Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Category:

Воспоминания сарапульца Короткова (в 2-х вариантах)

ПРИКАМСКИЙ УРАГАН

В те дни, которые не забыть (август-октябрь 1918г.)

ПЕРЕД ГРОЗОЙ

Ненастье. Тяжёлые свинцовые тучи низко нависли над промокшей землёй, сыплют холодным дождём и, гонимые ветром, ползут вдаль, едва не задевая своим брюхом за дремучие прикамские леса…

Хмуро небо. Вот уже третий день, как из разинутой пасти, хлещет пронизывающий до костей осенний дождь.

Хмуры серые избушки села Ершовки, притулившиеся на отлогом берегу Камы, хмуры и люди – не веселят известия.

Делегаты из соседнего завода, ездившие в Ижевск для связи со штабом большевиков, вернулись не все… Меньшевики и эсеры, обманным путём, сбили на свою сторону большую частью рабочих и… учредиловцы справляют свою победу.

Не спокойно было в Сарапуле и Воткинске. Пустынные улицы предвещали нехорошее. Ползут над землёй тучи… Сыплет холодный дождь и в воздухе веет чем-то тревожным.

Контрреволюция выползала, то в одном, то в другом месте. Слышно было как с юго-востока подняла голову гидра Дутовской контрреволюции… за Уралом и на самом Урале – в Челябинске восстание чехов, подходивших к сердцу Урала – Свердловску.

Через день переправа через Каму прекратилась. Обоз и красноармейцы штаба 2 армии погрузились в баржи и направились вниз по Каме, остановившись у Вятских Полян.

Печально хмурился на Каму опустевший Сарапул. Гудел ветер и тяжёлые волны хлестались в мокрые берега.

…А на другой день под гром духового оркестра в Сарапул входят "герои"-ижевцы, встречавшая их буржуазия чествовала своих долгожданных спасителей. Тотчас-же начались аресты и избиения рабочих и советских работников.

В КОГТЯХ ПАЛАЧЕЙ

Притаившееся село Ершовка по другую сторону р. Камы, против Сарапула жило в неведении, но… чувствовалось в воздухе не добрым.

Кулаки и их подпевалы скоса посматривали на "советских" людей, [93] перешёптывались, ехидно улыбаясь при встрече с красным, и не смотрели прямо. Ждали…

Бедняки волновались… Исполком готовился к отступлению на восток. Спешно сколачивался отрядик партизан-красноармейцев. Телефонная связь с Сарапулом прервалась. Кама расколола территорию на два лагеря – белых и красных.

Жуть брала главным образом от неизвестности, что там… за рекой, в городе.

Большая часть исполкомцев выехали из села, а человек 15 осталось для связи и раздачи бедноте оставшихся продуктов и товаров, после чего решено выехать.

Но… на другой-же день ворвался белогвардейский отряд, встреченный местной буржуазией и кулаками, тащившим лошадям овёс, сено и проч. и тут-же указывая, кого нужно арестовать.

Тотчас-же было арестовано десять человек. "Герои", насвистывая, ходили по комнатам исполкома и срывали со стен расклеенные революционные плакаты и листовки.

НА ПУТИ В ТЮРЬМУ

Арестованных, окруженных цепью конвоя, вели по направлению к Каме. Липкая грязь, навязчиво приставала к лаптям и сапогам тяжело передвигавших ноги арестованных.

Шли они, понуря головы, – усталые. Сколько пришлось перенести волнений в борьбе за власть, а порой невзгод и лишений… А впереди смерть, не сегодня – завтра. Но они спокойны. Дело своё сделали. Пролетариат разорвал цепи – восстал, гневный и сильный. Остальное сделают товарищи. Смерть не страшна. И… становилось легче и веселее.

А "досужая" публика глазела на них со всех сторон.

– Скорей ведите их разбойников, сажай прямо в тюрьму.

Рычало кулачьё.

– Батя! – прокричал звонкий детский голос.

С края толпы стоит женщина с четырьмя детьми, торопливо концом платка вытирает слёзы и шепчет ребятишкам боязливо:

– Не кричи батя… "они" и нас уведут.

– Батя, не ходи!

Повернул голову в толпу один из арестованных, махнув рукой, твёрже [94] зашагал вперёд.

И опять тоской сжимает сердце.

– Что-то будет с ними?..

– Я с батей пойду! – Донеслось до слуха арестованных.

Плача, мальчик вырвался и побежал к отцу. Мать схватила его и увела обратно.

А кулаки шипят сквозь зубы:

– Дождётесь и вы, большевистское отродье. И вас будем садить.

Дети, прижавшись к матерям, плакали.

…Уже далеко ушли арестованные… подходили к тюрьме, где уже сидело и томилось пятьсот таких-же защитников советской власти, борцов за революцию.

Садилось за гору солнце. С Камы несло прохладцей. Где-то стукнул и эхом отдался в лесу выстрел.

И с реки неслось звонко:

– Крепи чалку.

В БЕЛОГВАРДЕЙСКОМ ЗАСТЕНКЕ

18 сентября. Ночь. Темно и душно в тюрьме. Тускло мигает ночник, бросает скудный свет. В камере 42 челлвека, "арестанты" большинство молодёжь, бойцы Уральской дивизии, участники боёв против Дутова.

Слышится тихий разговор.

– Беляки что-то готовят с самого вечера. Тревожно. Что-то будет сегодня? За кем "очередь"?

Часов около 11 ночи, слышатся отдалённый шум, крики и выстрелы. Арестованные, тихо перешёптываясь, прилегли, кто на нары, кто на пол…

Чу… в соседней камере – крики…

– Раздевайсь! Пори его!

Прошло минут десять.

Шумно распахивается дверь. На пороге – кучка белых. Впереди начальник контр-разведки.

– Эй-вы! Сволочь большевистская! В угол все‼!

Зверские, пьяные лица и налитые кровью глаза не обедают доброго. [95]

– Раздеваетесь все!.. Мать вашу!.. Складывай сюда всё! Отдавай деньги! Кто утаит – будет расстрелян!..

Некоторых избивали тут-же. Били по лицу и голове револьверами. Издевалась. И после расправы ушли с хорошей "добычей", провожаемые взглядами страшной ненависти.

Тихо… лишь изредка глубоко вздыхают и стонут избитые. Из соседней камеры слышатся приглушённые крики и стоны.

Через час в корридоре послышалась шаги и голоса. Вновь звякнули замки в соседних камерах. Уводили пленников на расправу.

Пришла очередь и нашей камеры. Выводят часть наших товарищей, последние лишь тихо повернулись к остальным, промолвили:

– Прощайте, товарищи…

– Прощайте, дорогие друзья…

Ушли. Щёлкнул замок… Слышно было только глухой стон. Всё стихло.

С отяжелевшими головами, словно налитыми свинцом, потрясённые этими днями, один за другим склонялись на голый холодный пол и при бледном рассвете утра засыпали тяжёлым, тревожным и коротким сном.

…Утром, из соведних камер, особыми сигналами (по трубам парового отопления) передали, что всего за ночь было уведено из тюрьмы 36 человек. Часть их была приколота на тюремном дворе, а часть уведена к железнодорожному Камскому мосту, где после изощрённых истязаний несчастных прикалывали и сбрасывали с борта баржи в Каму.

В ПЛОВУЧЕМ ГРОБУ

2 октября, при приближении к Сарапулу 28 Азинской дивизии, белогвардейцы решили всех арестованных перевести из тюрьмы на баржу, что и привели в исполнение, а на следующий день баржа была уведена в центр белогвардейского стана и остановлена на р.Каме против Ижевского завода у с. Гольяны.

Люки (отверстия) на палубе были глухо заколочены и придавлены, якорями, а на верху баржи поставлен караул в 30 человек с пулемётом. Люди бродили в тёмной барже, как в могиле, испражняясь тут-же в свое "комнате". Каждый день один из люков баржи открывался и из заживо погребённых уводили на верх человек по 10-20 и тут-же [96] инквизиторы расправлялись со своими жертвами.

РАЗ"ЯРЁННЫЕ ЗВЕРИ, КРОВЬ И БИТОЕ СТЕКЛО.

17 октября. Вот уже две недели как посредине Камы стоит мёртвый дом-баржа, а в ней слишком 500 полунагих, истощённых, полузамёрзших людей. Всё, что они имели – это четверть фунта хлеба и кружку воды в сутки и единственное желание – "скорее-бы прикончили". Ждали ежечасно, когда "осчастливят", вызовут "на верх".

Рано утром, что-то шаркнуло возле борт баржи. Подошел пароход и поставил рядом вторую баржу. Затем слышно было, как на барже отворачиваются якоря с придавленных люков. Отверстие открыто. Быстро бегущие облака показалась в выси и около люка злые лица офицеров.

Через несколько минут раздаётся сверху команда:

– Выходи на верх по 5 человек!

Бледные, худые, как скелеты, люди, еле вставая со дна баржи, молча останавливаясь около лестницы, неподвижно всматриваясь, в давно не виденные свет и солнце.

– Выходи!

Наконец первые пять человек медленно начали подниматься на верх. Крепкие стены, палуба и шестиметровая глубина, не пропускали ни каких звуков.

– Что будут делать с нами там на верху?

У каждого зарождалась мысль в голове.

Пятёрки уходили. Назад никто не ворочался. Лишь изредка доносились звуки глухих выстрелов.

Выползаем на верх. Видим. На палубе цепью стоят человек 20 белогвардейцев. Рядом с нашей баржей стояла вторая баржа, около которой был пароход, привёзший контрразведку. Шли спокойно, между цепями озверевшей банды, которая "удостаивала" ударами прикладов каждого проходившего. Но арестованных нет. Дойдя до большой кучи белья, раздалась команда:

– Раздевайсь.

Снимали всё, вплоть до последней рубашки, и шли на соседнюю баржу, на которой около края борта натянут полог, а возле самый борт в истеке, стояла лужа крови, разлившаяся метров на пять и глубиною вершка два. [97] Это место и было для расправы выдёргиваемых из пятёрок. Ежеминутные залпы прекращали мучения страдальцев, падающих в Камские воды.

У открытого люка соседней баржи стоял чех и каждого проходившего "награждал" прикладом, несчастный от удара летел на дно, на котором было рассыпано битое стекло. Оставшейся в живых со стоном вставал и шёл к концу баржи, где сгрудившись сидели голые на обледеневших дырявых досках.

– Мигом все обратно! – Раздалась команда.

Потянулись, еле перешагивая обратно в свою "баржу", но уже не пятёрками, а гуськом.

И… опять выдёргивали и вели за полог…

ЖИВЫ-ЛИ ТОВАРИЩИ?

…Опять "в старой квартире", в проклятой могиле. Всё стихло. Но, не досчитались своих товарищей свыше девяносто человек.

Голые и обессиленные. Вот уже двое суток не давали и четвёрки хлеба. Жевали мочало, рогожи, холод сковал руки и ноги.

…Дело к вечеру. Многие уже не вставали, не было сил подняться. Наверху был услышан какой-то необычайный шум, раздаётся команда, скрипит якорная цепь.

Чу. Просят начальника караульной команды на баржу.

– Не наши-ли? – Молнией мелькнула мысль…

Многие вздрогнули, тревожно забились сердца. Глаза в темноте засветились лучём надежды.

Вдруг баржа вздрогнула, как будьто начала поворачиваться и… пошла.

Куда? Никто не знает.

Шли около часа.

Слышится вновь шум, словно к нашей барже подошло какое-то судно. Слышится стук оттаскиваемых якорей с люков. Открывается отверстие…

– Живы-ли, товарищи? – звучно раздался голос.

Не верилось. Молчали. Но в отверстие показались люди в матросской одежде.

– Живы-ли товарищи? – вновь раздалось.

И только тут раздался громкий, радостный, единодушный крик.

– Живы! Ура‼!

Люди еле передвигавшиеся от бессилия, были радостны и веселы, плакали [98] и смеялись.

ПРОЛЕТАРИАТ НЕПОБЕДИМ.

Нас спасли матросы под руководством тов.Раскольникова… Выйдя на верх, мы увидели речной броненосец. Он шёл рядом с баржей, а баржу вместе с нами тащил белогвардейский пароход, захваченный в плен.

Часть Красной Флотилии тов.Раскольникова под видом Уфимских учредиловцев, врезалась в сердце белогвардейщины и сумела вырвать баржу с пленниками.

432 человека, заживо-погребённые, были вырваны из когтей смерти.

Живы, товарищи! Непобедима сила пролетариата!

Хвала и честь спасителю и герою т. Раскольникову!


И. Коротков.
[99]


В те дни, которые не забыть.
Август-Октябрь 1918 года.


Перед грозой

Ненастье. Тяжёлые, свинцовые тучи низко нависли над промокшей насквозь землёй, сыплют холодным дождём и, гонимые ветром, ползут вдаль, едва не задевая своим брюхом за дремучие прикамские леса…

Ненастье… Последние числа Августа 1918 года.

Хмуры свинцовые тучи, хмуры серые избушки села Ершовки, хмуры и люди – не веселят известия, больно сердцам.

Одна за другой идут не хорошие вести: к чему-то готовятся меньшевики и эсеры… В Ижевске, Воткинске, Сарапуле. Делегаты от Камбарки, ездившие в Ижевск на объединённое собрание, вернулись не все: часть их была взята, как заложники.

Ползут над землёй тучи… Сыплет холодный дождь и в воздухе веет чем-то тревожным…

Через день переправа через Каму прекратилась. Обоз и красноармейцы штаба 2-й армии погрузились в баржи и уехали в Вятские Поляны. Печально хмурился на Каму опустевший Сарапуль. Гудел ветер и тяжёлые волны хлестались в мокрые берега.

Словно ещё гуще стала тревога… В Ершовском Исполкоме дежурный, с трубкой у уха, чутко вслушивался в телефонные разговоры.

… А на другой день под гром духового оркестра в Сарапуль входили "герои" – ижевцы, чёрные коршуны белогвардейщины, которых история заклеймит позором. Гремела музыка, ликовала буржуазия, чувствовала долгожданных спасителей.

И начались аресты и избиения советских работников и рабочих…

В когтях "спасителей".

Гром грянул.

– Ижевцы в Сарапуле! Спасители наши…

В Ершовке буржуазия и кулаки ликовали, перешёптывались, ехидно улыбались, встречаясь на улице с "советским" человеком, [29] косили глазами в стороны и не смотрели прямо. Ждали…

Бедняки волновались. Было тревожно.

Телефонная связь с Сарапулом прервалась, и лишь изредка в трубке можно было услыхать отрывистое и непонятное:

– Наши… где они… как у них дела… распорядитесь…

Вскоре не стало слышно и этого. Связь имелась лишь с Камбаркой и заводом Михайловским, но вскоре Камбарка замолкла.

В Сарапуле – белые; напротив, через Каму, в Ершовке – красные: Исполком и сорок красноармейцев. И на экстренном совещании постановили:

– Немедленно эвакуироваться.

Но на другой день человек двадцать возвратилось обратно для раздачи беднейшему населению мануфактуры, продовольствия и прочего. Однако, чувствовалось, что оставаться здесь слишком опасно, что нужно уходить. Но… опоздали.

… Третьего Сентября в Ершовку ворвался белогвардейский отряд. Радостно встретила его буржуазия и в благодарность за "спасение" несла белогвардейским коням овёс и сено и тут же указывала, кого нужно арестовать. Арестованных приводили в здание Исполкома. "Герои", посвистывая, ходили около стен и срывали расклеенные революционные плакаты и лястовки…

Нас, человек десять, сразу же после ареста повезли через Каму в Сарапуль.

"Тятя, не ходи!".

Шли к перевозу окружённые цепью конвоя.

Арестованы... Усталые. Сколько невзгод и лишений позади…

А впереди смерть. Не сегодня – завтра. Но мы спокойны. Дело своё сделали. Пролетариат разорвал цепи и восстал, гневный и сильный. Остальное сделают товарищи. Смерть не страшна.

И становилось легче и веселее.

А досужая "публика" глазела на нас со всех сторон.

– Скорей ведите их, разбойников, и сажайте в тюрьму! – кричали кулаки.

– Тятя!

С края толпы стоит женщина с четырьмя детьми .Торопливо [30] концом платка вытирает слезы и шепчет ребятишкам боязливо:

– Не кричи тятю… "Они" и нас уведут…

– Тятя , не ходи!

И опять тоской сжимает сердце:

– Что будет с семьёй, с детьми? Остались без хлеба, без денег и никто ничего им не даст.

– Я с тятей пойду!

Плача, мальчик вырвался и побежал к отцу. Мать увела его обратно.

А кулаки шипели сквозь зубы:

– Дождётесь и вы, большевитские отродья. И вас будут садить.

Дети, прижавшись к матерям, плакали:

– Как теперь будем жить? Нас много и все маленькие.

– Мама, за что увели тятю? Ведь он у нас не ворует и не дерётся…

И мать, склонившись к ребенку, тихонько шептала:

– Тятя воевал с буржуями. Они нехорошие, злые. Вот они и взяли его. Но он, наверно воротится к нам.

… Уже далеко ушли арестованные… в тюрьму, где уже сидело томилось пятьсот таких же защитников Советской власти, борцов за революцию.

Садилось за гору солнце. С Камы несло прохладой. Где-то стукнул и эхом отдался в лесу выстрел.

И с реки неслось звонко:

– Крепи чалку!

В стенах.

18 Сентября. Ночь. Тесно и душно.

Тускло мигает ночник, бросает скупой свет. В камере 42 человека. "Арестанты". Большинство – молодёжь, бойцы Уральской дивизии, участники боёв против Дутова.

Тихо разговаривают.

Белые что-то приготовляют с самого вечера. Тревожно. Что-то будет сегодня? За кем "очередь".

Часов около 11 слышатся отдалённый шум, крики и выстрелы. Мы, тихо перешоптываясь, прилегли – кто на нары, кто на пол… В соседней камере – крики: [31]

– Раздевайтесь! Пори его!

Прошло минут десять.

Шумно распахивается дверь. На пороге – кучка белых. Впереди начальник контр-разведки.

– Эй вы! Сволочь большевитская! В угол – все!

Зверские пьяные лица и налитые кровью глаза не обещают доброго…

– Что вас тут мало? Что прижались? Струсили? Мать вашу… Раздеваетесь все! Складывай сюда всё! Деньги отдавай! Кто утаит – будет расстрелян…

Некоторых избивали тут же. Били по лицу и голове револьверами. Издевались. И после расправы ушли с хорошей "добычей", провожаемые взглядами страшной ненависти.

Тихо… Лишь изредка глубоко вздыхают и стонут избитые. Из соседней камеры слышатся приглушённые крики…

– Кровопийцы! Ночные разбойники! Трусы!

Тихо, но отчётливо кто-то сказал это. И ещё кто-то добавил:

– Они "смело" нападают на беззащитных. Но в открытом бою – мы им покажем!

Тихо… Вздохи и стоны…

"Прощайте, товарищи".

Через час в корридоре послышались шаги и голоса. Звякали замки. Очевидно, выводили из камер.

– Выходи!

Пришла "очередь" нашей камеры. Вызывают по фамилиям, двоих. Молча встали двое и тихо промолвили:

– Прощайте, товарищи!

– Прощайте, дорогие друзья!

Ушли. Щёлкнул замок… Мы слышали только глухой стон. Всё стихло.

С отяжелевшими головами, словно налитыми свинцом, потрясённые этими днями, один за другим склонялись мы на голый пол и при бледном рассвете утра засыпали тяжёлым, тревожным и коротким сном.

… Утром из соседних камер особыми сигналами (по трубам парового отопления) нам передали, что всего за ночь было увезено из тюрьмы 36 человек. Часть их была приколота на тюремном [32] дворе, а часть уведена к железно-дорожному мосту, где после изощрённых истязаний несчастных прикалывали и сбрасывали с борта баржи в Каму.

Двухсаженная лужа крови и битое стекло.

17 Октября. Вот уже две недели как посредине Камы стоит мёртвый дом – баржа, а в ней заживо погребённые люди. 520 полунагих, истощённых, полузамёрзших людей. Всё, что они имеют – это четверть фунта хлеба и кружку воды в день и единственное желание – "скорее бы прикончили".

Рано утром подошёл пароход и поставил рядом вторую баржу. Затем слышно было, как на нашей барже отодвигаются якоря с придавленных люков. В люке показываются злые лица офицеров:

– Выходи на верх по пять человек!

Бледные, худые, как скелеты, люди стояли молча, не двигаясь с места.

– Выходи!

Первые пятеро поднялись наверх. Крепкие стены, палуба и девятиаршинная глубина не пропускали никаких звуков. Что делают с нами там, наверху?

Пятёрки уходили. Так ушло 250 человек. Лишь изредка доносились звуки выстрелов.

Со следующей пятёркой пришлось итти мне. На палубе цепью стояли человек двадцать белых. Рядом с нашей баржей стояла вторая, около которой был пароход, привезший контр-разведку.

Мы шли мимо цепи конвоиров, "удостоивавших" нам ударами прикладов. Дойдя до большой кучи белья, раздавалась команда:

– Раздевайсь!

Снимали всё, вплоть до последней рубашки и шли на соседнюю баржу. По дороге мне бросилась большая лужа крови, сажени две длиной и глубиной, вероятно, вершка в два. Рядом с ней был натянут полог, за которым расправлялись с выдёргиваемыми из пятёрки. У открытого люка соседней баржи стоял чех и каждого проходившего ударял прикладом. От удара несчастный летел на дно, на котором было рассыпано битое стекло. Он вставал и шёл в конец баржи, где люди, сгрудившись, сидели на дырявых досках. [33]

– Мигом все обратно!

Потянулись обратно в "свою" баржу. Но уже не пятёрками, а гуськом. Опять выдёргивали и вели за полог…

Выстрел сопровождался глухим стоном.

"Живы ли, товарищи?"

… Опять "в старой квартире", в проклятой барже. Всё стихло. Но не досчитываемся девяноста товарищей.

Голые и обессиленные. Не давали есть полтора суток.

… Дело к вечеру.

Наверху слышится какой-то необычайный шум, раздаётся команда, скрипит цепь якоря… Чу! Просят начальника караульной команды на баржу.

– Не наши ли?

Многие вздрогнули. Тревожно забились сердца. Надежда…

Вдруг баржа вздрогнула, как будто начала поворачиваться и пошла. Куда? Кто знает… Шли больше часа.

Слышим шум, словно к "нашей" барже подошло какое-то судно. Слышим стук оттаскиваемых с люков якорей. Открывается отверстие…

– Живы ли, товарищи?

Не верилось. Молчали. Но в отверстие видны были люди в матросской одежде.

– Живы ли, товарищи?

И только тут раздался громкий, радостный, единодушный крик:

– Живы! Ура!

Отольются волку…

Нас спасли матросы… Выйдя на верх, мы увидели речной броненосец. Он шёл рядом с баржей, а баржу с нами тащил белогвардейский пароход.

Часть флотилии тов. Раскольникова, под видом уфимских учредиловцев, врезалась в гущу белогвардейщины и сумела вырвать баржу с пленниками.

432 человека заживо-погребённых было вырвано из когтей смерти…

Живы, товарищи!

Г. Сарапул.
И.Н. КОРОТКОВ [34]

ЦДООСО.Ф.41.Оп.2.Д.385.Л.29-34, 93-99.

Ну и несколько мелких фоток из сети с "людьми в рогожах"

Созыкин Василий Дмитриевич, заключенный баржи смерти. ЦГА УР.Ф.103.Оп.3.Д.189





Tags: Ижевско-Воткинское восстание, гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments