Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

ВОСПОМИНАНИЯ тов. СЕЛЕЗНЁВА И.Т. (Власова А.С.). Ч.1. Становление боевика

Развёрнутые воспоминания участника V Лондонского съезда РСДРП

Истпарт В.К.П.(б)

23/IV-28 года

ВОСПОМИНАНИЯ

Тов. СЕЛЕЗНЁВА И.Т. (Власова А.С.)

В начале 1900 г.г. у нас в Полазне, откуда я родом, никаких революционных организаций не было. Но я, как многие рабочие, слышал о существовании этих революционных организаций и стремился с ними связаться. Это мне удалось, только когда я попал на военную службу зимой 1903-4 года.

Почему у меня было тяготение к революционным организациям? Это понятно, так как я простой рабочий уралец – прокатчик. Работать я начал с 14-ти лет, и тут интересно будет отметить, что когда я начал работать истопником, то поленья дров, которые я бросал в топку, были длиннее меня.

С одной стороны работа с малых лет, с другой стороны остатки старого крепостнического духа, когда рабочий считался за пол-человека, когда полиция, урядники и наши старшины были и царём, и богом – всё это давало себя чувствовать, [колотило], возмущало. Помню, был такой случай, который до сих пор сохранился в моей памяти, следовательно, он сыграл некоторую роль. Как и все уральцы, мой отец имел маленький домик и усадьбу. И вот в одно время, когда он не работал, заболел, заводоуправление решило эту усадьбу у него отобрать. По этому поводу я ездил сюда в Окружной суд, в Пермь и обратился в консультацию адвокатскую для бедных, куда меня направили. Потом оказалось, что эта консультация, адвокат, с которым мне пришлось иметь дело, был доверенным юрисконсультом Абамелек-Лазарева, помещика, которому принадлежала [Полазня]. И дело кончилось тем, что отцу через силу пришлось идти работать, чтобы сохранить усадьбу.

Можно отметить, что у нас в Полазне не было организации, но народ имел уже бунтарское настроение, которому не было иного выхода, как в драках. Культурной работы как таковой там не велось, библиотека была в плохом положении. Там имелись журнал "Паломник" и приложение к нему, разные церковные журналы с божеским уклоном. Были все предпосылки для создания организации, только не знали, как приступить к ней, не было связей с существующими организациями.

Осенью 1903 года я был призван на военную службу и отправлен в Орёл, в Перми мы остановились только на пункте. До 1903 года, как я уже отмечал, никаких революционных организаций у нас в Полазне не было, были только разговоры, что такие организации существуют, но связаться с [11] ними не могли. В Перми в то время была организация, но мы её не могли нащупать.

Я связался с революционными организациями уже в Орле, встретился там с Андреем Бахаревым, который знал Патлых по Перми и имел с ним связь. Я помню первую революционную книжку, которую мы тогда читали, это было нелегальное издание "Пауки и мухи", я помню её до сих пор, т.к. мы её прочитали взасос.

В Орле стояли два полка, я служил в 142-м пехотном Звенигородском, и там же был Можайский полк, в котором был Патлых. В военной организации работали в то время эсеры и эсдеки, устраивали летом в 1904 г. и зимой в 1905 г. массовки, на которые в начале приходило солдат человек 7-10, а уже в конце набиралось больше сотни. Это было во время японской войны. Выступали и эсеры, и эсдеки, причём каждый из них доказывал необходимость революционной борьбы, и в свою очередь эсеры доказывали, что лучше вести борьбу по эсеровски, а эсдеки – по эсдековски. И те, и другие зазывали в свою лавочку солдат. Происходило разслоение, часть солдат более тяготели к эсерам, крестьяне, например, тот-же Бахарев, отец его имел кондитерскую, был мелкий буржуа, но часть солдат примыкали к эсдекам. Однако, резкого разделения между большевиками и меньшевиками мы не улавливали, программа тогда была ещё одна, а до тонкостей тактических мы не доходили. Таким образом велась работа в военной организации. Приходило много запасных, поступающих в полки, с ними мы вели работу, которой они очень поддавались, потому что их отрывали от обычного дела, и в виду того, что им нужно было отправляться сейчас-же на фронт. В 1905 году имелось настроение после январского расстрела в Ленинграде (9-го января), который, между прочим, сильно на нас отразился, и солдаты говорили: "Что-же это рабочие и интеллигенция революционная ждут, чего они не начинают? Мы – де вас поддержим". Насколько поддержали бы, другое дело, но настроение было таково. Таким образом, мы настроили более или менее революционно этих запасных. Мы предполагали сделать выступление, но у нас были опасения, т.к. учебные команды и кадровые части, которые не отправлялись на фронт, были настроены не революционно, а запасным не выдавали оружия на руки, пока не отправят на фронт. Это было осложнение, но всё таки кончилось дело тем, что просто устроили дебош, придравшись, что была плохая пища, был выворочен котёл в лагерях и устроен вообще дебош. Мы с Бахаревым были особенно заметны, и ребята нам сказали, что нам нужно отсюда уезжать, иначе нас [11об] отправят на передовые позиции или отдадут под суд, а это не имеет смысла.

Мы с тов. Бахаревым решили дезертировать, нам достали штатскую одежду (большую роль в этом деле играла одна эсеровка, зубной врач; между прочим, у эсеров было больше денег, и они нам помогали, потому что этот Бахарев часто у неё бывал). Мы переоделись в квартире одного рабочего, где оставили своё военное обмундирование.

Я забыл ещё вот что отметить, что кроме массовок проходила подготовительная работа, часть нас, человек 12-15, посещали кружки, где мы проходили первые шаги по политграмоте, занимался с нами Александр, сын столяра у них на квартире. Старик столяр был также революционный. Собирались мы ещё у одной шляпочницы, которая также занималась с нами, но надо сказать, знала слабовато. Занимался с нами Валерьян, сын мелкой помещицы орловской, он был эсдек, студент, высланный из Москвы на подножный корм.

Дали нам с Бахаревым паспорта, причём у меня была "железка" – что такое значит "железка", об"яснять не нужно. Помню, у меня был паспорт на имя Алексея Петровича, а фамилию я сейчас забыл, сын потомственного почётного гражданина, приблизительно моих лет, паспорт был действительный, такой человек существовал. У Бахарева также была "железка", паспорт был хороший.

Сели мы на железную дорогу не в самом Орле, а на следующей станции куда нас отвезли на лошадях, т.к. была слежка. После нас собрались уехать ещё несколько человек, и, как я узнал потом, уехало еще четверо, из них один пермяк (фамилии не помню), рабочий. В начале дороги, когда мы поехали, произошёл казус, который чуть было не свёл на нет всю нашу затею. Произошло это так: сели мы в вагон, народу было немного, в одном из купэ сидят два господина, у них было два больших красивых чемодана, оба мужчины были прилично одеты, сидели и разговаривали. Мы устали, изнервничались и, когда наступила ночь, мы решили, что надо спать, я влез на вторую полку в следующем купэ от этих господ, а Бахарев лёг на верхнюю полку в другом купэ. Рано утром я слышу шум и разговоры, прислушиваюсь, оказывается – этих господ ограбили, утащили оба чемодана и ещё что-то. Заявили жандармам на станции, которым и говорят, что два подозрительных молодых человека в новой одежде заходили вечером, осмотрели всё купе и исчезли, наверное, они и утащили. Я лежу и всё слышу и думаю: может произойти недоразумение. Я притворился, будто сплю, когда они пошли осматривать вагон, и слышу, говорят, что нет, один здесь, но [12] решили, что это вероятно для отвода глаз, т.к. другого нет. А тот спит себе на третьей полке, они сразу его и не увидали. Растрясли меня, я проснулся, спрашиваю – в чём дело. Ваш паспорт, я вытаскиваю – они смотрят, читают: сын потомственного почётного гражданина. "Вы куда едете?" Отвечаю: "Да до Самары, а потом в Нижний, отец послал". "А где тот, с кем вы были вчера?" Я говорю: "Здесь же где-нибудь". "Извольте разыскать, где он". Пошёл я с ними по вагону, а он на верхней полке лежит, увидали – отстали.

Доехали мы до Самары, куда была дана явка. Управление [Самаро-Златоустовской жел.] дороги, которое нам было нужно. Повидались на станции. Арцыбашев Василий Петрович, которому нужно было передать письмо, как мне сказали в Орле, походил на Маркса. Оказывается, и кличка его, как потом я узнал, была "Маркс", чем он не мало гордился.

Портреты Маркса я видал и, зайдя в бухгалтерию дороги, я безошибочно направился к нему, т.к. Арцыбашев был действительно очень похож на Маркса – громадная шевелюра, грива чёрная с проседью, борода пышная, как копна. [Он говорит, здесь вам делать нечего, поезжайте дальше, не нужно тогда нас близко было, что-ли, не знаю.]

Из Самары тогда распределяли по Приволжью и на Урал, здесь был распределительный пункт.

Арцыбашев после разговора дал мне явку в Казань, Бахарев явки не взял, т.к. у него была эсеровская явка из Орла в Н.Новгород.

Из Самары мы с Бахаревым раз"ехались, он уехал в Нижний [на пароходе], а я [на следующем пароходе] в Казань. С тех пор Бахарева я уже не видал и потом только узнал вдолге, что он был замешан в каком-то террористическом выступлении в Нижнем и был повешен. Насколько это правильно, не знаю.

Дальше – Казань. Не помню, какая явка была, но устроился я на квартиру к одному переплётчику-старику со старухой. Нужно было укрепить работу на фабриках Алафузова, и товарищи предложили устроится мне на Алафузовскую фабрику для того, чтобы там развернуть организацию. И я поступил отделение, где шили бельё. Шил на машине рубашки и кальсоны солдатские. Народу там было много, Алафузовская фабрика была большая. Имея непосредственное общение с рабочими и работницами, с первых же дней я начал нащупывать и довольно быстро нашёл несколько человек революционно настроенных. Создался кружок, при помощи связи с работницами, с которыми я работал, я завязал связь с другими отделениями, там работали и казанские ребята. Кличек там было мало, и местные казанские ребята они мало имели кличек, а просто звали Иван Петрович, Василий Иванович и т.п. по имени и отчеству.

В то же время происходили у нас массовки, проводились они за Ягодной Слободой, иногда на острове. Народу ходило довольно много. Выступал на массовках "Назар" ("Пулемёт") и местные ребята, потом несколько студентов. Это было в 1905 году летом. В это время были [12об] сходки и собрания в университете. Мы, рабочие, часто ходили туда на эти сходки студенческие. Эти сходки проходили очень бурно, т.к. были тогда "белоподкладочники", таким образом выступали не только эсеры и эсдеки, но выступали и монархисты. Помню выступал Британик – студент, определённый черносотенец, вроде Пуришкевича, причём выступал часто и очень красиво и умело говорил. Кроме этого полемизировали с нами и эсеры. Там излагались программа всех политических партий, то, что рабочие не знали. Они ходили туда, знакомились с изложением всех партийных программ и тактических положений.

Один раз нас там в университете окружили войска и полиция, началась процежка, выявление нежелательных элементов, мы ушли обходным путём, перелезли через заплот, каменную стену и ушли. Стреляли, но убитых как будто не было.

Работа на Алафузовской фабрике у меня ширилась, знало меня довольно много народу уже, я был повышен и по квалификации – я шил патронташи, а это было повышением квалификации. Но в один прекрасный, а может быть и не прекрасный день, когда я шёл с какого-то совещания домой на квартиру, где я жил, меня за два-три квартала встретили рабочие. Они стояли в нескольких пунктах, чтобы не пропустить меня и сказать, что на моей квартире сидят жандармы. Там было всё перевёрнуто, кое-что нашли и ждали только меня. Так как меня предупредили, я на квартиру не пошёл и после этого я пребывал на нелегальном положении некоторое время в Казани, а после этого меня направили обратно в Самару.

В Самаре я устроился на работу приказчиком в лавку Об-ва потребителей Самаро-Златоустовской дороги. Бухгалтер потребительского об-ва был наш, как его звали, я забыл, из него вылился потом довольно видный работник.

Работая приказчиком, я входил в организацию городского района. В этом городском районе находились тогда, и вообще и в других местах преобладая, элемент портных, шляпочниц, корсетниц и т.д. – народ, любящий очень много говорить. Они любили всё это обсуждать не логично, но перескакивая с предмета на предмет, а мы уральцы вообще отличаемся тем, что не любим много разговоров, а также и слушать любим то, что дельно. Я помню такую сценку – один хочет говорить и другой, и говорят в два-три голоса, наконец, начинают друг другу рот зажимать, чтобы только самому высказаться.

Из активных помню Розу (шляпочница), из неё потом вылился хороший работник, я встречал её в 1907 году. Кроме того, работал там [13] Арцыбашев – бухгалтер того потребительского об-ва, о котором я говорил, работал "Пастор" (сейчас в Москве видный работник), "Дьякон" (кличка), были рабочие с Жигулёвского завода, затем из пароходных мастерских: клички их я не помню. Там я пережил октябрьские дни 1905 года. В первый день об"явления свобод была большая манифестация. Между тем, у нас в организации сразу оценили, что это подвох. Массы однако решили всё-таки по своему, и произошла грандиознейшая манифестация – сперва собирались группами, а потом громадной массой, пошли к тюрьме. Там были войска. Оттуда манифестация повернула и пошла в город, и на Старой Дворянской, на углу не помню какой улицы, встретила казаков и полицию. У нас оружия почти не было, были какие-то револьверишки, произошло столкновение, и казаки начали стрелять. Поднялась паника, бросились в разные стороны, казаки начали стрелять поверх голов, а с нашими Смит-Вессонами какой толк? Толпа была рассеяна, была убита одна гимназистка; как обыкновенно попали те, которым бы и не следовало. Несколько человек были ранены или даже убиты, я не помню сейчас.

На следующий день массовка происходила за Самаркой. У власти была большая растерянность; приехал полицмейстер – была масса народу, а он был один. Мы взяли его в круг, и был разговор, что нужно его убить и начать революцию, но большинство было настроено иначе. Среди полиции была большая растерянность, потому что несмотря на то, что они легко нас разбили, они разрешили демонстративные похороны убитых. На эти похороны пришла масса народу.

Я работал в городских кружках, мы занимались агитационной работой и сами учились в кружках. Я жил на одной квартире. Однажды туда пришла полиция справляться обо мне; хозяин мне об этом сказал, что полиция справлялась, когда я бываю дома, чем занимаюсь. Затем через некоторое время они пришли в потребительское об-во к бухгалтеру (они не знали, что бухгалтер партийный), решили у него справится на мой счёт. Всё это указывало, что полиция что-то нащупывает, и мне приходилось думать о том, чтобы отсюда убраться. В это время с фронта возвращалась масса солдат. В Самаре происходили митинги в Народном доме, на которых участвовали солдаты с фронта, и там я встречал своих уральцев. Например, Чудинова из Нытвы, который меня узнал; оказалось, что он революционно настроен. Из выступлений мы видели, какие события происходили там, на Дальнем Востоке. [13об]

У нас была в Самаре осада Народного дома. Там было собрание, было много солдат, местных рабочих. Вопрос шёл о том, что после этого разгрома народ начал уяснять себе, что такое свобода, стал выдвигать вопрос, что нужно реагировать иначе, что нужно начать вооружённую борьбу. Началась в таком духе агитация, а так как те всё это воспринимали, то властям показалось, что мы заходим слишком далеко, и в один день этот Народный дом был окружён войсками. Начали требовать что бы мы выдали тех, кто говорил или просто сказали, кто говорил. Я плохо помню всё это, но помню, однако, что мы сидели в этом Народном доме, выбрались из него и какими-то переулками через чужие дворы, добрались до своего дома.

Я должен был уехать из Самары, не помню точно, почему, очевидно, за мной была слежка, а главным образом потому, что многие возвращавшиеся солдаты меня знали.

Из Самары меня отправили в Москву, это было приблизительно в ноябре 1905 года. В Москве у меня была явка (на какой улице, я забыл), где мне дали другую явку. Таким образом, первая явка была просто передаточной явкой, где мне сказали, что бы я шёл на такую-то улицу, в такой-то дом. По этой московской явке я пришёл и помню, там было трое: один, кажется, "Дядя", другой "Марат" (кличка), они меня расспросили и дали мне явку в Иваново-Вознесенск.

Вопр. – Вы шли под одной кличкой?

Отв. – Да, "Костя". Моё настоящее имя (Полазнинское) Андрей Семёнович Власов, а сейчас я Иван Тимофеевич Селезнёв.

Приехал я в Иваново-Вознесенск как раз на следующий день после того, как убили Генкину (работница, приехавшая из Москвы, привезла оружие); её на станции арестовали, отобрали оружие и убили. На той же явке у рабочего недалёко от вокзала я встретил боевиков, которые были страшно возмущены этим, и мы решили пойти на вокзал и учинить расправу. Помню, нас было человек 7-8 вооружённых, были "Чёрный", "Костя" (не я, а другой), а остальных я не помню. Пошли мы на вокзал, обошли его и не встретили никого, жандармы куда-то исчезли, а труп Генкиной был увезён.

В областном комитете Иваново-Вознесенском тогда работали: "Лапа" председателем (Колотилов), "Химик" (Бубнов), Дунаев ("Старик"), "Трифоныч" (Фрунзе), Глебов-Авилов, Мотя (её фамилию я забыл). Там я был назначен начальником боевой дружины. Помню, был там ещё "Володя" (Новиков Василий Петрович). [14]

На квартире устроился я у одного рабочего на Песках (кажется так); он не был в партии, но сестра мужа ходила в партию, забыл, как её зовут. И была сестра жены, которая также была близка к партии. Денег у них не было, жили очень бедно. Бедно жили Иваново-Вознесенские ткачи, я это запомнил потому, что приходилось есть с ними. Помню – щи с капустой, причём капуста была зелёная, без мяса, без рыбы, кое-где плавает капуста, в праздники баловались рыбой и чёрным хлебом. Это была главная пища Иваново-Вознесенских рабочих. Ещё иногда стряпали шаньги – тот же чёрный хлеб, растянутый шаньгой, чем нибудь помазанный, да ещё картошка. Работали по многу, а получали очень мало.

Но настроение у них было тогда революционное – повышенное, это было в конце 1905 и в начале 1906 года. Я помню, вскоре после приезда был митинг за Талкой; такие митинги были каждый год, но в память чего, я не помню. Во время митинга рабочие увидали, что по другому берегу Талки карьером мчатся казаки, а за ними толпа черносотенцев, которых там было порядочно. Когда мы их увидали, расстояние было не особенно большое. Они на ходу начали стрельбу оттуда, причем один рабочий был убит, ему пуля попала прямо в [глаз], несколько человек было ранено. Народ бросился бежать в разные стороны. Мы, боевики, отстреливались, я как начальник дружины должен был уходить последним. Мы остановились на берегу реки. В это время туда заехало несколько казаков с шашками на голо, у меня был Маузер, и они накинулись на меня с трёх сторон. Я начал стрелять в них и решил, что выстрелю девять патронов, а десятый пущу в себя. Выстрелил по моим расчётам девять, приложил револьвер к виску, спустил, но оказывается я прострелял все десять. Они опешили от этой стрельбы, стоят около меня и всё-таки не берут. Я достал обойму, но она пошла вкривь, а так как я находился между моей дружиной и казаками, мои ребята не могли стрелять, можно было убить меня. Когда обойма не пошла, я бросился к опушке леса, и тогда рабочие начали с опушки стрелять, казаки от"ехали, мы ушли.

Очевидно на этом митинге был кто нибудь из провокаторов, потому что узнали, что отстреливался "Костя", ранил людей, лошадей. Я не помню, что было. После этого меня полиция знала, решили меня поймать. Дружина у нас была довольно большая. Вооружение привезли из Москвы. Были у нас Маузеры, винчестеры – московские либералы тогда нам дали деньжат и оружие. Вооружение было более или менее серьёзное. [14об]

Работа проводилась главным образом массовками, мы пользовались перерывами, окончанием смен. Зачастую устраивались массовки на дворе фабрики, но здесь всегда ходили дружинники, потому что было опасно и со стороны полиции и черносотенцев. Много выступал тогда "Трифоныч" (Фрунзе). Он очень горячо говорил, понятно для рабочих. Химик не выступал, он занимался пропагандистской работой. Он был Иваново-Вознесенским и так работал, чтобы не знали, что он работает, в массовых собраниях он не выступал. Выступал также Дунаев (он очень хорошо говорил, понятно для рабочих), выступал "Лапа", но также не часто, и приходилось мне выступать в качестве агитатора.

Был один день, когда назначили митинг, не помню где, помню на улице неподалёку от двух фабрик. Во время смены собралась масса народу притащили какую-то бочку, я влез на неё и говорил, устроили летучий митинг. Я увлёкся, вдруг раздались крики: "Казаки", а улица была запружена толпой, было очевидно более тысячи человек. Проехать полиции было нельзя, когда она начала пробираться через толпу, я слез с этой бочки. Со мною было человек 5-7 боевиков. Мы начали уходить по направлению едущих казаков в толпе. Шёл я по тротуару, около тротуара была канавка, один вахмистр очевидно заметил меня там и начал направляться по моему направлению, под"ехал вплотную, шашка наголо: "Стой!" Я иду дальше. Он опять ко мне:

– Стой, кто такой?

Говорю:

– Рабочий.

– Твои документы!

– Какие документы, когда я с работы иду.

– Не разговаривай!

Подымает он шашку, а на мне было что-то вроде плаща, я выхватываю Маузер и в упор через канавку в него – клочёк шинели вылетел насквозь. В это время дружинники, которые шли спереди, они ударили его из винчестера, его разворотило, он повалился с лошади. Мы открыли стрельбу по остальным казакам, а это было удобно, так как мы были в толпе, а они на лошадях. Казаки оттуда драло. После этого мы отправились за город, улица эта упиралась в лесок. Вскоре после того, как мы из толпы вышли, примчалась сотня казаков, но нас не нашли. Публику задержали, кой кого поколотили, а мы направились в деревню. Там в деревнях живут также ткачи, свои ребята. В одной деревне нас подобралось ещё, а всего собралось человек 15-20 и на эту ночь мы остались там. Казаки решили, что мы спустились в Слободу за Иваново-Вознесенском, где жил один лавочник, которого был сын Костя, о котором я упоминал, который был дружинником, между прочим, мы у него бывали часто. Лавочник был революционный. [15] Они приехали туда и устроили дебош, разбили лавочку, побили отца и вообще устроили тарарам. После этого не помню тогда или позже с казаками была перестрелка. На той квартире, где я жил становилось жить неудобно, потому что во первых узнали, что есть "Костя", во вторых эта сестра жены, о которой я упоминал, она была возлюбленной некоего Лебедева, который оказался провокатором. Этот Лебедев был мелким служащим, красивый парень, беловатый, высокий. После этой перестрелки, когда я убил вахмистра, были выпущены об"явления, где говорилось, что за голову "Кости" будет уплочено не помню сколько денег, и этот Лебедев занялся ловитвой за мной. Сестра мужа хозяина, где я жил, узнала об этом, меня поставила в известность. Мне нельзя было там жить, и я стал ночевать на разных квартирах у рабочих, работниц и т.д. Ребята решили, что Лебедева надо убить и убили его.

В это время в Иваново-Вознесенском была областная организация, и работать приходилось в Кохме, Середе и Тейково. Я ходил туда пешком, иногда ездил на поезде. В Кохме была довольно большая организация, и я там провёл компанию по выборам в Думу (І-ю). Пришлось бороться с кадетами на собраниях. Мы доказывали, что кадетов выбирать в Думу не нужно и вообще выбирать никого не нужно, т.к. мы бойкотировали первую Думу. От нас мы не выдвигали никого.

Когда мне стало очень тяжело в Иваново-Вознесенске, я бывал только на собраниях и заседаниях комитета, а жил в Кохме. Там также были текстильные фабрики. Организация эта была приличная, сестра "Лапы" вела работу среди женщин (Колотилова Шура) и Мотя. В Кохме был случай, что когда я жил у одного хозяина, он приревновал меня к своей жене и донёс полиции, без всякой вины с моей стороны. Вот каковы условия были для работы.

Потом нас для пользы дела, ввиду большой слежки, перебросили в Шую, и перед тем или после того, я не помню, туда же переехал Фрунзе. В Шуе я пробыл очень недолго, не помню, почему, или потому что провалили, или в связи с взрывом бомбы.

Там был такой случай: рабочие наши делали бомбы, а они делались тогда удобные для ношения и имели форму сумки для патронов. Оболочка была картонная. Бомба были сильные, я сам пробовал бросать в дерево – выворачивало с корнем. Ребята фабриковали в Шуе бомбы, и от несчастной случайности произошёл взрыв в этой лаборатории. Их убило.

Я уехал оттуда в Москву, а "Трифоныч", не помню, был ли он тогда [15об] арестован или позже.

В Москве была некоторая растерянность, перед тем был большой провал, и в Москве я не остался. Только я приехал, мне дали явку и отправили на Юг. Пароль и адрес были написаны на маленьком клочке папиросной бумаги для того, чтоб удобней было прятать. Не помню, куда я его положил, чтобы мне было удобней уничтожить, и отправился на вокзал. Когда я сидел в Москве на вокзале, там случилась какая-то кража или ещё что-то, выходы из вокзала были оцеплены, начались обыски. У меня ничего с собой предосудительного не было, мы старались его не иметь, но на всякий случай, если позовут (шпиономанией мы все страдали), я взял и проглотил этот кусочек бумажки, но помню, что явка такая-то.

Сел и поехал в Киев, пока ехал, адрес забыл, забыл какая улица, какой номер дома. Иду по Крещатику, смотрю такая-то улица, вспомнил, что именно эта улица, пошёл по ней, вижу квартира зубного врача такого-то – явка была тут. Захожу к нему, фамилии его я не помню, какая-то еврейская фамилия. Я сказал пароль, он мне говорит, идите туда-то. Пришёл на следующую явку – на комитетскую. В Киеве тогда работали меньшевики, главным образом, и это было минусом, что я большевик, но всё-таки они меня оставили и назначили начальником боевой дружины, которой там было полтары-татары. Начал я её организовывать. Был один парень в Соломинке, рабочий железнодорожных мастерских, я связался с ним и через него подобрал ещё несколько человек. Было несколько евреев в городе революционно настроенных, был один "Давыдко", здоровый парень, лошадь на скаку останавливал, и вот набралось у меня человек 15-20.

Настроение было таково – предполагались еврейские погромы, это было в 1906 году, надо было организовать дружины самообороны. Рабочих в организации было немного, организован был, главным образом, городской район. Дебаты, сходки и т.д. происходили, главным образом, на Бирже. Она находилась на Васильковской, недалеко от Крещатика, один квартал от Кузнецкого, там мы собирались, ходили массой, толпой, обменивались новостями, агитировали, узнавали, что требуется.

Поместился я вначале на Кузнечной улице у Бродского, у одной "генеральши", как мы её звали. Муж её был дивизионным врачём, генерал, но по медицине, он обыкновенно не жил дома, а она жила с двумя [16] дочерьми. Они были родственники профессора Сикорского, который был знаменитым черносотенцем, а они бывали у этой генеральши. Почему я это отмечаю – вот почему: эта генеральша, бывало, со мною сидит и говорит (она была с закваской 60-х годов): "Я всю жизнь положила на то, чтобы воспитать детей как следует, а смотрите, я ничего не могу сделать – только тряпки надо, перед зеркалом вертятся". И правда, она последнее всё отдает, а дочери ругаются. Я живу, дочери протестуют, боюсь, чтобы что-нибудь не вышло. Вот где "Отцы и Дети", вот где трагедия.

Через эту генеральшу я познакомился с Лисенко – композитором, у него были дочери: одну звали Галя, другую забыл, замечательные пианистки. У этой генеральши я прожил не долго, дочери стали сильно протестовать, а всё это об"яснялось тем, что у меня не было денег, их не было и в организации, и я не отказывался, когда меня эта генеральша кормила обедами, дочерям же было жаль. Стало неудобно, кроме того, ожидали приезда самого, а он, очевидно, был определённый реакционер.

Перебрался я на другую квартиру – около ботанического. Там была фабрика "Катык", потом шоколадная фабрика. Мне жить было не на что, есть нечего, а работницы с шоколадной фабрики утащат шоколаду, мы его пьём, это, видимо, было у нас и обедом и ужином, и до сих пор я не люблю шоколад.

Однажды в комитет поступило заявление (у нас был областной комитет Киевский и Брест-литовский) от одного буржуя, что на него напирают местные анархисты. Бандиты, именуемые анархистами, требуют у него денег, он предлагал нам несколько тысяч рублей, чтобы мы его избавили от этих анархистов. Интересный случай. Меня вызывают и говорят: "Поезжай". Я беру с собой Браунинг и еду в Брест-Литовск. Городишко маленький, там была какая-то явка у меня, знакомят меня с буржуем, я выясняю, он говорит, что его разоряет какой-то "Саша Чёрный" (не тот, который у нас был). Это был еврейчик, молодой парень, лет 19-20-ти, меня сводят с ним. Мы с ним беседуем, держа руки в карманах на спуске Браунинга. Сначала он такого тону напустил: "Зачем вмешиваетесь не в своё дело?" Я указал, что застрелить его я сумею, предварительно я ему руку вывернул, когда мы здоровались (физически я был очень сильный человек). Мы сговорились, что он на него нажимать не будет, иначе нам придётся драться, он найдет для себя других и всё в этом духе. Одним словом дело кончилось тем, что они сказали, что на этого буржуя нападать не будут и сколько-то денег он нашему комитету дал. Таким образом мы заработали кое-что на этом деле.

На обратном пути в вагоне я агитировал. [16об] Начинаю в вагоне присматриваться к публике. Вижу, едет одна дама. Начинаю агитировать, поддаётся, говорю с ней, поддаётся, я говорю, она начинает говорить больше меня и говорит о партийных вопросах даже то, что я ещё слабо себе усвоил. Она больше меня знает. Давай шутить: "Ты хотел меня агитировать, а я тебя хотела агитировать". На одной из станций она вылезла, и я не знаю, кто это был. По моему она не была большевичкой, но эсдечкой.

В Киеве положение было прескверное, не было денег. Приехал туда один парень Артём, с которым я потом встретился на С"езде (Не тот Артём Сергеев, который был здесь; это был парень южный). Приехал он от ЦК. Говорит, что надо устроить экспроприацию, и мы начали с ним думать о том, чтобы ограбить почту. Почта находилась тогда на Крещатике. Связались мы там с двумя чиновниками, один был молодой парень, предполагали пустить в ход опий. На почте была большая охрана, и мы думали дать ей папирос с опием. Но ничего не вышло, все сдрейфили. Начали думать просто о нападении на тракту, осмотрели мы с ним дорогу по Бибиковскому бульвару. В один день мы узнали, что повезут много тысяч. Нас было, кажется, 5 человек: Абрам, Артём, я и ещё 2-3 чел.

На выезде из города мы остановили почту, она ехала на двух подводах. Почтальон ехал с охраной, которая начала стрелять, мы в них, одного почтальона убили, один бежал. Меня тут ранили скользом, пришлось оттуда удирать. Мы ушли, после этого нас никого не арестовали, но вышла неудача. Артём после этого один из нас ходил на похороны убитого почтальона, шёл за гробом. Нахал был всё-таки. Вскоре Артём уехал, и мы не предпринимали больше шагов для экспроприации. Не подходящий район был. Это было в 1906 году летом.

Я обучал своих дружинников стрельбе из револьверов и т.п. на острове на Днепре, а иногда за Никольским мостом: там есть маленькая слободка. Несколько ребят, в том числе парень из Соломинки, забрали оружие и не стали к нам приходить. Они говорили, вы никаких шагов не предпринимаете, мы сами будем работать. Ребята эти направились в сторону бандитизма. Я им говорил, что они голову потеряют и вскоре после этого случилась такая история: они направились в одно село Черниговской губернии, на той стороне Днепра, и ограбили одну винную лавочку, убили сидельца. И когда уезжали, за ними крестьяне устроили погоню. Трое их было, всех их поймали и убили. После этого мои ребята не стали и помышлять о единоличном выступлении.

Работу среди кружков я вёл очень мало, только по боевой линии. [17]



Часть 2
Часть 3
Часть 4
Tags: РКМП, Революция, гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments