Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

ВОСПОМИНАНИЯ тов. СЕЛЕЗНЁВА И.Т. (Власова А.С.). Ч.4. Как я оказался интеллигентом

Часть 1
Часть 2
Часть 3

Восток – дело тонкое, дружба народов, Сибирь, революция, чехи, застенки, снова в партии




В 1908 году я уехал в Ташкент, организация там была очень слабенькая. Были, помню, два гимназиста – один Бродский, другой Вельяминов. Из Миньяра пришлось уехать потому, что там было усиленное желание меня арестовать, меня знали в лицо почти все, благодаря моим многим выступлениям на больших митингах, было неизбежно, что я буду арестован, и я уехал в эту сторону.

Там был один рабочий – участник вооружённого восстания в красноярских мастерских, я забыл его кличку, или "дядя", или "старик". В организацию входили рабочие железно-дорожных мастерских и городская публика, но организация была слабая. Помогала много организации одна дама, которая в эту организацию не входила – Мария Захаровна.

Вопр. – Не помните явку туда?

Отв. – Была явка, но не помню, куда она была дана мне в Уфе, уфимская организация охватывала Златоуст, Миньяр.

Пришлось нам поголодать, денег нет. Наконец, я устроился на железной дороге слесарем в ремонтных мастерских службы пути. Там я пробыл не особенно долгое время, месяцеы пять-шесть. Организация настраивалась плохо, там был парень Махно (однофамилец этому Махно), который все время напирал на необходимость террора и экспроприации и внёс некоторый разброд в нашу организацию (потом он, кажется, был не то убит, не то повешен), это было в 1906-09 году.

Оттуда я уехал в Баку. Явка там была в Городскую Управу в статистическое бюро. В Ташкенте мне пришлось работать с гимназистами и гимназистками, что мне было не по нутру, и подход у меня был не такой, как следует, и вообще работа была не для меня, там всё было насчёт теории и тонкостей.

В Баку я встретил Александра Митрофановича Стопани, которой работал в Совете с"ездов нефтепромышленности в статбюро, потом его сестру Анну Митрофановну, с которой я был знаком по работе в Казани, она была фельдшерицей. Потом там был в это время доктор Василевский, не член партии, но близко к ней стоящий, который жил в одном доме со Стопани, он был заведующим врачебно-санитарным бюро [26] городской Управы и через него наши ребята устраивались, куда только можно. Тогда в Баку была масса нелегальных, один из них Михаил Рохлин, настоящей фамилии его я не знаю, он заведывал Городской дезинфекционной камерой, и он устроил меня дезинфектором. Познакомился я там с местными ребятами, помню Алёшу Джапаридзе, одного из расстрелянных комиссаров, который был одним из самых крупных работников в то время в Баку. У него была жена Варвара Михайловна, красавица (редко такую красивую можно увидеть), она была учительницей, и он жил иногда у неё, иногда в городе. Там, где она жила, жил ещё партийный Шигаионисиянц. Запомнилась эта фамилия мне потому, что я часто там бывал, он служил в Московско-Кавказском товариществе. Был там Богданов, Красин, был Николай Иванович, фамилию я его забыл. Работа велась довольно широко, тогда были кружки пропагандистские повышенного и пониженного типа, велась работа на промыслах, в то время там было большое количество крупных работников, занимались отчасти агитацией. Я, главным образом, там учился.

В один прекрасный день приехал молодой человек из Ташкента, некто Иван Иванович, фамилию я его забыл сейчас, он женился на сестре Миши Рохлина. Он явился ко мне с явкой из Ташкента, в то время в Ташкенте было восстание сапёров и он был один из участников этого восстания. Молодой, довольно интеллигентный парень, мы его устроили служить куда-то не то конторщиком, не то бухгалтером. Из него выработался хороший работник. Потом приехал ко мне из Козловских мастерских после разгрома некто Вася Разин, очень славный парень, революционно настроенный, большевик, и это были мои приятели.

Работал я сперва в дезинфекционной камере довольно долго, оттуда перешёл в Городскую Управу, в химико-бактериологический кабинет, работал химиком, потом работал в Московско-кавказском т-ве на вышках – надзирателем вышек, при чём на моей обязанности лекал учёт добываемой нефти. Там запомнились мне вот что: некоторая отчуждённость даже между партийцами между грузинами и армянами, потом в то время была ещё сильна ненависть между персами и армянами – происходили целые перестрелки. И довольно близко познакомился с армянами в уездах, где я бывал, одно время я ездил с обследованием быта переселенцев. Эти армяне в силу, очевидно, исторических причин и условий, из них вырабатывался такой тип: грузин, если он осердится, он идёт прямо с кинжалом, а армянин, если ему дать по лицу, он стерпит, но убьёт из-за угла. Между собою армяне живут плохо, могут друг друга в ложке воды утопить и масса [26об] таких отрицательных качеств. Правда, есть среди них очень хорошие ребята, хотя бы взять того же Шигоионисьянца, но как масса они стояли гораздо ниже, чем грузины, и в революционном отношении среди них и тогда был развит шовинизм, дескать мы – армяне.

В то время в Баку практиковались случаи кражи богатых людей. Укради там Муссу Нагиева, миллионера, увезли его в горы и требовали выкуп; если, дескать, не выкупят, то убьют его. Это практиковалось и было развито довольно широко. Назначили в Баку градоначальника полковника Мартынова, который был отчаянным человеком, и он начал действовать против этих бандитов, но попадало и нашим организациям. Причём эти бандиты, это было характерно для Баку того времени, не ограничивались тем, что грабили богатых, но и рабочие после получки с приисков ходили группами, иначе у них отбирали всё до последней копейки. Некоторые прииска были обложены данью, было несколько человек бандитов, которые знали всё в городе – атаманы этих разбойничьих шаек, которые получали деньги с владельцев приисков, а если они не заплатят, то сжигали вышку.

Среди рабочих, кроме нашей партийной работы, велась довольно широко профессиональная работа. Я, помню, выступал на собрании рабочих нефтяных промыслов. У союза был свой клуб, и в этом клубе работал, я забыл его сейчас, один рабочий, красноречивый парень, умеющий поговорить, с прекрасным мышление, но с определённым уклоном махаевца, и такая линия махаевщины велась. У нас спецеедство было, но то было ещё гораздо хуже, даже интеллигентов не хотели слушать только потому, что он интеллигент. Это было уже начало реакции. Она намечалась в конце 1907 года на Урале, а в Баку позднее – в 1909-1910 году.

Из Баку я ездил в Муганскую степь: там было много переселенцев, и были сведения, что им живётся очень плохо, и я на арбе об"ехал весь район от Петропавловска до Ленкорани, из"ездил всю степь.

Кроме того, там происходила такая история – проводили новые арыки, давали на льготных условиях землю новосёлам, которае были, главным образом, с Северного Кавказа и частью из Малороссии. В Муганской степи разводился хлопок, но в то же время эта степь отличается тем, что дождей там не бывает, и хлопок родится только там, где есть искусственное орошение. Между тем хлопок требует, чтоб на нём стояла вода, вода эта загнивает, покрывается зеленью, и получается рассадник малярии. Арыки, по которым идёт вода для орошения полей, служили в то же время и для питьевой воды. Вода с полей просачивалась [27] в арыки. Иногда бывало так, что село построят от главного арака за несколько вёрст и воду для питья берут из малых арыков, благодаря этому свирепствовала малярия. Я наблюдал это и писал до этому поводу в газете, что заедешь бывало в какое-нибудь село, а там поголовно все лежат больные, некому воды подать, вымирали целыми семьями. Особенно вымирали выше по Куре, где дёшево продавали земли местные беки, крестьяне их покупали, а приезжая туда, вымирали целыми селениями.

После нескольких моих корреспонденций меня нащупали в Петропавловске и предложили в 24 часа покинуть пределы Мугани, пришлось оттуда уехать, я и сам захватил малярию. В Баку, как я уже упоминал, свирепствовал Мартынов. Одно время месяца три тянулась сессия военно-окружного суда, и было вынесено очень много смертных приговоров. Это было тогда ещё, когда я служил в Городской Управе. Заседания происходили в этом здании, и я часто на них бывал. Очевидно, и это меня подорвало. Помню, когда читали, как дьячок на клиросе, что такой-то приговаривается к смертной казни и т.д., и т.п., как будто дело не идёт о том, чтобы трёх-четырёх человек повесить, у меня в один день случился нервный припадок. Я сильно заболел и после этого несколько лет я уже был, так сказать, измочаленным человеком. Я лежал в больнице и даже пробовал покончить жизнь самоубийством. На мне отразилась и реакция, и развал и т.п. Работал я в Баку очень много, ходил в организацию, увлекался работой на приисках, я был активным членом, но когда я заболел, я лежал в больнице целыми месяцами, у меня была расстроена психика, и толку от меня было слишком мало.

В 1912 году по совету врача я уехал из Баку. Маршрут оттуда я наметил себе – ехать туда, где было бы мне легче прожить те годы. Денег со мною было очень мало. Доехал я до Харькова, проработал там несколько времени; в то время там была газета "Утка", подработал я себе денег на дорогу и отправился дальше. Доехал я до Уфы, в Уфе я застал старых товарищей, Анну Фёдоровну Блусевич. Организация в то время там разваливалась. Я узнал, что в Миньяре была масса арестов, Заикина уже там не было, Филиппа Ивановича тоже, Сорокина, о котором я забыл упомянуть, также не было, вообще был полный разгром. В Уфе был также разгром, настроение было подавленное, и оставаться тут не было смысла. Встретил я там старого товарища Арцыбашева, который постарел, похудел, выглядел преотвратительно. [27об]

Отправился я дальше, уехал я в Омск. Там проработал недели полторы-две в газетах – там был в то время "Омский телеграф". У эсдеков денег в то время не было, они мне говорят: "Пиши фельетоны для кадетской газеты". Набрал я денег на дорогу, поехал дальше, доехал до Красноярска. Там также было две газеты: одну издавал Замощин, который сам сидел голодом, денего у них совершенно не было. А другая газета была кадетская с правым уклоном, что мне совершенно не подходило. Ехать куда-нибудь было не на что. Встретил я там Патлых Н.П. – он служил в обществе врачей бухгалтером, Ольга Ивановна, его жена, была там же. Был там доктор Либман. У меня сохранилась бумажка, что я работал дезинфектором, и при помощи Либмана я устроился дезинфектором города Красноярска, а потом получил повышение в помощники санитарного врача.

В Красноярске, кроме Патлых, было много ссыльных: Щербаков Костя (меньшевик, потом перешёл в большевики), Стромский Владимир Болеславович, Шумяцкий Борис. Это было во время войны. Работы особенной там в то время не велось, там меня застала империалистическая война, я там прожил до революции. Я приехал в декабре месяце 1912 г., а в мае месяце 1915 года был призван на военную службу, причём я служил на военной службе помощником санитарного врача в лагере военно-пленных. На фронт я не попал. Военно-промышленный комитет там был, но я в нём не работал.

Во время февральской революции я служил в 14 Сибирском запасном полку, работал в госпитале. Настроение среди войск было революционное. Мы вели агитационную работу: я вёл работу в одном батальоне, а Борис Шумяцкий вёл работу в батальоне, который стоял в музее. Мы получили известие относительно переворота в Петрограде просто частными сведениями. Связи у меня были с многими ротами, и мы, несколько человек, пошли и собрали других ребят, вывели их на улицу. У нас была связь с казаками, казаки были также хорошо настроены. В организации работал один фельдшер (я работал также фельдшером) – мы вывели солдат на улицу, и Шумяцкий привёл своих. Пришли мы в железно-дорожные мастерские и устроили митинг, где выступал Окулов Алексей, хороший оратор, Дубровский, Шумяцкий. Мы дали распоряжение по ротам. Я был выбран в первый совет солдатских и рабочих депутатов. Всё это прошло без особых трений и недоразумений. Быстро арестовали губернатора (в то время там был Гололобов, известный по убийству Кузьмина-Караваева). Потом потянулось лето. Были тогда и большевики, и меньшевики, и эсеры, был Колосов. Выступал на митингах Свердлов, когда проезжал [28] из ссылки. Каменев жил в Ачинске, но там не работал, вёл тихий и мирный образ жизни. В это время начали выясняться разные противоречия между большевиками и меньшевиками, и эсерам, особенно резко я на них не реагировал, на избиение большевиков в Петрограде.

Тогда было время беспрерывных митингов и с"ездов, это было время ожесточённых споров. Дебаты велись горячо и в конце лета, когда выяснился перелом, резкое разграничение между большевиками и меньшевиками, я не пристал ни к тем, ни к другим. Был момент, когда я считал на основании местной красноярской жизни, не связываясь с рабочими, зная сибирское крестьянство, я решил, что эта революция даст не столько много толку, сколько она будет стоить. И таким образом от вступления в партию я воздержался.

Октябрьский переворот произошёл. Передача власти в руки Советов была без каких-либо осложнений. Я в это время служил в Губернском Продкоме в качестве заведующего продовольственным районом от Красноярска до Урянхайского края включительно. В этом районе был не один десяток ссыпных пунктов, я ездил взад и вперёд, агитировал среди крестьян и занят был сборкой хлеба. В один день, когда я приехал в Красноярск, я застал там новых членов управы, причём один из них был Иваново-Вознесенский рабочий, который был потом расстрелян (Шагин или как-то вроде). Зелтын Мартын Иванович был председателем. Я продолжал работать при них. Работа у меня была главным образом в районе, причём там были крестьяне кулацкого типа, приходилось часто с ними сталкиваться, когда они заявляли, что товары ихние, а хлеб они не дадут. Приходилось говорить, что я вызову Красную гвардию. Хлеб мы собрали, всё так и шло до 1918 года.

В 1918 г. случился чехо-словацкий переворот. Я был в Красноярске, когда это происходило. Вчерашние сторонники советской власти, я знал их очень многих, ходили с белыми повязками и арестовывали большевиков. Часть большевиков уехала на пароходах вниз, часть рассыпалась по району. На Запад пути были отрезаны. Меня арестовали на другой же день, причём арестовал один из бывших сторонников Советской власти. Продолжалось это не долго, меня выпустили. Зная, что меня снова арестуют, я переехал в Минусинск, что бы это время выждать. Там меня увидали кулаки, и я был арестован. Просидел в тюрьме я трое, потом меня перевели в коридор смертников, где я просидел три месяца, и за это время были расстреляны более трёх сот человек революционеров. О том, как там сиделось, надо написать отдельную книгу, чтобы передать все эти переживания. [28об]

Затем начали наступать партизаны, партизанская армия Щетинкина и Кравченко, которая насчитывала тридцать тысяч человек. Минусинск эвакуировали, и всех заключенных отправили в Красноярск, причём при выходе из трюма парохода в Красноярске нас встретили казацкие офицеры и гайдамаки (опереточные войска малороссийские). Один из этих офицеров бил каждого из нас по выходе из трюма пароходным поленом по затылку. С нами ехали пленные уренхайцы, причём один нёс другого на себе, т.к. у того гангреной были поражены обе ноги. Офицер ударил этого больного поленом, и оба упали. Всё время перехода до тюрьмы с обеих сторон ехали казаки с нагайками и нас полоскали.

В Красноярске нас посадили сначала в общую камеру с уголовными. Мы подняли дебош, и нас перевели в отдельную камеру, и тут я просидел до декабря м-ца 1919 года. За время моего сидения в тюрьме были расстреляны те, которые уехали вниз на пароходе. Они были задержаны, и дорогой, когда их вели с пристани до тюрьмы, несколько человек зарубили. Помню, там был главковерх, Лебедева. Часть была застрелена потом. При мне, когда я сидел в Красноярске, была устроена провокация. Сидел в тюрьме уголовник, помню, его фамилия была Боголепов, он всё время пытался вызвать слух, что в тюрьме подготовляется восстание, и в один день тюрьма была оцеплена. Мы узнали, что у нас было арестовано 27 или 28 человека, из них шесть или семь человек было надзирателей. Суд был проведён в спешном порядке, прокурор Лапо заявил протест, но с ним не посчитались и всех их расстреляли. Тогда расстреляли наших 23 человека, в том числе несколько женщин. Расстреляли: Баграда, Дубровинского Якова (бывшего городского голову, затем члена Губисполкома, сначала меньшевика, затем и до конца интернационалиста), расстрелян был и бывший член Губпродкома Иваново-Вознесенский рабочий, одним словом было расстреляно 20 с лишним человек.

Несколько раз устраивали на нас налёты анненковцы, но тюрьму охраняли чехо-словаки. И когда я ходил работать в больницу, я видел, как стояла против ворот тюрьмы батарея и пулемёты, направленные к городу. Чехо-словацкий командир заявил: "Только через мой труп перейдёте и возьмёте их". Таким образом мы спаслись. Но несколько человек были отправлены на Дальний Восток и попали к Семёнову. Когда выводили из камеры Дубровинского, он кричал: "Товарищи, прощайте, нас ведут на казнь". [29]

В это время в тюрьме свирепствовал отчаянный тиф, весь медицинский персонал заболел. Мы сидели в камере вдвоём с одним фельдшером, и я предложил: "Пойдём работать на замену врачам". Я проработал несколько дней, причём условия были таковы: нас на ночь запирали, мы могли работать только днём, никаких жаропонижающих лекарств не было, больные лежали вповалку, вши на них кишели, как муравьи на муравейнике в тёплый день, о ванной толковать нечего, дело доходило до того, что не было вёдер для воды и нечем было принести воды. Я проработал таким образом несколько дней и заболел сыпным тифом. Жена вела переговоры с администрацией тюрьмы и просила меня выпустить на поруки: меня перевели в городскую больницу. В тюрьме я, конечно, умер бы и, очевидно, благодаря этому я был спасён.

В это время произошёл переворот ещё до наступления Красных войск, когда они были ещё около Ново-Николаевска. Я очнулся в городской больнице. После того, как я немного выправился, я поступил в Городской Совет Народного хозяйства, где работали старые партийные товарищи, был членом Учревокомиссии, потом перешёл в Упродком арм. 5. Там работал Скорняков, был начальником контрольного отдела, с ним я приехал в Минусинск. В это время я вступил в партию. В тюрьме я всё взвесил и за, и против, и решил, что когда я выйду из тюрьмы, я должен буду вступить в партию и бороться в её рядах. Так как меня все знали и, кроме того, был очень короткий промежуток, когда я активно не участвовал в партийной работе, я остался партии со старым моим партийным стажем. В Минусинске я был назначен заведующим Совнархозом, в то время там осталось очень большое количество продуктов и обмундирования, там было тысячи тридцать вёдер спирта.

В то время, там был сильный партизанский дух, а я централист по природе и очень дисциплинированный человек, без разрешения центра я ничего не выдавал, а они требовали. Всё время у нас была большая перепалка. Кончилось тем, что на меня подали в партийный суд заявление, а так как там были свои ребята, дело в суде затянулось. Ввиду того, что мне начали грозить тем, что убьют меня, меня перебросили в Омск в областной Совет народного хозяйства, и чтобы меня не задержали, вызвали телеграммой. Из Минусинска я уехал даже не на пароходе, боялся что меня захватят, я уплыл на плоте в Омск. [29об]

В Омске я встретился опять с товарищами, которые меня знали по прежней работе. Работал там Шохман, бывший с"ездовец, и Брыков. Я был назначен сначала заведующим отделом, а потом заведующим Сибкустпромом. В то же время дело моё тянулось в суде. Кржановский был секретарём Губкома, когда он приехал на с"езд в Омск, я начал настаивать, чтобы моему делу было дано то или другое направление. Но и он не мог достать моё дело. Прошло года полтора, и меня известили, что никакого дела нет, дело было утеряно, а вместе с ним и мой партийный билет. Мне сказали, что и из старых работников там никого нет, и никто ничего не знает. Мне предложили вступить снова в партию кандидатом. Я вломился в амбицию, конечно, я был неправ, но было именно так. В то же время я работал с товарищами, которые считались со мною, как со своим, никакого разделения между партийными и мною не было, я занимал всё время ответственные работы и затянул с вступлением в партию.

Из Сибкустпрома я был назначен особым агентом при президиуме, потом был назначен представителем Ангарметалла, потом устал, заболел, просил чтобы мне дали передышку. Её мне не дали, а вместо неё дали путёвку в Москву в ВСНХ.

В Москву я не поехал, а поехал в Екатеринославль, где стал на биржу труда и поступил чернорабочим на завод имени Петровского. Проработа несколько времени, я перешёл к стану как бывший прокатчик, и стал работать. Проработал я там несколько месяцев – это было летом 1923 года.

Я переехал в Нижний Новгород, а осенью туда приехал Шапиро Дмитрий Николаевич, председатель Сибпромбюро, его тогда назначили в Дальпромбюро. Он случайно узнал мой адрес, хотя я его никому не говорил. Пришёл и говорит: "Иван Тимофеевич, ты блажишь, это негодится, поедем со мной на Дальний Восток". У меня были такие условия, что на заводе меня выдвигали в завком, опять на ответственную работу, и я согласился ехать. В конце 1923 года в сентябре месяце я уехал на Дальний Восток, там я был назначен коммерческим директором Петровского завода, работавшего не правах треста, и в этом заводе на этой должности я проработал до февраля месяца 1926 года. [30]

Потянуло меня на Урал, довольно поездил, тяжело всё уже испытывать. Уехал я на Урал, приехал в Свердловск и в Облсовнархозе встретил Филиппа Ивановича Локацкова, которого я ещё ранее встречал в Сибири. Филипп Иванович в то время был уполномоченным Внешторга Сибири. Когда он встретил меня, говорит:

– Чорт тебя носит, чего приехал? Работать надо.

– В Свердловске я не останусь, очень плохо насчёт квартир, хочется мне к себе.

– Вали в Чермоз.

Дал он мне записку Фальковичу. В Чермозе был тогда Камметалл, там меня назначили заведующим материально-хозяйственным отделением треста, а затем перед ликвидацией треста я перешёл в Чермозский завод на эту же должность и пребываю на таковой до настоящего времени.

А насчет партийности произошло так, я шёл всё время беспартийным и не чувствовал себя плохо. "Правду" я читал аккуратно, на собраниях партийных выступал всегда. А потом, когда началась волынка с оппозицией, я хотя и высказывался, а голосовать мне было нельзя, и это меня заставило подумать о том, что и я хочу свою каплю в это дело принести.

Приехал к нам Кузьма Рындин. Поехали мы на лодке: Фалькович, Чекасин, Рындин, Павленин, секретарь Добрянского райкома и я. Дорогой Чекасин говорит:

– "Архип". Как "Архип", какой?

Рындин говорит:

– Да какой, который работал в Миньяре.

– И не член партии?

Тот и напёр на меня. Выругал меня здорово, а у меня в это время подготовка была на этот счёт. Потому я подал заявление, заполнил анкету, она поступила сюда, потом в ячейку, Окружкомом была утверждена. Дали мне двухлетний кандидатский стаж, чем я был недоволен. Ведь я рабочий по происхождению и психологии, а они говорят, что ты чуть ли не интеллигент.

Теперь идёт второй год, я закончу его и подам заявление в КК и ЦКК, чтобы восстановили мой прежний стаж. Думаю, что моя просьба будет удовлетворена. Вот и всё.

К сему подписуюсь:
Иван Тимофеевич Селезнёв
Он же Андрей Семёнович Власов
Он же "Костя"
Он же "Архип" [30об]

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.172.Л.11-30об.
Tags: РКМП, Революция, в колчаковских застенках, гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments