Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Categories:

В волнах гражданской войны. Ч.1. Слайсовая

Мемуары Ефима Григорьевича Серкова о войне с белополяками и о польских лагерях. Примечательны стилем изложения, отражением духа красных добровольцев и бытовыми деталями.




Ефим Григорьевич СЕРКОВ
"В ВОЛНАХ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
С 1919 ГОДА по 1922 ГОД"

Начато 5-го января 1928 года
Окончено 30-го июля 1928 года

г. Ирбит
"Коопхлеб" [48]

Глава І-я

Вот хорошее лето 1919 года. Далёкая северная, глухая деревушка Рыгач, бывшего Туринского уезда, живёт при диктатуре Колчака.

Но вот Красные войска в половине августа очищают эту местность от банд Колчаковщины. Наступает новая жизнь.

Крестьяне начинают усваивать, что разговоры, проводимые Колчаковскими приспешниками о том, что пройдут Красные войска, так всё возьмут, ограбят и т.п., напрасны.

Вот приезжает к нам в Исполком оратор, собирает мужиков. Конечно и мы, молодёжь, пошли. Придя, мы слышим, как горячо, как пламенно-правдиво звучит ясная речь тов.Дерябина. И вот он заканчивает. Мужики ещё больше убедились, что Красная Армия – Советская, действительно подлинная, наша мужицкая Власть.

Вот и мы с тов.Г., побыв на этом собрании, кой-что почувствовали. Разойдясь домой, стала закрадываться мысль: а почему не идём помогать. И вот так раза два побеседовали и пришли к заключению: мы должны идти в ряды армии, ведь нам уже по 18 лет. Решили. 29-го августа утром, я ещё сплю, т.Г. приходит, говорит: "Пошли". Но как. Подумав, решили: забираем узлы и под видом, что пошли за лошадями, мы покинули нашу деревню и дом с надеждой, верой, что мы пошли быть достойными защитниками Октябрьских завоеваний.

Идти до города 26 верст. Добрались мы часам к 12-ти дня. Приходим, робко спрашиваем: "А где тут принимают добровольцев в армию?" Нашли. Заходим. Грязно, не уютно так сделано на спех всё. Сидит тов. в кожанной куртке, видимо занят. Робко подошли, спрашиваем: "А где тут, тов. Комиссар, примут нас в Красную Армию?" Он посмотрел на нас с ног до головы, подумал: "Хорошо, дня через два направим в Екатеринбург, а сейчас идите в роту". Приходим. Там человек 100 лежат на нарах, приняли нас с усмешкой, говоря:"Вот ещё два товарища, только маленькие". Указали нам канцелярию, там нас записали.

Вот с этого момента я и тов.Г. стали уже бойцами рабочего-крестьянской Красной Армии.

ГЛАВА II-я

Первое время пришлось быть, чувствуя себя, конечно, не весьма хорошо. Скучно о покинутом доме, имея в виду, что убежали, а к тому же и образ жизни совершенно новый. Но мечта, убеждения и круг товарищей скоро заставили забыть о той беспечной жизни и детстве; стала одна мысль: быть достойным звания красноармейца, даёшь винтовку и военное звание. И вот всю осень 1919 года до 15 октября мы пробыли в Туринске в караульной роте.

Тут я уже вкусил большее. Начал глубже понимать, зачем мы пришли в армию и вообще зачем мы хотим строить Советскую Власть, и я уже с 7-го октября 1919 г. вступаю в Коммунистическую Партию, билет №97.

Вот утро 16-го октября. Приходит командир роты и об"являет: "Кто желает ехать учиться на командные курсы?" Многие заявляют: "Я, я… я…" Нашлось нас 12 человек, из них нас пятерых выбрали. Сколько торжества… Перед от"ездом на три дня едем к родным. И что же, мы беглецы являемся домой уже с твёрдым убеждением, что мы сделали верно. Встретя нас такими веселыми, бодрыми, моя семья в лице родителей и 4-х братьев, все в один голос сказали: "Пусть будет так, как ты сделал", – и стали меня собирать для учёбы.

Настал день от"езда из Туринска. Ох, сколько радости: едем учиться. Вот паровоз подал последний свисток, и мы в вагоне, покатили окрылённые надеждой, что едем учиться и быть достойными сынами революции.

Вагоны катятся, а с ними и мы. Весело лежим на нарах, перекидываемся шутками: "Ты Чинсов ведь будешь командир". "Ладно, тов. Малков, а сам-от". Вот упоённые этими надеждами мы думали: "Ах,скорее скорее цель".

Вот Екатеринбург. Пошли. Сразу бросилось в глаза: народ… город… Ещё больше поднялось настроение. Приходим к коменданту, дали нам помещение, переночевали, пошли являться. Приходим, пред"явили документы и долго у нас их таскали, что-то разговаривали, наконец, получаем короткий ответ: "Обождите дня два, потом скажем". Тут мы немного приуныли. "Ну, ладно, подождём", – и пошли обратно в отведённое помещение в надежде, что подождём, а потом поедем к своей цели "учиться". Настал указанный день. Пошли. Робко заходим, те же знакомые лица, спрашиваем: "Ну, что вы будете делать с нами?" – и, как громом поражённые, слышим: "Нет, вас отправить не можем, поезжайте обратно". Делать нечего. Дисциплина. Пошли, понуря голову, обратно на вокзал. Но уж тот же паровоз так же бодро кричит, пыхтит, но мы сидели в вагоне совсем другие.

Но для меня встречается новая история и памятная в моей жизни, принёсшая мне в последствии много страданий. Лежу и вижу: на противоположном краю, на нарах, зарылся в грязной рваной шинели английской человек и стонет, слышно говорит: "Дайте попить". Конечно, пришлось [49] встать; налил кружку и стал подавать, человек с трудом поднялся, напился и заговорил. Как только он заговорил, я сразу почувствовал в нём что-то родное. Оказалось, что это наш Сергей, живший у нас лет двадцать, потом ушедший в Сибирь, и вот, попав там к Колчаку, он перенёс все муки, бежал от грязный, голодный, холодный, а в настоящий момент поражён тифом. Сколько радости было у меня и у этого, наполовину мёртвого, брата. Но куда его вести. Доехав до ст.Ирбит, я обратился в "покой", где и пришлось опять, только что встретившись, расстаться с Сергеем. Вот пережив этот эпизод за дорогу, мы опять приехали обратно в свою роту. Опять начали свою обыденную жизнь. Учёба… караулы…

Но вот ноябрь месяц, командировка на дальний Север "Конду". Курьером связаться с командированным туда отрядом для ликвидации бандитизма направляют меня. "Ну, что поеду". Поехал. Мороз. Жутко, тайга. Ехал семь суток. Приезжаю до Пелыми, встречаю своих товарищей, пред"являю, что вы должны вернуться. Они, конечно, согласились. Двинулись в обратный путь. Вот тут-то я и почувствовал встречу с братом и тот тиф, что он переносил. Меня тоже, значит, не пощадил. И я в обратной дороге окончательно слёг и, приехав в Туринск, уже не являлся к товарищам, а сразу попал в тифозный госпиталь. Прибыв туда я встретил своих товарищей. Г. уже был там. "Ну", – думаю, – "и болеть вместе".

Жизнь в госпитале ужасна, стонут, а тиф, что день, то жизней нет. Смотрю тов.Г. бредит: "Мы едем учиться, нет мы едем". Он мучается в жару. Один кричит: "Мама прости, что я бросил тебя. Кончим войну – вернусь". Я видно имея малокровие легче переносил всё это. Вот начинает момент, я и тов.Г. начинаем выздоравливать, пролежав в госпитале 32 суток. Комиссия, дают две недели отпуск. Как тень, еду домой. Родители и братья с радостью встречают. Их взгляд сейчас совсем изменился, и они на меня, в частности на Советскую Власть, смотрят другими глазами.

ГЛАВА 3-я

Но вот очень быстро прошли две недели в отпуске. Здоровье восстановилось. За всё время пребывания дома приходилось беседовать с мужичками. "Как значит Советская Власть и проч." В то время, будучи ещё не женатым, уделял время поватажиться с молодёжью, и вот за время отпуска я получил результат, что в нашем доме окончательно было запрещено балам, конечно и ранее мало имевшим успеха среди нашей семьи. Настал день от"езда, и мы уже не двое поехали с тов.Г., а ещё с нами поехали наши сверстники: тов.тов. А. и Е., из прилегающей дер. Шевелёво. Нас также хорошо, по-свойски, встретила братва в роте. Вот снова началась жизнь в Красной Казарме, снова учёба, караулы. Но моё положение меняется. Я уже выдвинут на работу в ротной канцелярии, писарем. Ещё веселее потекла жизнь. Работаем, придёт вечер, а там (и вспомнить смешно): "Эй, Малков, давай подгорную". Составим столы в кучу и пошёл и думаешь: "Вот оно где раздолье". А с нами и Комроты, жили все вместе, ни то, что раньше.

Но вот в марте месяце меня временно выдвигают на должность ад"ютанта Коменданского Управления. Чувствую сначала неловко. "Кой я чорт начальник?" Револьвер "Большой смит", и я уже распоряжаюсь. Имею бесплатный вход в театр, имею дело с паролем-пропуском и так я работал 2½ месяца, а потом наступает весна 1920 года. Солнышко радостно начало манить на волю. Бывало, поедешь на субботник грузить дрова, так бы и не ушел оттуда. Поют жаворонки, им много свободы…

А с этим видимо снова сильнее на фронтах заговорили пушки и пулемёты. Последние газетные известия стали приносит вести с западного фронта, что война с Польшей принимает колоссальные размеры. Читая это, мы начали вечерами, вместо той "подгорной", что была в феврале, говорить серьёзно об этой воине. Приходили многие у нас к заключению: "А почему мы не там?" Обращаемся к комиссару, что мы разве недостойны быть там, где слышатся раскаты пулемётных выстрелов. А всему этому нашему стремлению ещё вторило то весеннее великолепие природы, манившее куда-то лететь и, сидя и работая, слышатся возгласы: "Дайте воздуху, воли, где бы развернуться молодой груди. Эх, дайте пана". Вот утро, солнце пригревает, вставать не хочется, лежим и переговариваемся. Входит комиссар. "Что ещё спите, давно надо быть на западе". "Как, что?" – в один голос спрашиваем. "А вот, смотрите", – читает: "В силу известной обстановки желающие члены Р.К.П.(б) могут пойти добровольцами на западный фронт". "Ура. Ура". Как электрическая искра ожгло это известие явно жаждущие сердца "этого запада", и мы все, как один, сказали: "Пиши нас". И вот в этот день нас записали из роты 32 человека. Эта весть бросилась и в провинцию. Деревенские коммунары тоже не отставали, и вот уже через четыре дня имелись списки, что Туринские имеют желающих ехать на фронт 54 человека. Туринск сообщает в губернию, что добровольцы есть, требуют немедленной отправки. Получаем ответ. Идёт пароход, с ним едем и мы.

Сколько радости. Тоже настроение, что переживали, собираясь учиться. [50]

Наступает 2о-e мая. Идёт "Тоболяк". Через 5 часов нужно отправляться. И вот ,чтобы дома, в деревне, знали, что я поехал добровольцем на фронт, я заказал: пусть встретят на берегу – простимся. Настал момент отправки. Выстроились с котелками, попрощались с товарищами по роте; двинулась на площадь. На трибуне Военком, Председатель Исполкома. Как горяча, с навернувшейся слезой, звучит речь тов. Водиковского: "Да, великое дело, ответственное дело Вы берёте на себя. Но вы достойны этого, ибо вы сами сказали: "Мы там, где нас зовёт Партия и Советская Власть". От отъезжающих выступаю я, говорю, что мы едем, плакать не будем и честно будем выполнять наш долг, стоя перед лицом смерти. Кончился митинг, со знаменем в руках мы, в сопровождении массы публики, подходим на берег, где в полной готовности, на парах, ожидает "Тоболяк". Вот свисток, второй… Окончательно прощаемся, кой-где слышны слёзы, это мать-старуха провожает своего сына, потерявшая надежду видеть. Вот третий свисток… Загремели канаты, запыхтела машина, капитан отдаёт приказание в машинное отделение: "Назад… вперёд… вправо… влево…" Но вот направились, "Тоболяк" бочится, все на одном боку, каждому хочется в последний раз махнуть фуражкой и сказать: "Прощай".

ГЛАВА 4-я

Едем… Гремит машина… Сзади остаются огромные волны от взбушевавшейся Туры. Скрылся Туринск со всеми его прелестями и близкими товарищами по роте. Едем. Солнце играет… много уток… проезжаем знакомые деревни. Лошади, завидя пароход, несутся, боясь, что это для них что-то непонятное.

Но вот приезжем в c. Шeвелёвское. Скоро родная пристань – Литовка. Сердце замирает. Вот уже пароход огибает последний мыс, и мы через пять минут в Литовке. Пароход даёт свисток на остановку… Публика уже собралась, много знакомых. Ведь нас из этой местности восемь человек. Конечно, сбежались все родные проститься может быть в последний раз. Ведь мы поехали не на свадьбу и не учиться, а на воставшего Пана.

"Тоболяк" остановился. Остановка пятнадцать минут. Ох, что тут было… Все говорят, кричат: "Родименькие, может вас больше не увидать… Возьми вот гостинец, годится…" Быстро прошли 15 минут. Уже свисток, второй… Капитан кричит: "Садись, а то останешься". "Ну, прощайте. Живы будем, встретимся. Мы имеем брань, нас панская пуля не возьмёт", – слышны возгласы добровольцев. Третий свисток, последнее "Прощайте" – и я вбежал на палубу.

"Тоболяк" своим шумом заглушил плачь оставшихся родителей и знакомых. Мыс… завёртываем за него… последний раз махнул платком и Литовка скрылась из глаз. Вот только тут я почувствовал, что, может быть, на веки я покидаю свою родную деревню, ибо впереди ожидает неизвестное. Но скоро всё прошло, братва от души и с рвением затянули близкую, знакомую песню:
"Мы кузнецы, и дух наш молот,
Куём мы счастья ключи…"
Бросил думать. Ну, что, раз решено, надо быть достойным звания добровольца, я тут же подсел и затянул:
"Вздувайся выше наш тяжкий молот,
в Стальную грудь сильней стучи, стучи, стучи…"

И так окончательно оторвались от того места, где мы росли и где в последнее время так хорошо жили. Но я и здесь не один, смотрю, кругом свои: Рысев, Фефелов, Чижов, Фефелов Н., Лахтин и наш мужик, поехавший с нами, Чернышёв. Подсчитавши, да мы от сего дня ещё больше, ближе будем друзьями.

Вот едем уже вторые сутки. Также играет солнце, и у нас одно стремление, оторвавших от дома и знакомых мест, ближе к намеченной цели. Слышатся отдельные возгласы: "Даёшь Варшаву. Эх, уж и повоюем же" А Фефелов Н. говорит: "Уж и заставлю я Максима поработать, горе будет пану".

Но вот уже виднеются церкви и заводские трубы Тюмени. Мы скоро в распоряжении её. Подъезжаем к пристани. Команда: "Стой". "Тоболяк" остановился. Мы, как наэлектрилизованные, выходим и пошли бодрые, весёлые, наполненные мечтой, что мы поехали на фронт. Приходим к коменданту. Нас принимают. "Идите отдохните ,а завтра будем говорить". Долог нам показался этот день и ночь в неизвестности. Но надежда на то, что всё-таки настанет момент, и мы поедем, воодушевляла нас, и мы не унывали.

ГЛАВА 5-ая

Прошли сутки. Нас вызывают, выспрашивают, перекличка, об"являют, что Вы идёте в казармы, там будет формироваться маршевая рота, и вы будете скоро отправлены. Попав в такое положение, мы приуныли, думая, что тогда нам долго не попасть на фронт. Но что сделаешь, видимо, надо подчиняться. Некоторые товарищи стали уже колебаться: "Что нам здесь быть, если не отправляют, так надо ехать обратно". Но более уверенные и с более твердой силой воли укрепляли слабых, и мы пришли в казарму. Там нас встретила [51] братва тоже с таким жe настроением, они тоже прибыли из других уездов. Всего нас тут собралось человек триста. Все, как один наэлектрилизованы: "Скорей на фронт".

27-е мая. Начинается масса разговоров, завтра отправлять, а 'как, куда и что, – все точно не знаем. Вот тут-то действительно стали часы казаться за сутки. Вечером приходят два человека из командного состава и человек со списками; мы в них что-то почувствовали, что наша судьба тесно связана с ними. Прошли, осмотрели, старший из них товарищ командует: "Выстроиться". Вот в один миг выстроились, человек с бумагами начинает перекличку. Попал и я в эти списки. Перекличка прошла, человек в военной форме тихонько внятно об"ясняет: "Завтра Вы вливаетесь в мой отряд, и мы с вечерним поездом отправляемся на запад". Последние слова были заглушены криком "Ура", и он больше ничего не сказал, поняв наше настроение.

С первого взгляда человек в военной фуражке мне показался, что в нём много огня, храбрости, и он может быть командиром, конечно, для меня, мало видевшего из этого мира, ещё очень мало.

После этих слов: "Завтра с поездом едем на запад" – мы в ту ночь совершенно не спали, а всё то тут, то там слышно запевают что-нибудь, а там какой-нибудь товарищ рассказывает эпизод из своих ранних военных приключений, и так прошла короткая майская ночь. Я совершенно не спал, окрылённый надеждой, что скоро на фронт. Вот 6 часов утра, команда выстраиваться. Конечно, повторять не надо, как один уже стоят. Ждём приказаний. Человек, который пришёл, сказал, что сейчас идём в комендантское Управление. Как весело было на душе, наше настроение можно было сравнить с тем весёлым птичьим чириканьем, что они радуются майскому солнцу и той оживающей природе после долгой, суровой нашей сибирской зимы. Да, мы действительно были так рады, что и не поддаётся описанию, ибо стремление быть на фронте настолько охватило нас, что от радости хотелось плакать. Пошли в комендантское управление и, пройдя по улицам Тюмени, шли бодро-смело, затягивая весёлую песню. Пришли, долго ждать не пришлось. Об"являют: "Товарищи, сейчас Вы пойдёте обедать, а через два часа на митинг и отправка". Пришли обедать. Какой там обед, вместо обеда песни и весёлые шутки. Вот одиннадцать часов. Тот же товарищ выстраивает, и стройными рядами мы пошли на площадь, где должен быть митинг. Приходим. Там уже народу наверное не уложишь в тысячу. Дали нам место около самой трибуны. Смотрю, человек, что вчера говорил: "Завтра едем на запад ", – раз"езжает на буром коне. Сердце так и радуется, хочет выскочить, и если бы оно не было приковано, оно бы ещё больше требовало. Всему этому, как нарочно, как никогда улыбалось майское солнце и дразнило… больше свободы, дайте волю… Кругом говор, шум, у всех весёлое настроение. Но вот как кто-то сказал, что тише, всё смолкло, и на трибуну появляются представители Власти от Губисполкома, Губкома и т.п. Митинг открыт. Льются речи ораторов, что горячие лучи майского солнца. Они говорят внятно, от души, они не скрывают, что нам предстоит впереди. Вот догадался я тут, что этот митинг устроен в честь наших проводов. Один из ораторов, обращая взор на нас, горячо выступая, заговорил: "Товарищи, пред Вами стоят лица, которые откликнулись на зов Партии, Советской Власти, что все честные-достойные на западный фронт. Вот они, они явились сюда добровольцам со всей нашей губернии и её захолустных уголков. Да, Вы пришли, и мы в Вас, товарищи добровольцы, надеемся видеть достойных и честных бойцов нашей доблестной Красной Армии". Из нашей колонны выступает один из товарищей и даёт обещание, что идя на фронт, мы идём с открытыми глазами, и твёрдо заявляем, что будем добиваться своего, как муравьи, обливаясь потом и кровью, надвигаться к намеченной цели, и затягивает интернационал. Все подхватили и загремело: "Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и не герой".

Потом выступает опять тот же товарищ, что обращался к нам. Теперь же он обращается к человеку на буром коне: "Вот, тов.Лепехин, триста человек, пришедших добровольцами поехать на фронт, с сего момента ты командуй ими. Партия и Власть эту ответственность задачу возлагает на тебя в надеже, что ты, закалившись в боях, сумеешь выполнить эту задачу и они с этого момента пусть будут красноармейцами твоего северного Экспедиционного отряда, ныне отправляющегося на запад, на борьбу с панами. Это Вам от имени Тюменского ГубКома к ГубИсполкома Красное Знамя, пусть оно сопровождает Вас во все дни Вашего существования". Получив знамя, товарищ Лепехин, обратившись ко всему отряду, а в том числе и к нам, от имени всех заявил: "Ваши надежды постараемся оправдать и знамя, которое Вы вручили, кончит своё существование только тогда, когда из нас никого не останется. Пусть эти слова будут сказанными всеми красноармейцами Северного Экспедиционного отряда". Последние слова были заглушены криками: "Ура".

Митинг закончился, и мы тут же влились в общие колонны отряда и под звуки духового оркестра стали покидать Тюмень, пошли на вокзал, а мечта "скорее на фронт" – озаряла меня. [52]

ГЛАВА 6-я

И так под звуки духового оркестра мы пришли на вокзал. Там сразу бросилось в глаза стоящие длинной вереницей пустые вагоны, приготовленные в далёкий путь. Впоследствии я узнал, что это эшелон, где мы едем на запад. Придя, нас выстроили во фронт, но уже не так, а по ранжиру, и вот тут для меня неприятная история: по росту я оказался годным в 3-ю роту и третий взвод. Это принесло мне большую неприятность, так как пришлось отбиться от своих товарищей, и набравшись храбрости, я заявил: "Оставьте меня с товарищами". Командир посмотрел и, подумав, сказал: "Хорошо, на фронте не придётся разбираться по ранжиру" И я остался с товарищами. Отныне уже числясь в северном экспедиционном отряде, третьей роте, второй взвод. Кончив разбивку, мы сразу стали получать обмундирование, снаряжение и вооружение и всё по-военному, и все, как один, часа через два имели всё новое обмундирование, получили всю аммуницию, мешки, лопатки, спутника в бою "винтовку" и по 150 патронов, вооружились, что говорится до зубов, и слышны смешки отдельных товарищей: "Ну, панская шляхта, сейчас можно встретиться и побрататься, я готов". Раздаётся команда: "Становись". Все быстро становимся, но уже всяк на своё место, уже определённо зная, вплоть до своего звена. Вот выстроились, стальные штыки сверкают от майского солнца. Приехал тов. Лепехин, раздаётся команда: "Смирно". Всё замерло. "Ну, товарищи, готовы к отправке?" "Гоотовы, тов.командир", – пронеслось по всем трём ротам, и далёкое эхо вторило нам.

После этого уже в распределённые вагоны, мы стали помещаться по одному отделению. Как мураши, каждый старался устроиться лучше, ведь путь предстоит далёкий, это из-за Урала проехать всю центральную Россию и перекинуться в Белоруссию с лишним три тысячи вёрст. Вот учитывая это всё, мы старались поместиться лучше, имея в виду, что этот движущийся домик будет нам служить жилищем не на один день. Но вот как будто бы устроились, свили гнёзда, можно отчаливать. Смотрим, уже братва, спокойно чувствуя себя, гуляет вдоль эшалона, весело разговаривая. Спал дневной зной, солнце, как будто зная, что и нам пора на место, уже приходило к горизонту и всё становилось ниже, нарезвившись и уставши от дневных трудов.

Идёт чёрный гигант-паровоз, грозно, равномерно шипя и давая свой зычный повелительный голос: "Дайте дорогу". Он уже прицепляется, толкнул, дёрнул, испытывая свой груз. Слышится звонок. Мы уже около своих вагонов. Раздаётся второй звонок. На вокзале собралось публики, что муравьёв… Играет духовой оркестр… Раздаётся команда: "Товарищи, садись". Все забегали, но всё это быстро, по-военному, и может ещё потому, что у всех стремление ехать. Раздаётся роковой звонок, духовой оркестр тихо, томно заиграл "Интернационал" и публика, и мы подтянули. Паровоз дал сигнал и тихо-тихо двинулся с места, как бы не хотя покидать Тюмень. И так с пением "Интернационала", с хорошим поднятым настроением, мы покинули Тюмень.

ГЛАВА 7-я

Грозно, с яростью, пыхтит паровоз. Колёса вагонов равномерно постукивают. Мы поехали. В окнах мелькают убегающие назад телеграфные столбы. Всё слышатся в отдельных вагонах громкие заунывные песни. Вот ст. "Камышлов", остановка, а там ещё станция "Богданович". Меняется бригада, братва бежит за кипятком, принесли кипятку, выпили по кружке чаю. "Ну, товарищи, давайте отдыхать". И вот все зарываются в свои приготовленные гнёзда. Лёг и я, но не спится, лезут в голову мысли: да, уехал, прощай родной край; сейчас уже действительно оторвался и может навсегда. Вспомнил тут и свою молодость, "ребят-девчат", с которыми так тесно был связан. Многое, многое передумал за столь короткое время.

Но вот кой-где товарищи дают знать о том, что уже уснули. Я тоже, вдоволь надумавшись, под стук колес мирно заснул в своем гнезде, в этом движущемся домике.

Не велика майская ночь. Быстро прошла в этом столь приятном сне после таких переживаний, как 28-е мая. Утро… Начинают вставать, открывают дверь вагона, солнышко видимо уже вышло из-за горизонта и сразу бросило свои лучи в открытую дверь. Встали, все умылись. Начался новый день, но день, который, конечно, не имеющий много приключений, однообразный. Поезд всё идёт… Видимо, и он понял, что вперёд на запад. Солнышко играет на своём небесном своде. Вагоны все открыты. Впереди и сзади раздаётся песня. И так мы ехали до вечера. Вот уже темнеет, вдали мелькнули тысячи ярких звёзд. Это, оказывается, тот Екатеринбург, который так неприветливо принял нас, когда мы ехали на курсы. Под"езжаем… слышны паровозные свистки. Под"ехали… шум, говор, ничего не слышно. Остановились. Здесь стоять 2 часа. Раздаётся команда: "Кто желает смотреть кино-картину, становись". Конечно, многие пошли, в том числе и я. Спускаемся в вокзал, в низ. Для нас там оставлено место. Смотрим картину. Картина пришлась по вкусу. Эпизоды из военных действий [53] у меня запечатлелись в голове, что там и мы будем видеть эту же картину, но только уже не на экране, а наяву, и сами будем артистами не в кино, а на полях Белоруссии, и может, будем умирать не так, как артисты на экране умирают, временно, а умирать на веки и совершенно серьёзно, поражённые вражьей пулей. Вот просмотрев кино-картину, снова базируемся в свои движущиеся домики. Не заставил ждать и паровоз, слышим: подцепляется к своему грузу, дёрнул и медленно двинулся в путь, разбрасывая большой сноп огненных искр, ярко светящихся в ночной темноте. И вот двигаемся на запад… Однообразно убегают назад телеграфные столбы… проезжали одна за другой станции. Настаёт утро. С восходом солнца в движущихся домиках начало шума, говора, песен. Братва, умывшись, на первом попавшемся раз"езде-станции бежит за кипятком. Напившись чаю – все стараются насладиться майским великолепием природы, и так продолжается до обеда. Вот на остановке, дежурный по эшалону кричит: "За обедом". Мигом, бряцая котелками, братва бежит к вагону-кухне; получивши полный котелок хорошего супа, товарищи возвращаются в свои вагоны. Ах, и суп. От такого супа сразу почувствуется на шее. Да и действительно варили осетра пуда в три и вдоволь пообедавши, как вошло уже в привычку, один час отдыхать, и вот в этот час иногда и вспомнишь про детство, деревню и дом, вспомнишь и молодёжь, оставшуюся дома. Станет немного грустно. Но вот видимо уж время прошло, и кто-нибудь затягивает уже веселую песню, выходишь из раздумья и снова бодрое настроение. Вот в таком положении мы двигались на Запад к цели – на фронт. Дни шли за днями.

Провожаем Пермь, Вятку и много других городов. Вот и матушка Волга со своими огромными прозрачными водами, а тут и Ярославль. От"езжая дальше, обстановка меняется. Под"езжаем к сердцу России, колыбели Революции, к нашей великой столице Москве. Здесь уже сразу бросается в глаза, что жизнь здесь была совершенно иная. Нe доезжая вёрст сто уже по обе стороны такие хорошие раскинулись дачи, а вот Сергиевский посад, где 'раньше тысячи со всей матушки-России шли богомольцы поклониться святителю – Сергию Радонежскому. Сейчас тут Советское хозяйство и всё, что было, оно пошло на смарку и больше уже не идут сюда несчастные фанатики (крещёные), так слепо веровавшие в этого "праведника". Но вот приезжаем и двигаемся дальше. Солнце весело играет на небесном своде, по обеим сторонам весело, оживлённо раскинулись дачи. А вот и колыбель революции – Москва, наш очаг, от которого нисходит всё, что нужно для жизни и закрепления революции, так дорого доставшейся в дни Октября.

ГЛАВА 8-я

Ярославский вокзал. Останавливаемся. Здесь нам сказали, что простоим, наверное, с полсуток, надо получить дальнейшее распоряжение. И вот комиссар отряда и т.Лепехин поехали лично к старшим, к товарищу Наркому по военным делам Льву Давидовичу Троцкому. Оставшись в ожидании братва, а в том числе и я, мы, пользуясь этим моментом, все разбрелись посмотреть на тот кипящий котёл, что мы встретили тут. Кругом шум, говор, все куда-то спешат, торопятся, видимо все заняты, дела видимо. Здесь каждый человек из себя представляет один из винтиков той революционной машины, что мы строили. Быстро прошло время. В 4 часа вечера возвращается т.Лепехин, и что же: мы видим его сияющим на своём буром коне, он, видимо воодушевленный горячим приёмом при встрече с тов.Троцким, был гораздо бодрее и ещё сильнее пылал жаждой своей мечты: быть на западном фронте. Тов.Лепехин ещё помимо директив получил лично от Троцкого коженную тужурку, в чём и явился к нам.

Раздается команда "выстраиваться". Все сразу же на свои места. Выходит тов.Лепехин и, как горячие лучи майского солнца, стали жечь наши сердца его слова. Он очень коротко, внятно; по-военному об"явил: "Товарищи, по личному распоряжению тов.Троцкого мы утром завтра двигаемся дальше на запад, к цели на восставшего пана". "Ура" – прогремело по всему отряду, и эхо вторило нам. Получивши такое извещение, мы ещё стали веселее, и долго показалось время стоянки, и так весело сначала казавшийся этот вокзал стал мрачным, ибо стремление мучило – скорее бы к цели.

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Tags: Советско-Польская война, гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments