классовой борьбы новая нарождающаяся красная армия. На Перми ІІ-й мы встретили отряд матросов, едущих туда же, присоединившись к ним, отправились. Наш отряд возглавляли товар. А.Калганов и А.Барчанин.

По дороге мы хорошо подружились с матросами. Ребята это были настоящие боевики, видавшие виды, и для нас они были как бы крёстными отцами на фронте грядущих битв, для нас ⅔ не нюхавших ещё пороху, и в нас загоралась вера, что с ними мы не пропадём и победим. Вскоре мы свернули на Ташкенскую ж.д. и, проснувшись как-то, [42об] мы узнали, что стоим на станции, и что недалеко уже фронт, что тут уже очень много отрядов почти всех городов. Тут были и самарцы, и казанцы, и тут же на станции был штаб всей этой армии, если можно так выразится, и командующий т. Павлов, тоже матрос.

Простояв на станции несколько дней, наш эшалон двинулся вперёд и вскоре упорся в хвост другого эшалона, это и была, как мы потом узнали, позиция. Впереди нас стояло эшалонов 10, впереди их стоял бронированный поезд. Линия была разобрана казаками, маленькие мостики взорваны, и двигаться эшалонам было некуда. Впереди по обе стороны линии лежезной дороги были казаки, у которых из снега были сделаны окопы. И по мере того, как наши исправляли линию, броневик открывал огонь из орудий, их было на броневике два 3-х дюйм. Наши цепи по обе стороны ж.д. далеко впереди броневика тоже начинали наступать, и белые обычно удирали, но жертвы с нашей стороны было всегда больше, ибо мы всегда брали на ура и действовали каждый, как ему заблагорассудится. Одно все знали, что впереди Оренбург, занятый Дутовым, который надо взять во что бы не стало и освободить рабочих, которые дышут в унисон с нами и ждут не дождутся нас, готовые каждую минуту помоч нам. И мы шли неорганизованные, не военные и гнали цвет русской армии.

Наш отряд в целом ещё не был на позиции, но в отдельности каждый из нас уже побывал, и были уже убитые и раненые. Так мы подвигались, кажется, к последней ж.д. станции перед Оренбургом – ст. Сырт. [43]

Ночью мы ходили в караулы по обе стороны ж.д. и охраняли эшелоны от нападения сбоку, а днём вставали, забрав патронов и кусок хлеба за пазуху, шли пострелять. Дойдёшь, бывало, до броневика, тут уже посвистывают пули, и таких, как ты, уже много, и ждёшь. Как только стрельба становится поменьше, бежишь в ту или иную сторону в цепь к своим, которые тоже не остаются в долгу и стреляют во всю. Придя первое время в окоп, стараешься рассмотреть белых и ни как не видишь, а стрельба кругом ужасная, и тебе охота пострелять, а не в кого, и идёшь к рядом лежащему товарищу и начинаешь его спрашивать:

– А где же казаки? Я не вижу!

Он тебе усиленно начинает показывать впереди, и как ты не смотришь, ничего не видишь, кроме снега, и начинаешь говорить:
– Вижу, вижу.

И начинаешь тоже стрелять. И иногда белые запустят из пулемёта, и пули, веером летящие над головами, заставляют тебя совсем зарыться в снег и не смотреть уже вперёд, но всё равно упорно продолжая стрелять, пока не подойдёт матрос и не двинет тебя прикладом, и не обругает тебя трёхэтажным. Тогда ты перестанешь стрелять и почувствуешь, что винтовка сдорово нагрелась, и надо закусить. Вынимаешь из запазухи кусок, собираешься где-нибудь группой и начинаешь закусывать и делится впечатлениями, а кругом стрельба вовсю. Но это только вначале, а потом ты уже становишься обстрелянным воробьём и не кланеешся каждой пролетевшей пуле, и не стреляешь, воткнувши голову в снег, а учишь и смеёшься над другими. [43об] Так практически, постепенно складывался тип солдата – боевика революции.

Так мы близко подошли к ст. Сырт, а по левую сторону верстах в 3-х или 4-х почти параллельно линии под незначительным углом тянулась версты на две станица казачья, не помню её названия, и своим концом подходила к станции. Мы имели сведения, что через эту станицу очень часто проходят белые, и нашему отряду приказано было снарядить разведку, или наши сами додумались, только вызвали охотников, и их, конечно, нашлось сколько угодно. И вот, снарядившись ночью и взяв с собой один пулемёт, мы человек 15 двинулись по направлению этой станицы. Теметь была ужасная и не так уж холодно, и шли мы не по дороге, а прямо по степи, но по мере удаления нас от эшелонов дрож становилась всё сильнее и сильнее, но мы тихо, не разговаривая, продвигались вперёд. Вначале шли все вместе, потом решили несколько человек послать вперёд. Но вод впереди замерцал огонёк, и мы направились на него. И вскоре впереди стали вырисовываться в темноте силуеты халуп, в одной из которых горел огонь. Так мы дошли до станицы, и темнота, окутывавшая нас, и неизвестное впереди трясло нас нервной дрожью, и можно было слышать лязг зубов рядом шедшаго товарища. Подойдя ближе, мы увидели проулок, идущий в улицу станицы, и на углу этого проулка и улицы в халупе горел огонь. Мы оставили у входа в проулок всех и, поставив и зарядив пулемёт, человек 5 тихо около стены стали пробираться к окну, который выходил в проулок. [44]

Подойдя к окну, мы увидели следующую картину. Прежде всего, увидели спину полушубка и ремни портупея, скрещивающиеся на спине. Для нас стало ясно, что тут казаки, и мы оскочили от окна и бросились к нашим, и сообщили, что видели. Старший разведки велел окружить двор, который был глухой, крытый и в проулок была дверь. Мы окружили дом и не знали, что делать дальше. Во двор все боялись зайти, и мы собрались у окна и саамы безцеремонным образом стали смотреть в окно. У окна стоял стол, и кипел самовар на лавке. У окна сидели три человека казаков и по другую сторону ещё двое, а посреди халупы старик хохол что-то, жестикулируя руками, рассказывал казакам, и по тому хохоту, который достигал до нас, можно было судить, что было смешное что-то. Но вот взгляд старика упал на окно, и он, как пуля, вылетел во двор и в калитку в проулок, где и напоролся на наши штыки. И вслед за ним один за другим выбежали казаки и скрылись в темноте крытого двора. [Из] быстро заданных старику вопросов и мы узнали, что казаков пять человек, конные, один из них офицер, и что кони их стоят тут же, и что у них был тут пост, и что он гулял на свадьбе, выпил и пришёл домой, поставили самовар, и он их пригласил обогреться. Словом, случилось так, что старик невольно сделался нашим сообщником, и мы, спросив, есть ли у него фонарь, велели его зажечь и вести, где стоят кони, [44об] что он быстро и исполнил. Из избы слышался детский и бабий вой, но нам некогда было обращать внимания, и мы быстро вошли в ограду, держа винтовки на готове, а некоторые – готовые бомбы. Старик шол впереди, высоко держа фонарь, и, подойдя к двери, открыл её. Сноп света упал на коней, которые мирно жевали сено и при свете фонаря повернули свои головы к нам, и своими умными глазами как бы спрашивали: неужели их мирному отдыху пришол конец. А между лошадьми стояло четыре человека в полушубках, подняв руки в верх. Крайний к двери – офицер и сбоку новенький кобур с револьвером. Быстро разоружив их, направились в избу, а наш старший приступил к допросу, а мы стали искать пятого, которого вскоре и нашли на сеновале в сене.

Поставив пулемёт посреди улицы, чтобы можно было в случае пострелять вдоль улицы, мы направились в хату, послушать, что они говорят. Но старик хохол нас в ограде предупредил, что скоро этим казакам должна быть смена, и что на другом конце станицы казаков много, и что они нарочно тянут разговор и не говорят ничего определённого в надежде на скорую помощь, и роли могут перемениться. Войдя в халупу, мы сообщили всё слышанное старшему, который велел выводить их. Не успели мы выйти ещё все из халупы, как тишину ночи прорезало тарахтение нашего пулемёта. Старший, выхватив шашку, полоснул близ стоящего казака, скричав при этом: "Руби их!" [45] И мы все вылетели на улицу. Пулемёт наш уже молчал, и мы быстро, забрав его и разсевшись по двое на наши трофеи, казачьих лошадей, поспешили благородно ретироваться во свояси.

Едва темнота ночи заслонила от нас силуеты домов станицы, как со стороны её послышались частые винтовочные выстрелы, но мы были уже далеко, а они стреляли на авось, и мы благополучно вернулись, долго ещё делясь впечатлениями, и только в эшалоне выяснили причину стрельбы нашего пулемёта. Оказывается, по улице станицы, по направлению нашего пулемёта быстро скакали два конных, вероятно, казаки, и наши, вместо того, чтобы их подпустить и предложить слезть, открыли огонь из пулемёта и не удачно, а они быстро ускакали назад.

И так мы в своём движении достигли ст. Сырт и знали, что казаки намерены нам оказать сдесь серьёзное сопротивление, и ждали только распоряжения, чтобы выступить и во что бы то не стало взять её. И вот приказ получен, и наш отряд в полном составе двинулся на позиции. Стрельба уже разгоралась во всю, и наш броневик посылал снаряд за снарядом на споку в право, где казаки засели и упорно не хотели отступать, так как эта сопка была как бы ключём всей ихней позиции. Мы, разсыпавшись в цепь, делали перебежки и приближались всё ближе и ближе. Уже очень было хорошо видать, как они бегали при каждом разрыве снаряда. Попадания были удачны. [45об]

Тут нам передали, что ранен Барчанин, но рана оказалась лёкхкой, и он остался в строю, пуля оцарапала сщёку.

Мы продолжали наступать. Соседний с нами отряд правее нас стал огибать сопку, угрожая белым отрезать отступление к станции, и вскоре мы услышали: "Ура!" Это соседний отряд бросился в атаку. Мы тоже последовали ихнему примеру, и казаки не выдержали и побежали. Вбежав на сопку, мы увидели, как по склону к станции удирают белые, а на станции стоит поезд. Мы продолжали бежать, на ходу стреляя. С сопки вела тропа к станции, пропитанная основательно кровью. Вероятно, белым не даром досталась защита сопки, и вскоре мы наткнулись на носилки, на которых лежал казак с расдробленной рукой. Мы бежали дальше. Поезд белых стал медленно удалятся, и мы заняли станцию.

Стало вечереть. В помещении станции, куда собрались одиночки всех отрядов, разгорелась горячая дискуссия. Одни говорили, что надо продолжать наступление, другие говорили, что надо подождать, когда подойдёт наш броневик или приедет т. Павлов. Тов. Калганов тоже настаивал, чтобы пойти вперёд. А та усталость, что мы имели, делала своё дело, и люди в одиночку и группами направлялись в эшелоны, которые были от станции вёрст пять. И мы не знали, как скоро поправят линию. Чтобы они могли прийти, и нас становилось всё меньше и меньше, но приходило и пополнение из одиночек из эшалонов, и число сторонников, чтобы продолжать наступление, всё росло. [46] И по мере того, как наступала ночь, сторонники наступления становились инергичнее, и наконец было решено идти вперёд, хотя определить место нахождения противника. И поставив на вагонетку пулемёт, человек шестьдесят двинулись вперёд.

Вначале шли, весело болтая, делясь воспоминанием сегодняшнего дня, но по мере удаления разговоры становились реже. Вперёд была послана разведка, и так мы шли и шли по линии в темноту и неизвестное впереди.

Вдруг темноту ночи прорезали впереди яркие снопы огня, и вслед за ними послышалось несколько коротких взрывов, и опять всё смолкло, только ночь ещё стала темнее. Все мы бросились на землю, некоторые поползли обратно, и всех нас охватило какое-то оцепенение. Но вот прибежали впереди шедшие разведчики и высказали своё предположение, что это наверно белые взрывают линию. И все пришли к этому же выводу, и все лежали и не знали, что предпринять. Наконец было решено послать несколько товар обратно и о всём виденном сообщить, а мы лежали и что-то ждали.

Пролежав некоторое время, было решено продвигаться вперёд, и мы двинулись, но уже не разговаривая и соблюдая возможную тишину. Вскоре в темноте стали обрисовываться силуеты домов раз"езда, и вскоре наша вагонетка слетела с рельс, и мы увидели, что стрелки раз"езда взорваны. И мы, разсыпавшись в цепь, начали подходить к сданиям. Кругом тишина, даже можно слыхать биение собственного сердца. Вскоре прибежала наша разветка и сообщила, что на раз"езде никого нет, и мы, обрадовавшись, побежали. [46об]

Войдя в помещение раз"езда, мы к нашему удивлению в дежурной увидели совершенно целый телефонный аппарат. И тут же нашлись охотники поговорить с Оренбургом, и на все наши старания вызвать нам не удалось, и мы решили ждать утра. Кто-то нашол лампу, её зажгли, и кое-кто уже располагался на столах спать. Другие пошли в другие дома в надежде, не остался ли кто, и действительно скоро мы узнали, что тут есть жители и даже начальник раз"езда, который, как потом выяснилось, сочувствовал нам и рассказал нам, что белые поспешно эвакуируют Оренбург, боясь восстания рабочих, которые только и ждут нашего приближения, и что, наверное, теперь уже они восстали. Мост, находящийся около Оренбурга, не взорван, но стрелки на раз"езде все взорваны приехавшей на поезде подрывной командой. Мы опять усиленно стали вызывать Оренбург, и наконец труды наши увенчались успехом – нам отвечали. Моментально в помещении воцарилась тишина, и из Оренбурга нам сообщали, что рабочие, увидев эвакуацию белых и узнав, что мы уже близко, восстали, и вокзал уже занят, и что они ждут нашей помощи. Вначале мы думали, что это провокация, но потом стали договариваться, что если это так, то пусть рабочие пошлют паровоз с вагонами для нас, и мы приедем, при этом сообщив, однако, что броневик наш уже сдесь, и нас много. На самом же деле нас было не больше человек сто при одном пулемёте. Нам отвечали, что паровоз будет выслан. [47]

Но мы мало верили, однако, в подлинность всего и решили, выйдя вперёд раз"езда, расположились по обе стороны ж.д. и ждали. И скоро послышалось вдали шум приближающегося поезда, и мы замерли, сжав винтовки. И вскоре показался паровоз, идущий без огней. На линию вышло несколько товарищей и стали махать фонарём. Поезд замедлил ход и, наконец, остановился, и мы видели, как из вагонов поспешно стали выпрыгивать тёмные силуэты людей, и мы услышали короткий разговор с нашими, после чего послышалось радостное ура, и мы бросились на линию, крича при этом, что было сил. Тут пошли проздравления, целовались, кто-то плакал от радости, и мы начали садиться в товарные вагоны, и поезд пошол в Оренбург.

Скоро мы проехали мост, на котором стояла охрана из близ лежащих деревень крестьян, которые не хотели дать взорвать мост, так нам рассказали рабочие, едущие с нами. Проехав мост, в дали замелькали огни Оренбурского вокзала. Впервые мы увидели не разрушенные станционные здания. Платформа кишела людьми. Все кричали ура, мы тоже не оставали. Кто-то выстрелил в верх, и поднялась невообразимая стрельба. Многие с платформы побежали, а ура всё разливалось шире и шире. Мы на ходу начали выскакивать, нас обнимали, целовали, тащили в вокзал, расспрашивали, приведя в І-й класс, садили за столы и начинали кормить из Дутовской кухни довольно не дурным обедом, который был очень к стати, так как мы уже порядочно проголодались. [47об] Оказалось, что тут была кадетская столовая, но обедать им было некогда, и очень вкусно пообедали за них мы.

Тут один рабочий сообщил, что надо арестовать начальника дороги, так как он был порядочная сволочь. Нам подали автомобиль, с нами сели несколько рабочих, и мы поехали в город. Под"ехав к дому и оцепив его, мы стали стучать в парадное, прося открыть, но прислуга не хотела нам открыть и пошла будить барыню, после чего нам открыли и на наш вопрос, дома ли сам, нам ответили, что его нет и не знают, где он. Мы приступили к обыску. В одной из комнат нашли вчерашний № газеты "Оренбурский казачий вестник", в котором к нашему удивлению прочли: "Красные банды под ст. Сырт на голову разбиты", и население призывалось к спокойствию. А утром на лошади приехал т. Павлов.

Пробыв в Оренбурге дней десять, наш отряд направился домой. Забрав всех убитых нашего отряда, которых и с честью похоронили: Мотовилихинских в Мотовилихе, а Пермских на Слудской площади.


С.М.Прокудин-Горский. Вид на Пермь с Городских Горок (1910)

Часть 2
Часть 3
Tags: Дутовщина, гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment