Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

Тов. Сыроедин о днях гражданской войны с Адмиралом Колчаком и еже с ним. Часть 2

Часть 1

О сидении в Томской губернской тюрьме и освобождении из неё



При таких обстоятельствах кошмара мы доехали до города Томска, где часов в 7 утра [22об] была подана команда: "Приготовится к медицынскому осмотру".

В начале я не представлял себе, для чего это нужен медицынский осмотр, но потом ребята меня познакомили, и я понял, в чём тут дело.

При обследовании я заявил о своей болезни, почему и был оставлен в гор. Томске, а так-же и все мои шесть человек товарищей. Назначили нас в Томскую губернскую тюрьму.

Простояв ещё сутки в барже, нам предложили одеватся, выходить и строится в ряды.

Выходя на волю, мы с жадностью стали вдыхать в себя свежий воздух, т-к за сорока двух дневный срок плавания мы всего лиш раза четыре с 15 мин. перерывом выходили на палубу – на прогулку.

Построившись в ряды, мы стали ожидать команды двигатся, как вдруг стоявший со мной вряд тов. Зайцев повалился на землю. При опросе мной его, что с тобой, он ответил, что: "Ни чего не вижу и кружится голова".

Увидав это, конвоир закричал: "Кто вам разрешил ложится!" После чего я объяснил, в чём дело, и попросил разрешения ему полежать. Не успев получить разрешения, как т. Струков так-же повалился. Вряд с ним стоял т. Ширяев, он стал так-же просить разрешения присесть т. Струкову. После этого нам всем было разрешено садится, и мы сели.

Прошло минут 5-10, как какой-то поручик за орал во всю глотку: "Смирно команда, слушай меня! Арестанты встать и по команде двигатся!" Таким образом, т. Ширяев взял т. Струкова, а я т. Зайцева под руки. Мы стали двигатся. С начала как будьто-бы хорошо шли, а потом стали "ногу сменять". Некоторые стали бросать свои котомки, а подойдя к ложбине, дорога по которой была по колено в воде, а конвоиры [23] шагали по пригоркам обоих сторон ложбины, и в свою очередь командуют: "Дай ногу, держи интервал". Некоторые товарищи, выбившись из сил по дороге, стали падать прямо в воду, но тут-же подбегал конвоир и безсильнаго заставлял вставать, "помогая ему пяткою винтовки". Но безсилие своё берёт, и товарищ, чувствуя себя совершенно обезсиленным, кричал: "Сволочи-тираны, убейте лудьше, чем тиранить такого-же, что и вы, человека". На это "верные слуги Колчака" с ехидной насмешкой говорили: "А кто Вас разве считает человеком?" И после этого вряд шедшему такому-же безсильному товарищу, только шагавшему ещё своими ногами, приказывали взять уставшаго себе на спину и нести. И вот таким образом подходя к Томской губернской тюрьме, из нашей группы воображалась картина разбитаго наполеоновскаго войска.

Как дошли мы до тюрьмы, я не могу себе теперь представить. Помню, был очень мокрый, и хотелось пить, но потом у ворот тюрьмы нам пришлось ждать кого-то очень долго, так что я уже замёрз, и когда нас ввели в камеру, я дрожал от стужи.

Сначала нас поместили в женское отделение, а потом перевели в верхний этаж общей тюрьмы, где большей частью помещались политзаключённые.

Сдесь хлеба нам стали давать белаго по 2¼ фунта, в обед суп из гнилой капусты, а вечером овсяная каша. Но всё-же после всех скитаний и практиковавших порций, как в Тюменской тюрьме, а лудьше всего по дороге (где выдавали по 1 фунту [23об] чёрнаго заплесневелаго хлеба на одни сутки и одну чайную чашку муки на другие), мы стали чувствовать себя более лудьше, но это не надолго.

Вскоре к великому нашему несчастью у нас заболел т. Струков и Миша, последняго у нас сразу перевели в больницу, а Струков остался в общей камере.

Через три дня заболел т. Медведев и Зайцев. Вес уход за больными был возложен на меня, т-к я был ещё на своих ногах, т. Комшилов вообще был человек очень слабый и после таких "марширований", как переход из баржи в тюрьму, он совершенно изменился в образе. А т. Ширяев с перваго же дня пребывания в тюрьме нами был выдвинут Колидорным старостой, который весь день занят в колидоре.

Утром, в обед и вечером по очерёдно открывались камеры для того, что-бы заключённый мог сходить оправится. И вот в этот удобный случай мы ходили по камерам друг к другу, спрашивая: "Нет ли сдесь Пермских?" Как тогда считалась ещё наша Пермская губерния.

Пройдя камеры, где можно спросить, а где просто прочитать на бирках, приколотых у двери камеры, с указанием фамилии арестованнаго, – наших земляков не оказалось.

Но раз в такое-же время была открыта камера дверью отделявшагося корпуса, от куда с такою-же целью проходят товарищи и спрашивают земляков.

Подойдя к двери нашей камеры, один товарищ спрашивает пермских. Ему стоявший у двери товарищ ответил, что есть таковые. Он спросил фамилию, сказали, и как только упомянули фамилию Комшилов, то он, не дожидаясь дальнейших, стал [24] просить позвать т. Комшилова.

Как они встретились тут у двери, сначала я не заметил, но потом, когда взглянул к двери, видя, что товарищи почти все хлынули к таковой, я увидел, что наш Вениамин Алексеевич, обнявшись через дверь решётки, с каким-то товарищем крепко целовались. И после я уже узнал, что это был его брат Иван Алексеевич, который был взят в тюрьму, только под фамилией "Кокшин", а не Комшилов.

Вскоре у нас т. Струков умер, Миша так-же из тюремной больницы не вернулся, тт. Зайцеву и Медведеву стало хуже, так что Медведева от нас перевели в другую камеру, где были только больные, и сдесь т.Медведев так-же умер.

В одну из суббот нам была предоставлена баня. Сначала шли в таковую здоровые, а во вторую очередь были назначены слабые. К последним и попали т. Зайцев и Комшилов, а мы с т. Ширяевым были в первой очереди.

Придя из бани первая очередь, у нас стали собираться т. Зайцев и Комшилов. Первый был до того плох, что кое-как стоял на ногах, а поэтому я ему предложил сегодня в баню не ходить, т-к знаю, что он сильно парится, а поэтому может там запарится окончательно. Но он меня не послушал, говоря: "Что я буду опять целых две недели кормить этих-же вшей, надо хоть немного их смыть". И с этими словами пошёл, я ничего больше не стал препятствовать.

Вторая очередь идёт из бани, а т. Зайцева нет. Я спросил т. Комшилова: "А где Зайцев?" Он мне ответил, что: "Остался ещё на полке, парится во всю, аж язык высунул".

Отправляющейся третьей очереди я попросил посмотреть за ним, но видимо не кто не вспомнил, и вернувшись [24об] т. Зайцева так-же не оказалось.

И только на другой день утром его привели из другого корпуса, т-к он, напарившись до безчувствия, слёг под лавку, а потом уголовниками из другого корпуса был унесён к себе и там ночевал. Придя в нашу камеру, т. Зайцев был не узнаваем и совершенно без сил. А поэтому окончательно слёг и вскоре умер.

Через неделю после этой роковой для т. Зайцева бани у нас заболел т. Ширяев, вместо котораго колидорным старостой был выдвинут – Я. А его в тот-же день отправили в больницу, где он пролежал до выздоровления и был отправлен дальше так, что я его больше не видел, в г. Красноярск, что-ли. Нам-же вскоре после этого "меню" изменяется, хлеба сбавляется до 1½ ф. и вместо белаго выдаётся чёрный, иногда ещё даже не пропечённый.

Так мы жили около месяца, как вдруг об"являют медицынский осмотр.

Теперь я уже немного промуштрован, а поэтому, услыхав это, я сразу об"явил себя больным и не пошёл в колидор.

И действительно мне этот номер прошёл, здоровых ребят отправили дальше, а мы были оставлены сдесь.

Через неделю после отправки моему Вениамину Александровичу стало хуже, и через два дня он умер.

Оставшись один, я скоро познакомился с новым товарищем. Это был из города Туринска т. Бурый Иван Гаврилович. С ним мы стали доставать газетку, хотя и соглашательско-меньшевитскую, но всё-же по ней улавливали положение фронта.

Таким образом мы прожили ещё с неделю после смерти т. Комшилова. Потом слушаем, некоторых товарищей вызывают в канцелярию, дают [25] "волчий билет" и отпускают на все четыре стороны. И таким образом освободили до 50% всех арестованных, в том числе много и политзаключённых. Нас-же в числе 300 чел. оставили, как потом говорили "на заряд" и поставили охрану из "Чернопогонников".

Передававшая нам до сих пор "подачки" не известно откого при них остановилась, и таким образом мы жили ещё с неделю. А потом в одно из прекрасных утро приходит к двери нашей камеры мой бывший коллега по колидору "Иван" (не помню теперь его фамилии) и говорит: "Сыроедин, иди-ка сюда".

Подойдя к двери, он мне сказал, что на улице ходят с красными бантиками. Услыхав такое известие, у меня даже ноги под коленками подсекло. Я и говорю ему, что: "Не может этого быть". Тогда он мне говорит, что погоди, я попрошу ключника, что бы он открыл камеру тебе, как сходить оправится, тогда ты сам убедишся.

Ключник камеру открыл, и я вышел в колидор, шагая по направлению к уборной, от куда в окно видно окраину города.

Подойдя к окну, я верно убедился, вижу, толпа граждан с красными бантами торжественно жестикулируют что-то руками, а в дали мчится автомобиль с красным флагом.

Не дожидаясь дальнейшаго, я быстро побежал в камеру сообщить всё виденное в городе товарищам.

Они сначала не поверили, но когда увидели, что я собираю все свои "пожитки" в мешок и одеваю арестанский халат, то всем стало ясно, что я не лгу, а поэтому у всех всё и скоро было готово.

Слышим в дверях колидора – шум, какой-то треск. Вбегает в тюрьму несколько товарищей с криком: "Товарищи, [25об] выходи, Вы свободны!"

В это время я уже стоял у двери камеры, и т-к наша камера от входных дверей была по счёту третьей, то дожидатся пришлось не долго. Подбегает ключник, суёт в скважину замка – ключь, а сам дрожит и оправдывается за свою службу, что он сдесь служил только из-за куска хлеба и т.д.

Но наша "братия", не слушая его, кричит: "Открывай давай, не время сдесь оправдыватся, после можно".

Как я спустился по лестнице вниз, не заметил, а когда выбежал на улицу, оглянулся кругом, всё для меня было незнакомое. Люди все бегут куда-то в городу. Куда, я незнаю, но ждать сдесь не чего, и я побежал то-же за толпой. Бежал долго – народ стал убывать, куда то потом все девались, и я остался один – куда идти незнаю, на улице стало темнеть.

Иду сугорбившись, т-к мороз сегодня доходил до 40°, смотрю, стоит часовой в штатском пальто и с винтовкой.

Подойдя к нему, он меня спрашивает: "Вы, товарищ, из тюрьмы? Куда идёте?" Я разсказал ему всё подробно, как остался один, и что идти незнаю куда.

Посмотрев он на меня, предложил идти к нему отогреться, а то смотри, говорит, у тебя зуб на зуб не попадает.

Чувствуя, что ноги мои примерзают к подошвам арестанских ботинок, а мурашки так и бегают по всему телу, я согласился – пошли.

Пройдя один квартал, мы свернули в проулок, и пройдя его, прошли ещё с квартал. Мы подошли к двух-этажному дому, куда мы и вошли, но только не в верхний этаж, а в нижний, где была сырость. Посреди [26] пола стояла маленькая железная печка, а от большой русской печи, к которой я прислонился, когда вошёл, не сколько не пахло теплом, так что, видимо, она топится тогда – когда нужно что нибудь изпечь.

Входя в дверь, мой знакомый приказал жене поджарить рыбки, что и было минут через 25-30 исполнено.

Мы сели за стол, рыба была подана. Тогда хозяин кричит жене: "А ну-ка, жена, дай там, что было". И вскоре на столе появилось полбутылки самогона. Тогда мой знакомый, наливая чайную чашку, подаёт мне. Я сначала отказывался, но потом, когда он стал сильно настаивать, я согласился. Поднося к губам, я сам не верил себе, что сижу за обыкновенным столом и за горячим обедом. Понухав, выпил, тут и удостоверился, что действительно "да".

После этого я приступил к обеду, за каковым до того разогрелся, что с меня пошёл пот. Потом был подан самовар, и после двух выпитых мною чашек чаю я был совершенно мокрый.

Кончив стол, мы сели покурить, где я разсказал своему новому товарищу всю свою биографию и о том, как попал в тюрьму.

Потом мне хозяйка – жена знакомого дала ещё с собой кусок пирога. Хозяин дал мне валенки, шапку, поддёвку и 10 руб. денег, указав, где находятся мои товарищи, пришедшие из тюрьмы.

Поблагодарив за всё хозяина и хозяйку, я пошёл по направлению, куда указывал новый знакомый.

Пройдя два квартала, я нашёл постоялый двор, как и говорил мне товарищ, указывающий, куда нужно идти.

Сдесь действительно был все товарищи, бывшие в тюрьме, тут-же находились и ранее выпущенные с "вольчим билетом".

Данный мне кусок пирога я тут-же разделил человекам 3-м, [26об] а когда хозяин постоялаго двора попросил за квартиру, то я отдал рублей 6 ему, т-к у ребят денег не было не у кого.

Ночь прошла хорошо, утром проснувшись, я убедился по окнам, что нахожусь на свободе, а когда оглянулся кругом, все спали, за исключением одного товарища, который не спит, сидит и чешет затылок. Я спрашиваю: "Что, товарищ, не спишь?" Он отвечает, что: "Не кимарится – шамать охота", – так как с тюремнаго обеда больше не едал ни чего.

Поговорив ещё несколько с товарищем, я предложил ему: "Пойдём по городу просить хлеба". Сначала он не соглашался, а потом согласился и пошли.

Войдя в первый намеченный нами дом, мы сразу встретились с организующейся городской милицией, которая сегодняшней ночью была уже вся сдесь, но отдыхали, за исключением одного дежурнаго, который ввёл нас в канцелярию и предложил немного обождать. Сам-же пошёл сообщить о нас Начальству.

Скоро около нас собралось человек 6, которые стали нас спрашивать: "Откуда мы? Где сидели? За что сидели?" и т.д., а потом стали один за другим нам подавать денег, каковых мы сдесь набрали 330 руб.

Скоро мы с товарищем стояли уже у Столовой и ждали, когда её откроют, и первыми обедали из двух блюд по 45 руб. за обед.

Пообедав, мы до постоялаго двора ещё зашли в несколько домов и в результате на квартиру принесли хлеба фунтов 30 и денег разделили по 300 с лишним рублей. [27] хлеб сы сразу-же сдесь выложили на общий стол, а деньги разделили на две части.

Вскоре прошёл слух, что всех вышедших из тюрьмы политических товарищей приглашают в Обще-житие, организующееся в какой-то школе.

В Обще-житие побежали все, т-к жить в "постоялке" было не возможно, потому что тут была грязь, духота, всюду валялись друг на дружке больные, умирали сдесь тоже ежедневно по человеку, по два ежедневно, а не выносили их по двоим и более суток.

Особенно смертность была среди "морфянистов", которые дохли, как мухи, мучаясь в судорогах, а умирали с такими страшными физиономиями, с высунутым на волю языком, при стиснутых зубах, с покосившимся на бок рылом и т.д. Одним словом, при самых искажающих человека физиономиями.

Обще-житие мы нашли скоро, где нам выдали по паре белья и направили в баню.

Пищу стали сдесь давать хорошую, хлеб белый и до сыта, так что мы скоро стали поправлятся.

Сдесь я снова встретился с т. Комшиловым (Кокшиным) И.А., который был не похож на себя, ходил, как тень, так как только что вышел из тюремной больницы.

Прошла неделя, нам стали выдавать денег, и при выдаче был дан наказ "деньги расходовать". Но я не понял, в чём тут дело, а поимел в виду, что [27об] от дома нахожусь в 2000 верстах, а поэтому думал, деньги пригодятся на дорогу и их хранил, за исключением того, что издержал 25 руб. на сахар и крендели к чаю.

Утром проснувшись, я заметил сильную беготню товарищей, спрашиваю: "Что это значит?" Мне отвечают, что: "Деньги не где не берут".

Вскакивая, я, как сумасшедший, побежал в город. Вбегаю в первую попавшую лавчёнку, спрашиваю фунт колбасы, мне весят – подаю деньги – берут, отсчитывают сдачу. Как вдруг вбегает в лавку какая-то женщина, называет торговца по имени и отчеству, говорит: "Деньги-то ведь прихлопнули".

– Как прихлопнули?

– Да нейдут они не где.

Тогда мой старичёк спрашивает с меня колбасу обратно, а я, показывая её, говорю: "Смотри, старик, у меня колбасы-то только половина, да и всякому-то слуху и ты не верь, давай сдачу-то, да мне идти нужно".

Сколько мой старик не канителился, отдал сдачу, и я побежал дальше, а он за мной-же дверь лавки закрыл, как закрывает на ночь.

Прибегая на толчёк, там наших уже было много, и все торощатся с деньгами, но их не кто не берёт, за исключением одного Китайца, который продаёт по 100 руб. на керенские банку сигареток. [28] на эту прелесть я издержал 900 руб, купив 9 банок сигареток, побежал в обще-житие.

Таким образом у меня из полученных 1000 руб. осталось только 50 руб. неизрасходованных, которые как для коллекции мною были прихвачены домой.

Прошло после этого ещё дня 2 или 3, нам об"явили, что можно ехать на родину, только нужно взять справку, за что находился в тюрьме, после этого ждать не кого не пришлось, все были готовы.

На дорогу нам было дано по 250 руб. денег, снабдили хлебом и колбасой, выдали удостоверение на право выезда из города Томска и удостоверение от Военно-Революц. Комитета Юридическаго отдела на право временной личности, и числа 2 или 3-го Января 1920 года мы выехали из гор. Томска.

По дороге я был очевидцем всего хаоса, оставленнаго нам в наследство от Колчака, главным образом на путях железных дорог, где были и разобранные пути, сожжённые вагоны, а них так же сожжены люди, на станциях разбиты все окна, подняты в верх водокачки и помещения. Одним словом, смотря на всё это, можно было ожидать возстановления транспорта не ранее, как через десять лет.

27-го Января я прибыл в гор. Н-Тагил, а 28 вновь был на Врачебной комиссии в Военкомате и [28об] зачислен снова в ряды Кр. Армии, но только не на фронт, а в Тагильскую Карроту.

Сыроедин [29]

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.184.Л.13-29.
Tags: в колчаковских застенках, гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment