Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

Михаил Бухарин. Выходец с того света. Ч.3

Часть 1
Часть 2

АД СМЕРТЬ ЖОПА САТАНА
Александровская тюрьма, болезнь, восстание, бойня, кармическая граната, мерзость бытия, освобождение, возвращение домой


Привели нас в пересыльную Александровскую тюрьму, где и оставили нас на карантин. Пробыли в нём двенадцать дней, имея каждый день прогулки по пятнадцать минут, а потом нас перевели в центральную тюрьму. Между прочим, когда мы сидели на карантине, то познакомились с фельдшером и санитаром, которые к нам часто ходили, и вот через них мы получали газеты и кое какие новости, узнали, как движется Красная Армия, что она уже заняла Златоуст и скоро возмёт Челябинск. Вот такие сведения мы получали. Много, конечно, было и опровержениев. И вот наша жизнь и текла, так не жизнь и вернее каторга.

В централ мы были переведены восьмого июля. Когда нас привели, то скоро с нас сняли кандалы. Кандалы мы носили сорок пять дней, и вот теперь нас привели и посадили в общую камеру всех вместе. Жили мы пока ничего, получали два фунта хлеба и обед, сваренный из какой небудь крупы и кипяток, а потом с наступлением осени стало всё хуже и хуже.

Осенью в сентябре месяце, как раз когда бывает праздник Александра Невский, кажется, тридцатого сентября мы до этого вели переговоры с пересыльной тюрьмой, чтобы сделать восстание и выйти обоим тюрьмам в месте, и итти в толпу, и там организовать партизанские отряды. И вот когда у нас было всё готово, и мы решили сделать в тюрьмах в обоих сразу восстание, а поэтому назначили день и число, когда выходить, и кто что должен делать во время выхода. И вот наша тюрьма должна выйти первой и в месте с рабочей командой, которая находилась отдельно от тюрьмы, но и не такое было наблюдение, как раньше. И вот, значит, мы должны с ней выйти первые и разоружить чехов, которые находились в тюремной охране и помещались на против тюрьмы.

Но что же получилось? Пересыльная тюрьма не дождалась нашего выступления и выступила сама в перёд нашей. И вот когда она выступила, то некоторые солдаты прибежали к нашей тюрьме и сообщили чехам, и у чехов было два пулемёта и много патронов и были также бомбы и гранаты ручные. Когда из пересыльной вышли и разоружили гарнизон солдат, в это время чехи узнали и моментально поставили пулемёты на горе, и которая была выше тюрьмы и стали стрелять, когда те подходили к нашей тюрьме. И вот нам уже нельзя не как было выйти, потому что чехи хорошо устроили свою позицию. Их было сорок человек, и вот сколько не бились наши товарищи, но не как нельзя было нас освободить, и мы остались, а оне ушли. Их ушло около пяти сот человек, остались только больныя и кому лень было уходить. Нам после этого не давали прогулки, и мы сидели под строгим карцерном положении, на оправу выводили по два человека и за обедом тоже два, и вот так продолжалось недели две, а потом всё стихло. После этого [16] много поймали из них, которые разбрелись отдельно, и приводили в нашу тюрьму.

После этого всего, нашей неудачи, нам стало грозить зима, так как у нас была вся своя одежда снята ещё в Уфимской тюрьме, а поэтому мы имеем только одне кольсоны и рубашку и ещё некоторые тюремное одеяние, а другие холщовые (парусиновые) простыни. Вот всё, что имелось для обороны. Холода зачинаются, октябрь месяц, я простыл и заболел тифом. Лежал я не помню сколько, говорили мои товарищи, что меня не было около четырёх недель, я находился в тифозной камере. В этой камере уход был таков: приносили кипятку и обед, какой приносили здоровым, такой и больным, и мы сами не ходили на уборку, а у нас были уборные, вот какое отличие больных от здоровых.

И вот, когда выздоровел я и пришёл в свою камеру, побыл я в своей камере здоровым два дня, а потом заболел инфлуэнцией. Тогда уже хлеба давали мало для всех заключённых, когда одну четверть, а когда и осьмую фунта. Со временем давали только картошки две или полторы штуки, т.е. один фунт или полфунта. Вот какое положение было. Я лежал в своей камере порядочно время, более трёх недель в этой инфлуэнции. И вот в конце концов я заболел сильней, и меня опять увели в камеру больных. Там я лежал порядочно время и стал немного поправляться. В это самое время у нас был больной цыган, не знаю, какая у него была болезнь, но он всё время, как только придёт ночь, он всё бегал и что нибудь кричал и дрался. И вот однажды ночью он соскочил и взял сапог, и зачал каждого бить. Я в это время спал, и он мне закатил тоже сапогом. Я же не знал, в чём дело, сразу проснулся, а он уже кричит так сильно, что уши глушит. Все, конечно, испугались и, не зная в чём дело, стали прятаться кто куда, потому что на ногах ещё почти ни кто крепко не мог стоять, а большинство стояли и ходили, держась за нары. И вот я тоже залез под нары и там себе послал одеяло и лёг, а он стал кричать и кидать всё, что попало под руки. Было темно в камере, огня не было, и вот он всё скидал и бил, стоя у дверей, и кричал, сколько есть у него силы. Лежал и заснул, но он снова стал кричать и нашёл в углу камеры швабру и метлу, и стал бить ими по кадушкам и по раме, а потом взял и пролил воду и парашу, и стих. Я лежал и опять заснул. Когда я заснул, и вода подошла ко мне, и я промок весь. Когда я проснулся и сильно замёрз, стал вылазить из под нар и ни как не могу вылезти: сильно слабый и замёрз. Тьма, ничего не видно, когда я вылез из под нар, то долго не мог найти своей постели. И вот тогда я и замёрз так сильно, что не мог ничего выговорить, зубы щёлкают прямо не выносимо. И вот когда я нашол свою постель, лёг и не как не могу отогреца. До утра пролежал, и меня взяло лихорадить, и я сново заболел очень сильно. У меня оказалась болезнь так называемый бронхит, но это бронхит простыл, я его скоро вылечил прогреваниями, стал укрываться и класть подушку, которая у меня была подушка пуховая, затем стал укрывать одеялом в двое и купил шинелку, и вот этим скоро стал поправляться.

Это дело было числа так приблизительно первого или второго декабря, я стал сново вставать с койки. Между прочим, надо заметить, что у нас были фельдшера, которые ходили через два и три дня посещать нас. Средка давали нам порошков с нашитырём и конфорой, но не более одного на каждый рас. И вот я стал немножко поправляться и в одно прекрасное утро, это было восьмого декабря утром часов приблизительно в семь, сделали…

ВОССТАНИЕ

Когда я лежал в больной камере, то товарищи мне писали: [17] "Скорее выписывайся, скорее, а то у нас есть важное для тебя сообщение, которое я тебе могу передать только усно". И вот я не мог выписаться, потому что меня невыписывали.

И вот восьмого декабря утром, когда уборщики делали уборку, приходят в камеру и говорят: "Товарищи, второй корпус разаружил надзирателей и ушли все до одного". Мы, недоумевая, в чём дело, как там ушли не может этого быть, чтобы оне так скоро ушли, да оне уже все во дворе, это дело другое. Камеры наши надзератель закрыл и побежал. Вдруг загремел залп из караульного помещения, потом другой и третий. Мы просидели до обеда. К нам в окно прилетело несколько пуль, мы залезли под нары и там лежим, но пули всё чаще и чаще стали нас посещать.

После обеда, так приблизительно часа в три, начинают ходить по коридору и стучать по замкам. Это товарищи срывали замки с дверей камер. И заходит один уголовный с револьвером в руках и говорят:

– Товарищи, вы и мы все свободны, оружие в наших руках и много патронов.

Я спросил товарища уголовного:

– А у кого находятся пулемёты?

– А пулемёт только один, другой сломан, они у них.

Он ушёл дальше. Я вышел в корридор и пошёл во второй корпус в свою камеру, где я был здоровый. Тюрьма имела два этажа и два корпуса, эти корпуса соединялись коридорами. Значит, тюрьма такова – кругом здание, посредине двор и внизу под"езд. Когда я пошёл туда, я увидел на корридоре своих товарищей, которые ходили с берданами и винтовками "гра".

Я пришёл в камеру, где и увидал остальных товарищей, много оказалось тоже больных. Я спросил, в чём дело. Мне сказал один товарищ, фамилия его Зенчук. Он говорит мне, что:

– Товарищ, сколько мы ждали тебя и ни как не могли тебя дождаться, тов. Бухарин, советовали долго и пришли к тому заключению, что необходимо выходить, а то мы скоро все передохнем с голода и холода.

Действительно, что холод и голод. Холод, потому что нет одежды, а главное тюрьма не отапливается.

– И вот мы задумались выходить, а ещё и потому, что Колчак издал приказ, чтобы во время отступления все тюрьмы взрывать. И вот вздумали уходить, пусть хотя из нас выйдет мало, но мы не все будем этой проклятой жертвой.

– Но так в чём же дело, почему вы не выходите? – спросил я их.

Он говорит:

– Мы кругом осажены. Я взял у надзирателя ключи, мы стали открывать последнюю дверь к выходу на волю. Главных дверей их же я не мог открыть, потому что ключ не тот. В это время надзиратель, который ходил по ту сторону дверей, в это время получился залп из караульного помещения, но так как ворота были из железной решётки, поэтому и нельзя было оставаться тут, а также и уходить назад.

Но я спросил:

– А что вы будете теперь делать, почему Вы затегаете время? Если придёт к ним помощь, тогда вам будет плохо, я уже про себя не буду говорить.

– Нам что будет, то мы увидим впереди, – он мне говорит, – что нам придёт на помощь дедушка наверное вечером, он стоит недалеко.

Дедушка – это был один из партизанских отрядов, фамилия его Карандашвиль. Они были все наготове чтобы выйти. Оне пробовали товарища Зенчук, он как знает военное дело хорошо, потому что он был старой армии офицер, но только не того духа, а духа революционного. И вот он сбил замок у боковых ворот со двора и вперёд за ворота. Тогда солдаты стали моментально залп, но товарищ Зенчук поднял руку вверх и кричит солдатам: "Товарищи солдаты, вы в кого стреляете и кто вами командует? Вы посмотрите назад, кто вами командует, вы хотите стрелять в своих братьев, которые вам хотят отвоевать свободу". Скоро послышался снова залп, и Зенчук был ранен в правую руку, но не очень больно. Он забежал обратно во двор. Солдаты прибежали к воротам и стали бросать через забор ворот ручные гранаты. Тогда товарищам пришлось идти обратно в здание тюрьмы. И вот они дожидаются ночи, если дедушка не придёт, то мы не пойдём через огонь, но всётаки пойдём.

И вот, когда стало стемняться, они разбились по [18] отделениям, и в каждом отделении был назначен отделенный, а тов. Зенчук был организатором и командиром всех. Я тоже попросил товарища Зенчуку, чтобы они меня взяли с собой. Он был согласен, но с другой стороны было плохо, потому плохо, что я не мог ни как идти без чужой помощи. И вот мне пришлось отказаться, и лучше что будет остаться тут в этих несчастных стенах. Я остался пока в этой камере. Тогда оне сделали разведку и собрались уходить, и я с ними со всеми попрощался и пожелал им всего хорошего и счасливой дороги и пошол обратно в свою камеру больных. И вот, как видно, они стали выходить. Затрещал пулемёт, и всё стихло. Ночь была очень тёмная, и они ушли, и больше не звука.

Прошла ночь, стало светать, и тогда зачали снова стрелять по нашим окнам. Окны все постреляны, поднялся в камерах холод, прямо невыносимо терпеть. Кормить уже нас не стали. Камеры были открыты, но выйти нельзя было и в корридор, потому что против корридора как раз стоит церковь, и вот с этой колокольни и стреляли по корридору. Оправляться уже не куда, параши полны и всё выливается на пол. Сильно больные встали скоро помирать, потому что за ними некогда было ухаживать, причём был ещё сильный холод, и они замерзали и помирали с жажды. Вот какое ихнее было положение, потому что нельзя было принести даже снегу. И вот стало самое критическое положение, нельзя также и выносить мёртвых, потому что вместе с ними могут ещё другие помереть. Поэтому, товарищи, нам уже приходилось оставлять трупы в камерах до ночи, а уже ночью вытаскивали в корридор. Мы тоже известно какие здоровые, мы тоже ходим около стенки. Вот те и называются здоровыми, которые пять или шесть человек выносят трупы, которые весом не более как полтора пуда каждый, потому что самим можно догодаться, что там когда помирали, то уже не было мяса, а только кости, поэтому он мертвый и был такого веса. Не скажу, что лёгкий, потому что нам и это очень было тяжело.

Когда пришёл второй день, он был очень плох, но оказалось, что второй день был лучше третьяго. Пришла вторая ночь, и что же мы увидели? С начала вечера, приехала артиллерия, и начался бой. С кем, это пока ещё неизвестно. И вот с того же вечера часов наверно так приблизительно с шести или семи привезли пулеметы, и эти пушки зачали стрелять по направлению от тюрьмы. Началась перестрелка, а потом зачался бой. Прибыло к тюрьме подкрепление, и пошла потасовка. Стреляли очень долго, летели пули и к нам в камеру тоже неско не меньше. Вот скоро пушку увезли назад и поставили где то за тюрьмой и забрали пулемёты, и тоже повезли. Я как раз наблюдал в окно, хотя это и было рисково. Когда это всё увезли, и скоро всё стихло, и в улице не видно ни кого. Долго я сидел на окне и глядел, не понимая, что это такое бы всё значило.

Прошла вся ночь тихо, нигде ни одного выстрела нет. Тюрьма была кругом, ворота тюрьмы открыты, как ушли наши товарищи в первую ночь, так и они и остались. Читатель сразу поймёт, в чём тут дело. Всё было тихо, также как и ночью. Мы просидели третьяго дня до обеда. Хотя я пишу про обед, но мы его уже не видели третьи сутки, вот поэтому то и стали скоро умирать, так что в каждой камере по три и по четыре стали вытаскивать в удобные моменты. И вот этот момент тоже, как на поле битвы после перестрелки убирали убитых, так и мы после этого всего вынесли всех умерших в корридор. После обеда, которого мы не видели снова зачался бой, снова показались на улице солдаты и пулемёты. Начали опять с кем то сражаться. Нам было очень плохо, но некоторые думали, что наверно на них наступает какой небудь партизанский отряд. И вот оне стали наступать, и поднялся опять бой. Там тоже ктото сильно отстреливаться.

К вечеру картина стала всё сильнее разыгрывается, и вот ктото стал отгонять и теснить. Солдаты и чехи стали по немногу отступать. Из дали всё сильнее и сильнее стали сыпать пули в окна наших камер. Нам уже не приходится из под нар и головы высовывать, но некоторые товарищи в камерах говорят, что это нас хотят освободить партизанские отряды. Но я еще спорил, также и спросили некоторые товарищи, что если бы были это партизаны то [19] оне и не стали бы стрелять по окнам тюрьмы, но с другой стороны опять не так. В конторе тюрьмы внизу, как раз под нашим или вернее в нашем корпусе засели солдаты, и там пулемёт гримит и гримит всё время, как видно, били оне по этому пулемёту. Если бы мы находились в нижнем этаже, нас бы скоро убили, а то мы лежали под нарами, и нас пули не хватали.

На третий день осады к вечеру стали уже в первый корпус бросать в окны гранаты, а по каредору тоже, как и по нашему стреляли с колокольни тюремной церкви, так что от туда стали все перебегать в наши камеры, так как у нас ещё спосаться было можно, потому что у нас ещё гранат и бомбы не кидали, а там у них уже засыпают ручными снарядами.

Ночь почти всю также стреляли, дальше не отступали, а утром немножко стало потише, но это скоро прошло, и скоро поднялся уже уроган.

Я еще скажу немножко про положение в камерах. Там уже известно, как люди мучаются, которые были. Камеры все заполняли тифозно-больными, оне уже все умерли во время этой перестрелки, так как у них окны тоже были также выбиты, и они поэтому некоторые замёрзли, а некоторые с жажды. И вот все оказались смертными, а у нас тоже самая поднялась сильная жажда, потому что не было воды, и больные скоро умерали, потому что был сильный жар в каждом больном, и они умерали очень быстро.

Четвертый день, товарищи, это самый жестокий день нашего переживания в этой Александровской каторжной тюрьме. Четвёртый день это был самый крававый день. Четвёртый день это был днём белого террора в Александровской тюрьме. На четвёртый день оне стали сильнее и сильнее стрелять по окнам и в третий корпус бросать бомбы и гранаты. Многие не хотели угодить из тех камер, где оне были посажены. И вот в средине дня стрельба началась только по тюрьме, и открыли огонь из пушек, начали разбивать тюрьму, начиная со второго корпуса. Выпустили сорок снарядов из трёх дюймовой пушки. Снаряды все пробили стенки и попали в камеры, так что вся тюрьма первого корпуса была пробита в громадные дыры. Я в это самое время как раз вышел в коредор и уж пришлось забежать в другую камеру. Эта камера как раз была окнами в этот средний двор, камера №22. И вот в ней ни одного стекла не побито, только и она одна и спаслась своими стёклами, которые дали некоторое тепло. Вот в эту камеру и ещё забежало несколько человек. Когда я забежал в неё, в это самое время началась стрельба из пушки. Мы все легли под нары и успокоились, ожидая смерти. Я думал себе: "Вот первый корпус разобьют, а потом и наш возьмутся". И лежим и ждём, что кому прилетит. Бой сразу стих, но, думаю, значить сейчас пушку поставят с другой стороны и зачнут понукать нас, но случилось совсем не то.

Солдаты забежали в коредоры тюрьмы и стали бросать гранаты ы первый корпус, а затем закатили ещё пулеметы со стороны улицы и выставили их в двери камеры и стали по ней стрелять. Когда по приказанию все камеры прошли с одной стороны, с другой стали выводить и выстраивать в коредоре. И вот когда выстроят человек 25 или 30, тогда уже открывает по ним огонь из пулемёта и сразу всех уничтожают, а потом к нам в коридор забежали солдаты и моментально стали закрывать все камеры на засовы. "Ну",– думаю, – "сейчас и нас зачнут сначала из пушки понужать, а для того, чтобы не убежали в другие камеры, так предварительно закрывали". Но оказалось не то, и почему то солдат стоит с винтовкой в коредоре, которого видно в волчок двери.

Потом после всего мы узнали, товарищи, следующее: что начальник, который взялся за это дело, он хотел уничтожит обе тюрьмы: Центральную каторжную и пересыльную, и вместе там больницу, в которой было около 700 больных тифом. Между прочим, наш первый корпус тоже считался все больные, а здоровые были с месяц тому назад переведены во второй корпус. (Я, кажется, смешал первый корпус, сказал на место втогоо первый, то прошу вас, товарищи, редакцию поправить, потому что [20] был разбит второй корпус, а не первый). И вот когда этот самый храбрый командир хотел разбить обе тюрьмы и больницу, ему не удалось. Он бросил ручную гранату в окно, ему понравилось. Он взял другую, но оказалось, он взял её для себя. Когда он хотел её кинуть, подскользнулся и упал. В это время чешский офицер хотел взять и быстро отбросить её, но она быстрее оказалась. Когда он её схватил, то она моментально разарвалась и чешского офицера убила и этому герою откусила его геройские ножки.

И вот в это время под"ехала как раз тюремная комиссия и запретила расстреливать. Мы оказались первый корпус не расстрелян, как видно, по этому поводу, или быть может что нибудь другое от нас задержало, задержало их. Вот тут начались допросы. Которые были здоровы, многих посадили в тюрьму в одиночку. В это же время вытаскивали трупы убитых товарищей во втором корпусе и раздетых совершенно на голо, вот какое было расправление на четвёртый день этого погрома.

Там во втором корпусе ещё оставались несколько камер живыми, и вот в этой камере столько было набито товарищей, что только было можно стоять. В этой камере упомещалось 18 человек, а их новерное 115 человек, вот какая была масса сгружена. Конечно, я думаю, что тут должна быть болезнь, потому что они хотя и были сначало здоровыми, но такое время вести в таком положении и тоже самое не воды, не хлеба, конечно, было нельзя. Затем ихнии камеры стали переводить после этого четвёртого дня, то есть в понедельник с обеда, которые оказались с отмороженными ногами, а которые раненны, и не было перевязки всё время. Вот какое положение было во втором корпусе.

Теперь я перейду к такому же положению, но только более подробному описания корпуса. В первом корпусе, я уже говорил, товарищи, что там все сильно больные. И вот когда эта перестрелка и погром шёл, окны были все выбиты. Многие больные не могли ворочится на своей постеле, лежали не подвижно. Пули вежали к летели по стенкам, сбивали штукатурку и заваливали больных пылью и кусками этой отбитой штукатурки. В таком положении оне находились и когда мне удалось перебежать в другую камеру, где уже я говорил, что та камера обстрелу не подвергалась, но всё же там несчастье было почти одинаково. Там нас всех набралось в одну камеру 89 человек, а в неё всего входило 25 коек. И вот мы заняли все места под нарам, под столами и на столах и весь пол, который уже был покрыт грязью от параши, в которые мы оправлялись с понедельника и до суботы не выносили из них. Вот какое создовалось положение. Поднялось сильное зловоние, но к этому скоро привыкли, а не привыкли к тому, что стала одолять сильная жажда. И многие товарищи не выносили этого и стали пять свою мочу, но вы уж сами знате, какая у больного моча, как только он выпьет, так умерает. Тут же очень скоро и тихо каких небудь самое большее пять-шесть часов, но и пришол конец, и мочи не стало. Тогда окна камеры замёрзли, вот их и стали употреблять в дело. С них стали скоблить лёд и класть на окна разные тряпки, чтобы достать как небудь воды. И вот что же вышло с этого льду? И набрали води тряпкой, и пили воду, и ели лёд, а вы тоже, я думаю, прекрасно знаете, что этот лед намерзал от испорения воздуха, и этот воздух мы сами надышали и поэтому он тоже заразный и тем более холодный и сырой. Вот такое положение создалось у нас. По этому всему видно, сколько нас умереть. И вот когда солдаты тюрьму заняли тюрьму, то разрешили выносить мёртвых в коредор. И вот мы выносили каждый день по пять-шесть и более человек.

Когда нам дали в пятницу суп, который был сварен в понедельник, то он такой был кислый, как самый крепкий уксус. Конечно, мы уже не смотрели, что там в нём есть живое существо или нет, мы за этим не смотрели. Получили мы этого супу по одной чайной кружки, а в субботу нам дали хлеба по пол-фунту, а воды не давали, и вот тут очень и очень было плохо. В воскресенье нам дали ушат воды три ведра и опять ни чего. [21]

Только в понедельник нам дали два ушата воды и полфунта хлеба, но воды нам далеко не хватило. Мы её разом выпивали, а потом опять сутки ждали, когда привезут снова. Воду делили ложкои, что бы было по ровну. Затем наши параши тоже выносили очень редко. И вот в камере была ужасная сырость, все стены были водянные. Поднялась новая на нас армия, эта армия вошь, которой столько было, что трудно сказать. Взять в руки иглу и ткнуть острым концом в пол, и вы попадёте обязательно в спину этой кровожадной твари, вот как было много, разгуливаясь по полу, не говоря уже о своём теле.

Вот стали нас выпускать во двор опоздновывать убитых, которые было навалено четыре громадных кучи, а остатки развалены по двору. И вот нас заставили опозновать. Я тоже ходил и смотрел своих товарищей и не одного не мог узнать. Они так были изуродованы, что их нельзя узнать било, у кого нет черепа, у кого живота, у кого рук или ног. Словом, это было жестокое-ужасное.

После этого всего нас стали выпускать самих за обедом, конечно, под наблюдением надзирателей. Но ходили очень мало, потому что были все босы и больны. Вот так мы жили после выступления наших товарищей с 8-го декабря и до 29-го декабря в таком несчастье.

Я сново в это время заболел дезинтерией и всё время пролежал. Очень было трудно лежать, ухода обсолютно ни какого. Каждый сам за собой ухаживал, а иначе ни кто. Зачем уже стали ухаживать, которые были поздоровее, но и тут несчастье. У нас, как я уже говорил, были все вместе уголовные и политические, и вот они драли сколько угодно за свой труд, а драли уже известно это хлебом и горячей пищей. И когда человек умирал, они его раздевали за частую и заберали всё себе и вот так ухаживали. Когда надзератель приходит, оне ему продают, и он за это приносит хлеба и чего оне хотели: табаку, молока, рыбы, клюквы, словом, что угодно, а наше положение только давать им. Он за тебя выносит парашку – плати хлеб, которого получает полфунта, и его отдаёшь ему.

Пробыли мы до 29-го декабря в таком положении. А 29-го декабря утром приходит старший надзератель и араторствует в нашей камере, называет нас товарищами и говорит: "Товарищи, я хочу Вам сказать радостную весть. Товарищи, в городе Иркуцке сделался переворот, там теперь управляет временное правительство, и вот оно хочет вас освободить. От него сюда приехали делегаты, для того чтобы просить крестьян поддерживать это правительство. Это правительство называется, так как оно выбрано исключительно из правых Эс-эров. И вот у них и правительство называется эсеровское правительство". Затем он говорит, что оне скоро будут у вас, потому что крестьяне все, как Усолия, так и Александровского села, все согласны присоединится к ним и взять тюрьму на себя, снабжать её продовольствием. Это он нам сказал и ушол. Мы сразу поняли, что это снова лаушка, они хотят поймать этим правительством, и так ему ни чего не сказали. Мы хотя знали, что должно быть скоро, мы и сами знали, с часу на час будет переворот, но когда он сказал, то мы ему не поверели. Но он опять пришол вечером и сказал, что к ним пришла комиссия по освобождению и уже ходит по камерам и высказывает речи.

И вот этот представитель зашол и к нам, он сказал, что Иркуцк [взят] восставшими рабочими и крестьянами, и что власть сейчас находится в руках самих рабочих крестьян. "Я пришол к Вам, сообщить о том нашем положении, и вот теперь крестьяне взяли вас под своё покровительство, они вас хотят снабжать продовольствием продуктами. Пока у нас ещё нет никакого правительства, и сейчас выбирайте из своей среды два человека в комиссию для рассматривания ваших дел". Когда он ушол, мы скоро выбрали двух человек и послали и их в канцелярию тюрьмы. Когда они вернулись обратно, расказали нам, в чём дело, то мы узнали, что мы находится гражданами села Александровского, а так как наши дела не рассмотрены, то мы пока будем находится сдесь, и мы выбраны в [22] комиссию для рассмотрения этих дел, а крестьяне нас будут снабжать всеми продуктами. Завтра оне нам привезут хлеба и других припасов, и мы завтра будем тоже начинать работать. Завтра же будут все камеры открыты, будет свободный ход по всем камерам.

Вот легли мы спать, но нам не спиться, не как не могут забыть, все говорят, не кто не молчит. Пришло утро, все на ногах и ждут. Наших делегатов вызвали в канцелярию и скоро нам открыли камеры, и мы пошли узнавать, кто у нас жив, а кто убит и кто умер от голода и холода. Я узнал, что моих товарищей очень и очень мало осталось. САКОВИЧА я уже нашёл умершим это прошлой ночи, а затем ЧЕРЕПОВА, который с нами ехал из Уфы, тоже сильно больным дизентерией, и который умер в следующую ночь. Очень много умерало, я сам наблюдал. Ляжешь спать с вечера, утром встанеш и видеш, рядом с тобой лежит уже мёртвый. Будешь по другую сторону лежащему товарищу, что, мол, этот товарищ умер, и того так же не добудишься, он тоже, оказывается, умер. Много оказалось товарищей и убитых. Например, КУЗНЕЦОВ убит, который был присужден вместе со мной к смерте, и много тех мужиков крестьян, которые ехали вместе с нами, которые не дали нам убежать из вагона дорогой, и вот оне оказались умершими и убитыми.

Да, я стал говорить о свободном ходе по камерам. Когда я пошол по соседним камерам, и мы увидели в окно камеры, как приезжали крестьяни и привозили нам печёного хлеба, и мы очень были рады, рады были не хлебу, а сочувствию к нам крестьян. Мы видели, как оне дают нам хлеба из своих саней, и такие радостнные были у них лица, и вот почему и нам тоже стало весело.

Я хотя и был больной, но всётаки маломальски ходил. 1-го числа января нас стали выпускать часто уже на волю, давали нам полушубки, шапки. В первый день даже давали валенки, брюки и гимнастёрки и по две пары белья и руковицы, словом, одевали хорошо, но в остальные дни уже выдавали только шубы и шапки. Все скоро, в том числе я, получили освобождение, но за неимением лошади я остался до следующего дня. И тут беда, то же нет лошади, и я уехал только на третий день, как раз в последний день перед рождеством, и был увезён в село Усолье, где и пробыл пять дней.

В воскресенье мы, желающие ехать домой, записались и вечером пошли на станцию Ангору. Я хотя и был больной, но мне не хотелось оставаться тут в околодке. Я поехал по направлению домой. И вот, когда я пришол на станцию, до которой было всего две версты, придя туда, я заболел, но всё таки поехал. Доехал до Черемкова, где мне и пришлось слезти. Потому что у меня дезинтерия открылась сильно, и я уже не мог ехать и остался в общежитие Черемхомского Комитета помощь политически оосвобождённых. Там мне и пришлось лежать на нарах без всякой помощи. Я себя сдерживал, как в тюрьме, так и в Укоме от дезинтерии пережонными сухорями. Лежу, не могу двигаться, поэтому было очень трудно пережечь хлеба. Было очень трудно, но я кое как выпросил повора, чтобы он мне нажог хлеба. И вот он мне нажог, я поел и опять чуть поправился, но скоро у меня случится сильный жар и маленькая опухаль, и вот я поэтому остался и от второй партии, которая поехала из Черемкова по направлении в Россию.

Я пролежал четверо суток, а потом меня отправили в санитарный поезд, который находился на станции Черемкове. Когда нас привезли, я там заболел не только дезинтерией, а ещё заболел восполением почек, сделалась опухаль, и я тут пролежал около недели, а потом наш поезд ушол дальше в Сибирь, ближе к Иркуцку, на станцию Хатарейная. Там мы порядочно простояли, больше недели, а потом были переведены Иннокетовскую, – это военный город вблизи Иркутска. Там наш поезд стоял тоже приблизительно с неделю, а потом нас свезли на лошадях в город Иркуцк в военный госпеталь. Я туда был привезён 26 декабря (*января) 1920 года.

8 февраля город Иркуцк был на осадном положении, к нему подходил тогда Каппельский отряд. Он грозил Иркуцку большой силой, но все рабочие сразу все пошли добровольно записываться в армию, и моментально было сформировано большая сила около 16000 тысяч, и сразу была вся банда разбита. [23]

Конечно, Иркуцк был весь почти эвакуирован, и когда была отбита эта атака Каппеля, то очень долго шол обратно обоз, так как своего было много и у Каппеля тоже было порядочно взято.

В Иркуцке все улицы были забарикадированы камнями и мешками с песком и глиной. Я в Иркуцком военном госпитале пролежал до 24-го февраля, а потом сам выписался и пошол в общежитие, и где пробыл до 1-го числа марта месяца. 1-го марта мы пошли на станцию Иркуцк и скоро поехали домой. Я был слишком слаб и настолько худой, что своей рукой охватывал все ноги и руки, вот как меня острагала дезинтерия. Когда я поехал домой, стал скоро поправлятся. Поправился скоро, но только был без ног, то есть ноги были, да я на них ходить немог.

Когда же я приехал домой, то уже был такой полный, что сам себе удевлялся, но эта полнота была слишком слаба. Когда я пришол, товарищи, домой, то я уже узнал, что отец мой умер с горя, думая о мне и мучаясь при белых. Он потерял всё своё здоровье и не дождался меня всего один месяц. Приехал я домой, ходить совершенно почти немог, ноги сильно болели. Приехал я 1-го апреля, пролежал немного, чуть поправился и пошол на регистрацию партийную и военную. В партийной организации я был зарегистрирован, а потом пошол туда, куда мне сказали. Вот я и пришол и был направлен в Губчека, я там зарегистрировался, и меня, оказывается, зарегистрировали как перебещика. Я этого, конечно, не знал, какое правило, я даже не спросил, когда меня назначили на комиссию. Я сдал свой документ и думал, что так и надо.

Когда я пришол на комиссию, мне дали один месяц отпуска. Когда я через месяц явился, то меня и мобилизовали как перебещика, а мои товарищи все остались и не ходили туда. Тогда я спросил, почему это вы мне не дали отдыха, ведь я сильно утомился. Тогда разобрались, когда я уже был на распределительном пункте, что согласно телеграммы №1007 все административаные должны пользоваться двух месячным отпуском для успокоения нервов. Они мне предлагали ходатайствовать, так как я уже был принят и зачислен, поэтому Губвоенкомат не мог уже сам освободить меня, хотел ходатайствовать перед Центром. Но я не захотел этого и стал служить на военной службе, потому что всётаки хотя и больной, но сейчас известно лечиться некогда, а надо защищать то, за что я пострадал и быть может пострадаю, но буду стоять твёрдо и каждому пролетарию советую стоять за советскую власть, за диктатуру пролетариата.

Я скоро был назначен в запасный инженерный баталион в Миасский завод Челябинской губернии, а от туда был назначен на курсы в Москву в высшую стрелковую школу. В школу оружейных мастеров, где я сейчас и нахожусь 7-го сентября 1920 года.

Товарищи, автор я, как видите, неграмотный, поэтому буду просить вас, собирайте и изложите более подробнее и лучше. Я писал эту тетрадку, но не знаю, как это назвать или биографией, или чем другим. Я хотел бы назвать это "Выходец с того света" или "биография". Вы добавите, что я считая с октября 1918 года до марта 29-го дня 1919 года всё время проводил нелегальную работу, и так же у меня много скрывалось товарищей, которых так или иначе, но приходилось питать часто своими продуктами.

Я прошу Вас, товарищи, чтобы вы мне помогли поступить в школу политической. Так у меня одно стремление. Я уже говорил, что у меня есть много деревень, в которых меня очень хорошо знают, потому что все сродственники. И город меня так же знает. Приежаю в деревню, мне задают некоторые вопросы, на которые я не могу ответить. Я отдан всей своею мыслию и чувством только советской власти, при чём прошу советскую власть о том, чтобы она дала мне знание, которая бы меня оправдала.

В городе Челябинске мне предлагали остаться заведывающим мастерской, а также хотели оставить во многих местах советских учреждений, но я и потому не остался, что у меня нет политического знания.

МИХАИЛ БУХАРИН

Адрес: Челябинск, Тагильская улица, дом №216, БУХАРИНОЙ
[24]

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.64.Л.1-24.

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.13.Л.50
ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.13.Л.50об




Персонал военного госпиталя ВССА где-то в тех местах
Tags: Восстание в Александровском Централе, в колчаковских застенках, гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment