Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

В волнах гражданской войны. Ч.3. Cud nad Wisłą

Часть 1
Часть 2

Диверсанты, Пинск, Брест-Литовск, панская усадьба, Варшавская битва 1920 года, плен


(вот КДПВ что-то годную не могу подыскать, может, у кого предложения есть…)


ГЛАВА 15-я

И вот после этого вечно в моей памяти памятного дня, мы снова сформировались, оправились и через сутки повели наступление. Дело пошло удачно. Мы опять погнали поляка. Опять один эпизод, где мне много пришлось пережить, смерть была слишком близка. Вот как дело случилось: начинает смеркаться, мы стояли перед деревней, где стояли поляки, мы должны были вести наступление. Вот ночью я с товарищем иду для связи в 1-ю роту на левый фланг. Темно, местность однообразная: луг, кусты, трава, с большим трудом нам удалось разыскать первую роту. Передав получение, мы, немного погодя, двинулись обратно к своим. Не успели отойти шагов сто-двести, слышим, началась перестрелка на участке (по нашему мнению), где должна быть наша рота. Перестрелка усилилась, началась и на участке первой роты. Мы закружились, куда идти. Спутались, темно. Покружившись во все стороны, мы окончательно запутались. Но это ещё бы ничего, но печальнее всего то, что мы видимо забрались в нейтральную зону и слышим – пули засвистали с обеих сторон. Попав в такое положение, думаем, что делать. Потеряли направление и не знали, идём к своим или к полякам. Решили сесть и ждать рассвета, что будет. Так, забравшись в низину, в куст, стали ждать рассвета, а перестрелка всё продолжалась. На рассвете, как только можно стало видеть, мы сразу взяли правильное направление и добрались до своих, где наша рота того утра заняла одну маленькую деревушку. И так мы выбрались из неприятного положения.

Наступления наш отряд продолжал безостановочно; кой-где неприятель задержится, а как только ударим – сразу отступает, и так продолжали наступление до станции Птич. Не доходя до этой станции, мы встретили сильное сопротивление неприятеля. Здесь поляки укрепились на этой станции. Наша позиция была в 8-10 верстах от Птич, и дальше вести наступление мы не [60] имели возможности, т. к. противник по линии обстреливал с бронепоезда. Продолжалось это двое суток. Изучив положение и местность, мы пришли к заключению, что надо что-то делать, и вот решено. Стоявшие на Березине бронепараходы пришли нам на помощь: у них были переклиновые шишки, идут двое матросов, берём две шашки и нас три человека. Всего значит пять, берём местного крестьянина, знающего местность, и двинулись к неприятелю в тыл. Наша задача взорвать железнодорожный мост по линии, чем мы лишили возможности полякам производить обстрел с броневика. Пошли. Путь был очень трудный: во-первых, надо пройти незамеченным, а это можно только ночью, а второе – опасно, можно наткнуться на неприятеля, и вот двигаемся. Уже полночь. Проводник говорит: "Уже недалеко, сосновый бор, а за ним и мост". Подходим и, как кошки, крадёмся к мосту. Но вот уже около него. Заработала кирка, это то место, куда надо вложить шашки. Всё готово: шашки вложены, шнур направлен сажен сорок. Мелькнул огонёк, это спичка, которой поджигали шнур, идущий к шашке. Ждём, что вот-вот свершится. Смотрим, как медленно, все ближе и ближе к вложенной шашке двигалась искра. Готово. Раздаётся сильный взрыв. За ним второй. Шашки, заложенные нами, сделали своё дело. Мост рухнул, осколки камня высоко взлетели на воздух. Лежим и ждём, что будет дальше. Вдали показался, как будто движется в нашу сторону тихо-тихо зелёный лес. Смотрим внимательно, что это значит. Хотя мы и так ждали, что поляки вот-вот опять должны нас беспокоить с своего бронепоезда. Вот уже близко… Только тут мы разглядели, что это и есть тот бронепоезд, который нас всё время беспокоил. Видимо, и сейчас он шёл делать своё дело, но на этот раз не удалось. Путь взорван. Подойдя вплотную к месту взрыва, они убедились, что дальше двигаться нельзя. Осмотрев хорошенько разрушившийся мост, они быстро дали задний ход и отправились восвояси. Когда они совсем удалились, мы также направились обратно. Встретились со своими мы скоро, видимо, услышав взрыв, они сразу двинулись по направлению железнодорожной линии.

Да и взрыв этого видимо действительно сыграл важную роль, ибо противник дальше не мог нигде остановиться, и наступление продолжалось без задержки до ст. Птичь. Но после сильного натиска Красных героев Птичь нами был взят, но ужас, что сделали поляки: мост, что через реку Птичь взорвали, все железнодорожные постройки на станции сожгли. Вот в таком положении мы взяли станцию Птичь.



Побыв на этой станции примерно сутки, мы снова двинулись на отступающего противника и так повели наступление на Пинск, где, конечно, пришлось также встретить очень много препятствий чисто природных – это знаменитые, славящиеся своей прелестью Пинские болота, тянущиеся на сотни вёрст. Вот даём решительный бой, и неприятель отступает. Мы заняли город Пинск. Здесь в моей жизни получается изменение: я был определён в штаб отряда старшим писарем, где в последствии приходилось быть за адьютанта отряда. Заняв Пинск, здесь нашему отряду была дана передышка, и мы тут простояли дня четыре. Много было разных мелких приключений. Ребята, как наступит вечер, забирают пищевые мешки и айда за яблоками в большие сады. Конечно, не обходилось дело и с неудачами, пойдут, а их садовник-сторож цап, но что он с ним сделает, бросят яблоки и всё. Много, конечно, было разных мелких казусов, но в пылу и после боевого времени они как-то проходили незаметно. Каждый день ходили купаться в городскую купальню. Но вот опять распоряжение продолжать наступление, и отряд двинулся дальше по направлению на Брестлитовск, "Брестлитовскую крепость". Наступление вели усиленным темпом, кой-где происходили стычки и перестрелки, но уже больших боев вплоть до самого Брестлитовска не было. Один памятный эпизод: заезжаем мы в одно помещичье имение, оставленное хозяином, видимо, сам отступил с поляками. Имея свободное время, мы занялись изучением обстановки, что и при каких условиях жили паны и вообще помещики. Первое, что нам бросилось, это большой, светлый, по всем правилам архитектуры, красовался дом, где жил помещик, позади дома сверкал в солнечных лучах большой чистый пруд, а в пруде на солнце играла рыба, по берегам этого пруда шли аллеи. Сколько наслаждения.

Двинулись дальше. Там мы наткнулись на пасеку, где рядами красовались десятка три ульев. Да, кажется жил ничего. Кончили внешний осмотр. Решили войти в самые покои, где благоухал пан. Что же нам представилось? Паркетные полы, мягкая мебель, цветы и всё, конечно, не предаётся описанию. Окончив внутренний осмотр панского жилья, мы решили пойти и заглянуть в домики, что стояли в стороне: там живет его дворня, которая конечно не убежала. Мы видим тесноту, грязь и нищету. Сделав сравнение, ещё больше запало в голову, что смерть паразитам, нет с ними больше разговоров. Пробыв в этом месте сутки, мы двинулись дальше, и так после некоторых более усиленных боёв мы вступили в Брестлитовск. Здесь наш штаб остановился, и тут у нас произошло большое изменение, а именно: до сего момента наш отряд вёл наступление всё время самостоятельно, как совершенно отдельная единица, а здесь мы влились в 16-ю армию, 57-й дивизии 163 бригаду. Стояли мы тут трое суток. Мы ходили спокойно в баню. Здесь я чувствовал себя очень хорошо. [61]

Но надо отметить, что население к нам не весьма удовлетворительно. Простояв трое суток, повели дальнейшее наступление. Мы сейчас уже имели своей целью, что скоро будем в Варшаве. Прямо двинулись Варшавским шоссе, где нас разделяло расстояние всего лишь 80 вёрст. Наступали двое суток, но дальше стоп, противник упёрся, видимо отступление закончил. Штаб наш остановился в одном из помещичьих имений, впоследствии оставшегося в памяти "имения графа Замойского". Здесь мы расположились штабом, заработала машинка и стали делать всяк свое дело. Вечером 15-го августа приезжает из оперативного штаба к нам начальник отряда тов. Лепехин, адъютант: "Да, ребята, поляк засел, до Варшавы 16 вёрст, и поляк уже на той стороне Вислы, но наступать нельзя – бьёт". Между прочем сказал, что утром что-то должно быть. И так в ожидании утра мы крепко поужинали поросят "Замойского". Скоро прошла ночь, с рассветом начальник отряда и адъютант опять уехали в окопы (это примерно версты две впереди). Прошли примерно с час, скачет из Штаба гонец, что приготовляться к выступлению. Конечно моментально свернулись, ждём дальнейших распоряжений. Но вот на участке, что левее нас, стоял 112 полк, так там слышится сильный ураганный огонь, надо полагать, что противник повёл контр-наступление. Немного погодя, оттуда скачет гонец, что фронт на участке 112 полка прорван, и отступать назад нельзя. Мы, конечно, оказались не в весьма приятном положении. Видимо, путь один, надо двигаться по направлению на переднюю линию нашего участка, что занимал наш отряд. Двинулись, и тут противник повёл контр-наступление. От"ехав не больше, как с версту, сообщили, что отрад начал отступать. Через несколько минут мы уже с отрядом встретились. Они отступали. Встретясь – сами пришли к заключению, что отступать нельзя назад, а потому двинулись вдоль фронта. Поляк не спал, но принял всё, что можно, и крыл по отступающим. Из ясного августовского дня получилось что-то не поймёшь: дым и пыль, все скрыто, и мы, оказавшиеся в ловушке, уже двигались в беспорядке, не имея определённой цели, а ехали прямо наугад. Ехали по какому-то бору малыми дорогами. Попадает на пути лесная речка, через неё в брод и так дальше. Но вот стали совершенно теряться, кто куда вздумает, и мы, наш штаб остался совершенно один, охраняемый двумя пулемётами. Кончился бор, мы совершенно одни. Грохот орудий не умолкает, то и дело слышатся взрывы и залпы, а кой-где и трещат пулемёты. Виднеется местечко, решили: "Поедем в него". Заезжаем, жители, кажется, приняли нас не весьма приятно. Проехали, кой-где спросили, куда можно отступать. Получили ответ: "Не знаем". Двинулись дальше. От"ехали от местечка примерно с версту, вдали видим идёт шоссэ. Но вот к нашему удивлению по этому шоссе идут один за одним четыре грузовых автомобиля, и на них поляки с пулемётами и винтовками. Увидя такую картину, мы пришли к заключению, что туда отступать нельзя, вернулись обратно на только что миновавшее местечко. Но под"езжая к последнему, мы встретили категорические препятствия со стороны жителей и вступать в это местечко уже не имели возможности. Пришлось воротить в противоположную сторону. Вдали виднеется маленькая деревушка, и вот мы и направились на видневшуюся деревушку. Едем маленькой проселочной дорожкой; по обеим сторонам колыхалась высокая трава и т.п. Ехать пришлось недолго, проехали версты 2-1½, в"езжаем в мелкий кустарник, мы встретили препятствия с обеих сторон: нас стали обстреливать. Оказывается, тут была польская засада. Мы тоже мигом пустили в ход наши имеющиеся винтовки и два "Максима". Так завязалась схватка, но продолжать так долго мы не могли, пулемёты отработали, запаса лент не было, а к тому же со стороны деревушки во весь карьер неслась конница человек в 50-т. Ничего больше не оставалось делать, как сдаться, и мы, придя к заключению, что сопротивление напрасно, вытаскали затворы у винтовок и замки у пулеметов, решили сдаться. Долго думать не пришлось, нас сразу окружили. Мигом мы оказались в тесном кружке противника, которого можно было насчитать человек 100 пехоты и человек 50 конницы. Начинают нами командовать. Выстроили в две ширенги (нас было 72 человека). Ждём, что будет. Конечно, сначала было как-то страшно, вот сукины дети расстреляют, и вообще в голову полезли мысли, что вот тот плен, которого мы страшились, но сейчас оказались в таком положении. Смотрим, выделяется из общей группы 6-7 человек, один, видимо из старших, командует: "Смирно, большевик". Начинает что-то говорить с отделившимся. Кончили, берут с правого фланга 2-х человек, из средины два человека и с левого фланга одного человека. Пять человек вывели, взяли, отвели в сторону сажен 50-т. Смотрим: на наших глазах этих товарищей стали пытать разными зверскими пытками. (В последствии мы узнали, что они добивались от них, чтоб они сказали, кто в наших рядах коммунисты). Но, несмотря на всевозможные зверские их издевательства, все наши товарищи стояли твёрдо и требуемых сведении не сообщали, и остались верными сынами революции, т.е. лучше видимо смерть, нежели измена-предательство товарищей. Прошло с час, ничего не добившись, им пришлось указанных товарищей вернуть обратно в наши ряды. Вот тут ещё больше стало жутко. А что они думают сделать с нами. Долго думать не пришлось, команда: "Смирно, большевики". Заходят с правого фланга, начали считать, [62] досчитали до десятого, выводят, и так дальше. Вывели четыре человека, смотрим, что будет дальше. Да дальше и вспоминать ужасно, что было. Выведенных товарищей отвели сажен на пятьдесят, построили шеренгой, против них построились десять человек польских солдат. Смотрим, в глазах помутилось, мускулы от злости и страха так и дёргало. Раздалась команда: "На руку. На прямо стоящим большевикам пли". Раздалось десять выстрелов и, как подкошенные травинки, слегли наши товарищи. Смотрим, что будет дальше. Подходят опять к нам, снова строятся, и что же, опять выводят, но уже не десятого, а пятого, вывели три человека, и опять та же ужасная картина. Дело совершено: товарищи расстреляны. Сколько тут было переживаний… Представляешь себе. Вывели десятого, я оказался тогда по счёту седьмым. Когда выводили пятого, я оказался четвёртым. Вот только это обстоятельство спасло меня, был бы в указанном номере – оказался бы жертвой жестокой расправы. Прошла расправа, команда "собираться". Пришлось повиноваться и, понуря головы, двинулись по направлению к вышеуказанной деревушке. Но только уже не свободные и не бойцы нашей Красной армии, а пленные в польском плену. И так кончилась моя боевая страда на западном фронте 16-го августа 1920 г., недоходя до Варшавы вёрст 12-ть.

ГЛАВА 16-я

И так для [нас] наступила совершенно новая, многая взявшая здоровья, жизнь – жизнь в плену. Привели нас в видневшуюся деревушку, тут опять, только что завели во двор, начали обыскивать. Всё перерыли и взяли из вещевых мешков, и вот для меня неприятность, а именно: когда-то в бою под Прудками я взял Партбилет у Герасима из-за того, чтобы его не раскрыли, что он коммунист, и вот этот партбилет поляки обнаружили у меня в вещевом мешке. Представилась мне возможность доказать, что он не мой только благодаря того, что на билете имелась карточка, а Герасим далеко не походил на меня. Но всё же я поплатился за то, что хранил этот партбилет. Мне разика два поляк с"ездил по щеке. И так нас здесь уже окончательно сделали похожими на пленных. Вот, как пример, лично меня раздевали: "О пчакре большевик снимай". Сняли сапоги, брюки и нательную рубашку, а грязную гимнастёрку надел снова. Характерно вспомнить: снял сапоги и сам тут же одел, не подозревая, что в этих сапогах хранится мой партийный билет. Так я с сего момента расстался со своим партбилетом от 7/Х-1919 года №97. Но вот всё закончено. Нас уже не узнаешь. Остались все на подобие меня. Погнали дальше. К вечеру мы пришли в маленький городишко или местечко. Здесь уже совершенно насыщено польским духом. Загнали нас в пустое помещение, но там уже до нас полно и пришлось приютиться в прихожей на полу и прямо друг на друге. Прошла ночь. Конечно, не до сна. С наступлением утра нас перегнали на чердак этого дома. Там мы себя почувствовали немного лучше, хотя на воздухе. Сидим, слышно то там, то тут трещит пропеллер аэроплана. Но вот видимо хотят кормить. Разводят на дворе огонь, пригнали корову, резать и часа через 2½ мы получили по ложке две-три супу, конечно в скобках. Снова сидим и смотрим вдаль. Свобода, ширь, так и манит в даль, и кажется, что это не сон ли. Но опомнишься и поникнешь головой. Снова мысли: "Что же будет дальше". Кошмар. Лезет в голову, что ведь действительно придётся переживать, испытывать тот плен, которого мы не так давно так сильно страшились. Да, действительно, впереди неведомое, что-то ужасное.

Прошёл день, начинаем сбираться в кучу, как свиньи в гнездо, чтобы было теплее, и так заснули, тесно прижавшись друг к дружке. Начинают на востоке отзаривать, раздаётся крик поляка: "Надо вставать". Согнали нас с чердака, вывели всех на прилегающую к дому площадь. Нас здесь всего было уже человек пятьсот. Смотрим, приходит человек пятьдесят солдат и человек десять всадников. Скоро выстроили, и мы двинулись по направлению на юг, конечно не знаем. Идём, понуря голову, кругом окружённые конвоем. Прошли, наверное, вёрст десять. На востоке из-за горизонта также весело-ясно, с той же величественной гордостью поднимается солнышко. Оно на своём месте и не теряет своего положения, но мы уже не те. По пути часто встречаются польские части: конница, пехота, но все на грузовых автомобилях. И вот встречается эскадрон кавалерии "Познанцы", видим уже по их четырёхугольным фуражкам. Только повстречавшись с нами, они врезались в нашу колонну и с криками: "А пчакри, хомра большевик, Варшаву надо!" – и сами, размахивая на право и на лево своими нагайками, давали себя чувствовать на головах, спине и так убитых горем наших товарищей.

Но вот буря миновала, кончился натиск врага. Конечно, смешно воевать с обезоруженными. Идём дальше. Солнышко палит, мы уже устали, вдали раскинулось картофельное поле, подходим, раздаётся команда: "Заходить на это поле". Даёт 15 минут сроку на отдых, а также на обед, что хотишь, то и делай. Если нашел дрова и котелок, то картошку рой и вари. Но где тут такая роскошь, как топливо, а главное приспособление. Взялись, выкопали картошки, и через 5 минут большинство уже глодало [63] сырую картошку. Я тоже уничтожил одну, но, конечно, не понравилась, и пришлось оставить предложенное поляками блюдо. Многие лучше предпочли отдохнуть. Но, конечно, скоро прошли 15 минут, и снова команда: "Вперёд". Опять пошли. Так и прошёл день в томительном походе.

Вечереет. Слышится в воздухе, что приближаемся к какому-то большому городу. Вот уже стемнело. Вошли в какой-то Выхем, пройдя версты полторы. Мы вышли на открытое место. Впереди перед нами открылся город. Это был Иван-город с той знаменитой Иван-городской крепостью. Подходим. Пред нами, играя в лунном свете, открылась с прозрачными водами, великая река Висла. Проходим по мосту, и вот мы уже оказались за большой преградой; пройдя этот мост, мы уже за рекой Вислой. Загоняют нас в какую-то ограду, обнесённую железной решёткой, а внутри стоят белые, большие корпуса. Всё обросло, подёрнулось травой, преобладает пырей и крапива. Загнали в помещение. Там пол оказался цементовым, кой-где валяется солома. Конечно, всё на нас отразилось убийственно, но ничего не поделаешь, приходится смириться. Да и слишком раздумывать не приходилось. Скоро вся братва, кто где присунулся, захрапела, ибо этот проход, да ещё в такой обстановке, безусловно явился страшным переутомлением. Скоро и я заснул, переутомившись от этого перехода.

Прошла ночь. Поднимаемся. Солнышко ярко светит своими лучами. Мы все выбрались, чтоб погреться его лучами, а то в этом мрачном здании с цементовым полом, было слишком холодно. Пошли разговоры, а что же будет с нами дальше. Делать, конечно, нечего, сидим и ждём результатов. Но вот часов около десяти начинается сортировка. Начали нас разбивать на десятки, выбрали старшего десятка, бачили только о том, что скоро дадут что-то есть. А как только вспомнишь об этом, так червячёк там об этом и заговорит, ибо мы уже сутки были голодны. Вызывают старших десятков, повели, вдали стояло здание, похоже на лавочку. Смотрим: оттуда один по одному наши товарищи тащат что-то, что мы уже двое суток не видали – это пища. Но конечно слишком радоваться было нечему. Всё, что мы получили, так это было полфунта пшеничного хлеба, по 12 зол. селёдки и по чайной ложке мармелада. Безусловно, не успели все ещё получить, как получившие первые уничтожили свои скудные пайки. Все, как это говорится, заморили червяка.

Так прошло дня два. Время тянется очень томительно. Собрались мы, кучка близких по судьбе товарищей, и вот старший товарищ говорит: "Надо бежать". Долго мы с ним беседовали на эту тему, всяко строили свой план побега. Но страшной преградой у нас была это Висла. Река, надо сказать, широкая, быстрая, но не так глубока, вот это-то препятствие и страшило нас. Но вот после долгих разговоров-размышлений мой старший товарищ всё же решил с наступлением тьмы бежать. Крепко пожали друг другу руку, пожелали ему счастливого пути, и он пошёл. Быстро перескочил через имеющийся забор и скрылся в ночной темноте. Так мы остались, а он с полной уверенностью на свои силы двинулся в сторону по направлению к своим. Что с ним стало – мне и до сего дня неизвестно, сумел ли он преодолеть все препятствия, могущие быть на пути побега, а главное – перебраться через Вислу.

ГЛАВА 17-я

Живя в этом убежище, безусловно, всё время томил голод. Паёк был всё время ¼ фунта хлеба, 6 зол. селедки. Томимые голодом, мы за время первой же недели, переловили всех воробьёв, что ютились на территории нашего лагеря; вырвали всю крапиву, всё это варили и ели. Конечно, всё бы это сносно, но главное не было соли. Прошло дней десять, погнали в баню, пошли в крепость. Загнали нас туда всех вместе человек 100, мыться пришлось дождиком. Это бы хорошо, но они делали своего рода каверзы: пуская воду нормальной температуры, они сразу же переменяли и окачивали нас водой, как из колодца. Конечно, здесь приятного было мало и этим пришлось закончить.

Жили мы тут дней двадцать. Здесь нас переписали, разбили на группы. Живя в этой обстановке, мы чувствовали себя все как родные братья, и в особенности мы очень подружились и стали в последствии друзьями – это наш фельшар (Владимирской губернии) и второй – делопроизводитель нашего штаба (из Вологодской губернии) и я из Сибири. Несмотря на то, что мы были слишком из разных мест, но условия и обстоятельства так сблизили нас, что один без другого совершенно не могли жить. Узнаём, что нас куда-то отправляют, и действительно на двадцатый день к вечеру выдали за четыре дня пайки, команда "собираться", и пошли, а сами ничего не знаем. Приводят на вокзал. Там нам бросились в глаза вагоны, но вагоны в полном смысле слова для пленных. Вспомнилось тут мне тот момент, когда мы пришли на вокзал в Тюмени. Ведь тоже состав, тоже вагоны, но только нет, мы сейчас были не те. И дух – бодрость и стремление, всё изменилось, и нет воли, что была тогда. Разбили нас по вагонам, человек по 60-ть, а вагоны, в них только что, видимо, перевозились лошади, воздух и грязь. Зашли мы в вагон – теснота, без нар, расположились прямо на полу, сбились в кучу, как свиньи. Делать было [64] нечего. Скоро лишили последнего удовольствия – закрыли двери, щёлкнул затвор, и мы закрыты. Только и светилось в стенах вагона четыре маленьких оконца с решётками. Братва, убитая горем, жадно напала уничтожать свои пайки, выданные на четверо суток. Это ведь по фунту хлеба, четверть фунта селёдки. Слышим, подходит паровоз, толкнул, видимо, подцепился. Повёз. Чорез некоторое время наши вагоны покатились, но куда, ничего не знаем.

Ночью мы остановились. Слышим – шумно. Простояли до утра. Открываются двери, нужно выходить. Вышли. Согнали всех в кучу, кой-кто из вагонов выйти уже не смог, та атмосфера и воздух, что мы испытывали в этих вагонах, окончательно убила более слабых, и в нашем вагоне остались (не в состоянии были двигаться) четыре человека. Не обращая внимания на окружающее, мы, ошеломлённые свежим воздухом, шумом и вообще убитые горем, пошли туда, куда нас повели. Но куда, никто не знаем. Мы двигались, как стадо баранов, раздетые, босые, без фуражек, и вид, глядя на нас, действовал, конечно, отвратительно. Так нас водили по улицам Варшавы. Праздная толпа зевак смотрела на нас. Много было слышно надсмешок. "Эх, вы, краснокожие, до чего довоевали". Конечно, среди них наверное были и сторонники Советской Власти, но они сожаления, безусловно, выразить не могли. Так мы проходили целый день, демонстрируя своей внешностью. К вечеру нас загнали в какой-то пустой сарай. Туда приехала походная кухня; получили немного супу. Уставшие от дневного путешествия мы, конечно, быстро заснули. Только что начало показываться из-за горизонта солнышко, нас разбудили. Привезли кипятку и выдали по ½ фунта белого хлеба. С жадностью мы уничтожили столь для нас лакомый завтрак. Часов с 9-ти опять повели по улицам города, и вот в этот день я оказался жертвой мести со стороны мирного польского населения. "Старой еврейки". Идём это мы по улице, уставшие, убитые горем, а главное в груди кипит гнев; головы понурили, уже совсем не смотрим на окружающих, и звуки, и выкрики по нашему адресу – это yже нас не возмущает. Вдруг прилетает мне прямо в голову камешок, я почувствовал, хватился, смотрю, кровь. Эх, проклятие, гневом захватило сердце. Но что сделаешь. Но видимо камень ударил легко, т. к. рана оказалась незначительной. Это бросила в нас старуха-еврейка; что она мстила, я не знаю. К вечеру нас снова привели к тем вагонам, где мы вылезли. Загнали. Там оставших больных товарищей уже не было, видимо, отправили на дежурный пункт. Через час мы уже опять куда-то ехали, знать мы этого не могли, т. к. двери всё время были закрыты. Но всё же мы узнали, что проехали Лодзь и Калиш. Здесь была остановка, нас выпустили подышать свежим воздухом. Продолжаем путь дальше. Но вот конвойные говорят, что скоро конечный путь, и мы окажемся в лагере.

Под"ехали, остановились. Команда "вылезать". Разгрузились быстро. Там нечего было брать, это не то, что было в июне месяце в городе Гомеле. А здесь все мы были совсем. Вот пример, как я: босый, в одних кальсонах, в грязной гимнастёрке, без рубашки, фуражки тоже не имел, старый вещевой мешок, ложка и банка из-под консервов, служившая мне как посуда для получения супа и кипятку. Вот примерно у всех остальных товарищей тоже трофеи. Построили. Стали проверять по спискам. Со стороны станции пришла команда солдат. Прошла передача, и мы отправились уже в определённое место для военно-пленных, в бараки. Оказывается, мы приехали на границу Познании, в местечко Щелково, в лагерь военно-пленных. Оказалось, что версты три от станции был огромнейший городок, раскинувшийся на десятках гектаров свободной земли. Вот мы уже подошли, и перед нашими глазами интересная картинка: весь лагерь был обнесён проволочной стеной в два ряда, высотой примерно метра в три. А внутри, там за этой проволокой, стройными рядами, разбитыми на группы, были раскинуты жилища для военнопленных, состоящих из досчатых бараков, покрытых землёй, видимо построенных уже несколько лет, так как эта земля давно заросла густой полянкой. Подошли к воротам, часовой широко раскрыл для нас ворота, и мы вошли. Да, всё кончено, мы в лагере. Выход отсюда труден.

Часть 4
Часть 5
Часть 6
Tags: Советско-Польская война, гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments