Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Category:

Воспоминания т. Акинфиева

о гостеприимстве, хатаскрайщиках, гусях, милосердии и любви

Я родился в 1883 году в июле месяце 13 дня в бедной семье. Отец работал на приисках, мать пошивала. Когда мне минуло 9 лет, меня отдали учиться в церковно-приходскую казанскую школу, но мне учиться долго не пришлось. Отец у меня умер, я остался по 11 году, и мне пришлось пойти работать в клепальную фабрику. Когда я поступил на фабрику работать – перешол жить к дяде и которой меня пропитывал, так как я первое время работал даром, а потом за 3 коп. – за 5 коп. – за 7 коп. и работал с пяти часов до 10 часов вечера. Потом мне пришлось оставить эту работу и пойти в россыльные на Выйский завод. На завод я поступил 14 лет. Три года был в россыльных, получал 20 коп. на день, потом работал на подённой 4 года – и затем поступил в одкидчики и работал на расщенской печке с 1901 г. – по 1916 г. С 1916-го года был анбарный при медном магазине, получал 16 руб. в месяц.

В 1917 г. при перевороте был выбран за наблюдением порядка. В 1918 г. 1 августа ушол добровольцем в ряды красной армии, по 8-е сентября был в г. Перми, с 8 сентября был отправлен на Кунгурский Фронт.

Когда был на Фронте, был отделенным командиром, не имея винтовки в руках, был заместителем зводного. Перво, когда пришли на Фронт, было хорошо – все шли в перёд, но когда у нас ушло пол Баталиона Фронтовиков Чердынскаго уезда в плен, то нас погнали почём зря, оследится не давали. А когда шли в перед – то заняли одну деревню. Вхожу в избу, сидят две старухи, плачут. Я говорю:

– Бабушки, о чём плачите?

– Как-же, дитятко, не плакать? Вот красные придут, нас убьют.

Я и говорю:

– Вот, бабушка, мы и есть красные.

Они ещё пуще заплакали – я и говорю:

– Бабушки, неплачте, мы никого зря не убиваем и не убивали.

Они говорят:

– О господи, согрешили.

Я говорю:

– Нет, бабушки, мы вам нечего не сделаем, а вот дайте нам чего нибудь поесть.

Они говорят:

– Хоть шаром покати, ничего нет.

Я говорю:

– Нет ли хотя самовара?

Они говорят:

– Вон в голубце возмите.

Мы достали самовар. У меня ребята побежали по деревне и насбирали кое-что и стали ужинать. Они на нас смотрят:

– Дитятки, не надо ли вам картовки?

Я говорю:

– Вы говорили, что нет ничего.

– Нет, картовка-то есть.

Я говорю:

– Пожалуста, – подал им пять руб. денег романовскими. Они чуть до потолка не подскочили, обрадовались нашей щедростью. Потом говорят:

– У нас и хлебец есть.

Я говорю:

– Принесите.

Они принесли, и у нас старухи повеселели. Переночевали. Утром приходит молодая женщина и говорит:

– Не надо ли вам горяченьких шанежек?

Я говорю:

– Это очень хорошо, пожалуста, – потом спрашиваю её: – А вы что замужняя?

– Да, замужняя.

– Муж где у вас?

– Да бог его знает где, ушол кудато, и незнаю.

Я говорю:

– Наверно с белыми ушол?

– Незнаю.

Я говорю:

– Ты небойся, мы тебе нечего несделаем, а он прав, что так поступил, неостался так, что "Моя хата с краю, я нечего незнаю", а пошол защищать временное правительство.

Потом пошли опять в другую деревню. Заняли деревню, опять пришлось хлеба искать, а я ребят повёл в заставу. Они мне говорят:

– Фомич, мы глянем гуся вот у этого крестьянина?

Я говорю:

– Нельзя.

Они говорят:

– А что нам с голоду пропадать?

Потому что хлеба было трудно доставать, бывали такие случаи, что заделасса белым да крест повыше занесёш, дак и накормят тебя и с собой надают, а красному нет ничего.

– Мы, – говорит, – скажем, что купили.

Я говорю, что сумейте, так валяйте. Пошёл их сменять, гляжу – у них уж гусь.

– Купили, – говорят, – Фомич.

Я: "Ну, хорошо".

Принесли в квартиру, попросили хозяйку приготовить его. Она пошла на речку мыть – там оказался хозяин гуся и спрашивает её:

– Матрёна, а Матрёна, ты где взяла гуся?

Она говорит:

– Принесли красноармейцы.

Он говорит:

– Это мой гусь, я пойду сейчас жаловаться командиру.

Приходит ко мне, заявляет:

– Твои красноармейцы гуся у меня скрали.

– Они говорят, купили у крестьян. А сколько стоит гусь?

Он говорит:

– Я ничего не возьму, давайте мне гуся, а то я пойду дальше жаловаться.

Я говорю:

– Хорошо.

Как раз идёт помощник командира батареи, а мы в ихном распоряжении были, в прикрытии батареи ходили. Прямо под"езжает к дому крестьянина, крестьянин стал ему жаловаться. Он потребовал командира звода, я пришол, он закричал на меня, я стал об"я снять ему, он меня понял и говорит:

– Отец, они у тебя торговали гуся?

– Да, торговали.

– А почему ты непродал?

Крестьянин туда сюда. [1]

Я говорю:

– Тов. командир, пусть скажет, сколько его гусь стоит, и мы ему столько и заплотим.

Он говорит:

– Ничего ненадо.

Я говорю:

– Отец, возми.

Подаю ему 40 руб.керенку, он взял её и говорит:

– Ещё не надо ли?

Я говорю:

– Нет не надо, но только так больше не делай.

Потом нас направили на фронт, где я был ранен и оставил своих товарищей, которые мне предлагали ехать на курсы красных командиров. Но мне незахотелось от них отстать, я непоехал, но пуля заставила меня растаться со своим отрядом, и я был ранен и отправлен в г. Владивосток.

Я был ранен 12 ноября 1918 года в деревне Выдрянке и попал в плен. Когда я попал в плен, меня хотели приколоть, но застава белогвардейская недала, и я был направлен на перевязочный пункт, где мне сделали перевязку. И один из Фельдшеров на меня вз"елся: "Поди красноармеец (доброволец)?" Но я скрыл своё добровольство и сказал мобелизован. Меня отправили в село Крюк.

Когда привезли в село Крюк, под"ехали к одной избе, предложили мне итти, но я немог идти, и меня потащили. Когда внесли в сени, тут я увидел пять чел. лежат убиты и покрыты рогожой. Один из солдат белых говорит:

– Что, его тут положим?

А другой говорит:

– Он ведь живой, замёрзнет.

Тут и втащили меня в избу, где и положили на полу. Через несколько времени опять за мною приехали и повезли на станцию Шамара, где пришлось ехать вёрст 15. И всю дорогу ехал, все спрашивали:

– Кого везёте?

Сказывают:

– Красных.

И говорят:

– Начто его? Его надо пристрелить.

Когда подвезли к Шамаровскому мосту, то меня хотели бросить в реку Шамарку, но тут были наши красноармейцы и согласились утащить меня на станцию Шамара. Когда принесли меня на станцию, меня опять окружили, спрашивают:

– Кто такой?

Я говорю:

– Красный.

Они говорят:

– На что его принесли, его надо прикончить.

Все были пьяны, галдят. В среде шума я услышал знакомый голос Волкова Фёдора Михайловича, с которым в 1905 году участвовал в забастовке, и за что я был арестован Федькой Комухой, но рабочие меня застояли. Меня освободили, а Волкова кудато отправили. Когда я спросил его:

– Вы, Фёдор Михайлович?

Он откликнулся:

– Да, я, а ты кто?

Я говорю:

– А помнишь, вы были практикантом на Выйском заводе, в месте участвовали в забастовке.

– А ты чей?

Я сказал

– Акинфиев.

Он дал распоряжение, и меня живо поставили в вагон, где сидели женщины и дети, и красноармейцы, и заперли на замок.

Я захотел пить, и есть один латыш малой, фамилию его непомню, постучал, попросил мне попить и поесть. Нам принесли воды холодной и корок, но мне их недосталось – все расхватали. Он сказал:

– Тов., мы здоровые всё расхватали, а раненому ничего недосталось.

Взял и отдал свой кусок. В 9 часов вечера его вызвали, и он больше невозращался, и нас отправили в Екатиринбург, где я и пробыл около трёх часов. Потом нас с эшалоном раненых отправили в г. Владивосток. Когда ехали дорогой, и как раз в офицерском вагоне, и один офицер на меня вз"елся, а другой говорит:

– Господин подпоручик, на фронте мы все враги, а сдесь между нас недолжно быть врагов.

Санитары были мад"яры, за мной хорошо ходили. Доехав до Читы города, нас выгрузили, это было 29 декабря – вместе с белыми. Была стужа, мы стояли на вокзале с 1 час время, сждали подводу. Белые ругаются, ревут, но нам нельзя было пикнуть. Когда пришли подводы, нас сгрузили, повезли. Тут ещё хуже – дорога камениста, колотит, трясёт, белы ругаются, ревут, а нам неругаться, не реветь нельзя. Доехали до местного читинского лазарета, нас тут и поместили. С 29 декабря я лежал по 28-е января 1919 г. Потом нас направили в областную читинскую тюрьму, где и находился по 21 Февраля. С 21 Февраля по распоряжению сожительницы Аттамана Семёнова Марии Михайловны были освобождены 321 человек, но нам как некуда было ехать, то нас эта же сожительница Аттамана Семёнова поместила в лагери военнопленных германцев, где нас приняли хорошо. Прожив неделю, она нас направила в город Читу в дом инвалидов, где жили до 31 мая 1919 г. Нам тут жизнь была хуже тюрьмы. Поставили над нами заведующую из Уткинского завода около Екатиринбурга, которая только и стращала растрелом или опять в тюрьму отправить, но благодаря красивого красноармейца, который ей приглянись, и нам стало лучше. 31 мая нас отправили на родину.

11 июня я приехал, а 12 опять арестовали. Посадили к собору. Тут я просидел 9 дней, меня показанием соседей освободили, но на свою работу не оставили, а поставили в сторожа, где я прокараулил 9 дней и заболел тифом, и был [1об] отправлен в красный барак, где и лежал по отступления белых. По отступлению белых меня выписали и я по приходу красных поступил работать на Выйский завод и был председатель завкома с сентября месяца 1919 г. до 1920 г. по май месяц. С сентября 1919 г. по 1924 г. включительно член горсовета, член военно-административной секции, работал в комиссии по отсрочке мобилизованных. 1920 г. 12 Февраля вступил в члены партии Р.К.П.(б). С 1920 г. по 1923 работал на Высокогорском заводе. С 1923 г. марта месяца по настоящее время в Совпартшколе. С 1923 года по 1925 год по 1 июня кладовчиком, с 1925 г. завхозом по настоящее время.

Акинфиев.

1 Апреля 1926 г. [2]

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.184.Л.1-2.

Tags: в колчаковских застенках, гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment