Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

ВОСПОМИНАНИЯ УЧАСТНИКОВ ОРГАНИЗАЦИИ УРАЛЬСКОЙ МОЛОДЁЖНОЙ БОЕВОЙ СОТНИ. Ч.5. Финал

Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4

Р.Я.Юровская на ІІ Всероссийском съезде РКСМ. 1919 год

Римма Яковлевна Юровская. 1919 г.


Тов. ЮРОВСКАЯ. Тут я начну с того, кто поехал на дутовский фронт, с самого начала, и кто не поехал. Коля что-то перепутал с корзинами и с нами. Дело обстояло таким образом: поехали на дутовский фронт все, и уехали. Были проводы, прощались. Отправились на станцию все, и Маруся и я. Но дело обстояло таким образом: у меня тогда тяжело заболела мать и Елена Борисовна Вайнер, Андронов и Сосновский ставили вопрос о том, чтобы я оставалась в Свердловске и на фронт не ехала. Но для того, чтобы меня уговорить остаться в Свердловске, уговорили Марусю Сокольскую тоже остаться, и мы, ничего не сказавши вам тогда на станции, под сильным натиском и давлением людей из партийного комитета уехали со станции для того, чтобы проститься домой, но на самом деле нас тогда заставили уехать в город. Мы приехали в парт. комитет и я помню, как [83] настоящая баба, я пустилась в рёв. Мы не хотели оставаться и просили, чтобы они нас отпустили. "Всё равно – мы маме не поможем". А они говорили, что без нас революция не погибнет. Они заставили нас итти домой. Маруся меня проводила. Я в слезах и в плаче осталась дома, – а Маруся удрала и отправилась на фронт. И в последний момент она села в эшелон. Она выехала, а я осталась в штабе. В организации остался младший в тамошнее время, тогда среди нас всех – Сергей Иванов, Лев и ещё несколько ребят. Нам нужно было снова сколачивать организацию, потому что отправка на фронт некоторым образом тыловую часть организации деморализовала.

Снова пошли на предприятия, заводы, организовывали собрания. Выбирали в союз молодёжи, причём мы держали очень тесную связь с фронтом и о всех событиях были информированы, получали известия, что такой-то комсомолец был замешен в таких-то неблаговидных поступках. Мы обсуждали у себя на собраниях. Затем, один был ранен в палец или в руку. Кто-то из учащихся, случайный элемент, попавший в комсомол, который приехал с фронта, будучи ранен. Он уехал с фронта. Но в то время он был у нас героем – Млюнарский. Мы собрали собрание и на собрании обсудили это дело. Он тогда был геройской личностью. Кроме того, мы обсуждали вопрос с каком-то ещё комсомольце. Затем мы начали заниматься в комсомоле культурно-просветительной работой. И в числе этой культурно-просветительной работы был такой факт, что мы начали организацию какого-то спектакля, в котором принимали участие я и Лев. Но это у нас не удалось. В то время у нас был выпущен, как будто, второй номер журнала "Юный уральский пролетарий". Во всяком случае, мы занимались этим вторым номером "Юного уральского пролетария". Затем сюда подоспел Коля Волов с ранеными и убитыми, которых привезли в Свердловск. Мне стало не в [84] мочь оставаться в Свердловске, я всё время ждала случая уехать на фронт. И тогда, когда Коля Волов и ещё кто-то отправились обратно из Свердловска, я уехала на фронт и приехала как раз в Карталы, к моменту, когда начался второй поход, когда мы отправились через Полтаву, Париж и другие станицы.

Я хочу несколько осветить работу с отрядом. Когда мы приехали в Париж, – Париж – это станица, которая стояла от ж.д. и других центров клм. на 60 или 50. Никакого ни фельдшерского, ни медицинского пункта, и вся Парижская станица была заражена венерическими болезнями. Там все были сифилитики, и помню, какое к нам было паломничество казаков и казачек, чтобы мы им помогли. Мы же кроме йода, аспирина и касторки и других примитивных средств ничего не имели. И мы отправились по этим казацким холупам. В болезнях мы ничего не понимали, но смутно имели представление, в чём проявляется сифилис. Однако, мы проходили одну семью за другой обнаружили, что в горле сифилис у всех ребят, и конечно у стариков. Оказывается, когда возвращались казаки с войн, они приносили болезнь, и пока они роднились в станице, вся станица была охвачена сифилисом. Мы ничем не помогали. Нам приходилось очень туго. Отказывать мы не могли и помощь оказывать тоже не могли. Помню такой случай: нас привели в одну избу, где лежал маленький ребенок, абсолютно весь в страшных струпьях, с головы до ног. Он никогда не был мытым и чищенным. Весь грязный, короста на нём была. Мы этого ребенка очистили, устроили ванну, мазали его. И нам эта казачка принесла масла, яиц – отварить.

Затем – второй момент: у одного упал с крыши ребёнок, очевидно, у него было воспаление или сотрясение мозга. Он лежал без чувств и этот казак требовал, чтобы мы воскресили [85] этого ребёнка. Этот ребёнок умер у нас на руках, и мы боялись показаться в эту улицу. Потом казак, видя, что мы не можем оказать никакой помощи, думал, что мы не хотели.

Станицы произвели на нас удручающее впечатление своей грязью, неуютностью. Это была Нагайбакская станица, эти пельмени с тараканами – это не случайность. Там было такое обилие грязи, тараканов, что мясо было в этом корытце с тараканами.

В Бриенск мы подошли под утро, только начало светать, и разведка донесла, что там находятся дутовцы и Дутов. Мы знали, что там находится Дутов, но был приказ выставить артиллерию и стрелять по станице из снарядов. Была задача – снести колокольню, на которой стоял пулемёт, и обстрелять из снарядов станицу. В артиллерии сидели: Матвей Беляев, он устанавливал эту артиллерию под Бриенском, и снаряд один за другим падал и никакого впечатления. После этого мы самовольно снялись и отправились кругом этой станицы. Мы стояли совершенно бесполезно. Снаряды не разрывались. Это, очевидно, нам всем надоело. Наши боевые сердца не выдержали. Нужно было рваться в бой, и мы ушли туда. Там лощина вся покрыта снегом, а с лощины эта горка. Казаки у нас на глазах, недалеко, в 10 саженях проходили. Отступили от станицы. Пули пролетели мимо, мы преспокойно шли и догнать не могли.

И тут у нас как раз первая жертва. Кого-то ранили, палец оторвало. Работы у нас не было. Мы скучали за работой. И вот, мы накинулись на этого бедного раненого и все вчетвером мучили его перевязками. Но у него была задета какая то артерия, и кровь не унималась. Потом когда мы ушли оттуда, когда мы возвращались обратно, бесполезно догоняя отступавших казаков, мы переехали какую-то речку, в которой [86] растаял лёд. Мы проходили выше колен в воде, так что когда мы пришли в хаты, а было холодно, всё было обледенелое. Мы были мокры, сушились и раненого принесли. И этого бедного раненого мы продолжали терзать там. Налили в чашку горячей воды и стали болтать там этот палец. Кровь шла ещё больше.

Был более тяжело раненый из дружины Томилина. У него был разворочен живот. Выпали все кишки. Он находился в самой крайней избе. Низенькая холупка. И этот, у него все кишки выпали наружу и которому связывали живот, чтобы дать немного возможность просуществовать до отправки в лазарет… В Бриенске мы встретили убитых, валявшихся на площади у церкви. Нас встретили выстрелами. Мы шли с большой осторожностью. Мы находились в этой станице в большом напряжении, потому что мы не знали, остались ли тут дутовцы, или не остались. Кроме того, казаки встретили нас очень враждебно, и чуть ли не в каждой избе было оружие, и нас готовы были из-за угла перестрелять. В смысле питания было очень плохо. Казаки нас очень плохо кормили, и когда Дутов ушел, казачество с детьми, с бабами и стариками отправились в лес и после этого они увидели, что мы ничего плохого не делаем, никого не расстреливаем и не берём. Они стали постепенно возвращаться. Избы были пусты. Окна болтались. Постепенно стал возвращаться скот и казаки. Отсюда мы отправили этих раненых на телегах. Им нужно было итти чуть ли не до Троицка. Помню, ночью отправили телегу с тяжело ранеными из отряда Толмачёва. Сестры отправились. И где-то недалеко от станицы перевернулась телега, и раненые были выброшены на землю. Их было страшно везти. Их в тяжёлом положении привезли обратно. Тут, как будто, мы кого-то похоронили, или по дороге. После мы шли на [87] Адамовку. В станице нас встречали нехорошо. Казаки нас встречали настороженно. Когда мы въезжали в станицу, то стояли неубранные столы с хлебом-солью и иконами, как они встречали казаков и Дутова. Они не успели убрать с этих столов. В некоторых станицах встречали ещё по инерции колокольным звоном. Я не помню, какие это были станицы. Мы перешли через речку. Опять на горку. И около церкви стоял стол со всеми аттрибутами. Мы стояли ночь. Ночью происходила какая-то тревога. Наших ребят куда то вызвали, выстроили часовых. Было неспокойно. Выставили часовых вокруг станицы. Была какая-то перестрелка. Поймали шпионов.

ТИПИКИН. – Вошла другая дружина – Лупова. Мы с ними чуть драться не начали, дружина думала, что здесь казаки.

ЮРОВСКАЯ. – Об Адамовке – здесь говорили насчёт моста. Не случайно это, хотели, видно, перегнать. Тут было специальное понтонное сооружение. Мост уже сделан был, но его не привязали, и он ушёл ночью. Вода прибывала, мост лежал на берегу, он ушёл на реку и уплыл. И все были настолько уставши, что заснули, а утром увидели только, что моста нет.

В Адамовке был митинг и то, что рассказывал Коля, происходило таким образом: мы стояли в Адамовке два дня и после того, когда мост уплыл, мы стояли ещё сутки, и я помню эту попытку, когда пыталась: может ли вброд перейти лошадь, и выяснилось, что лошадь тонула. Отправились из штаба на разведку, чтобы выяснить положение, потому что только после того, как народ собрался, созвали митинг, обрисовали положение, что дальше итти нельзя, что река [88] разлилась, что Дутов ушел в степь, и тогда оставили этот вопрос в шутливой форме, и Коля Толмачёв голосовал: "Т.т. кто за домой". И в той же самой Адамовке мы попросили Малышева убрать Колю из отряда, потому что он ничего не понимает в медицине, мажет иодом, что попало. Нельзя ли перевести его в строевую часть. И тогда он был у Малышева в штабе. Потом перешёл в ад"ютанты к Блюхеру и, ездя впервые в жизни верхом по Адамовке, вызывал большой смех и веселье.

Мы пришли в Карталы тем же походным порядком, причём в походе были недели три. Когда мы ушли из Карталы, мы уже ушли походным порядком и с собой ничего не взяли. Взяли только вооружение. Мы обовшивели, всё у нас слезало, разрывалось на ниточки, на ленточки. Все были грязные. Здесь началась генеральная чистка. Нам выдали новое обмундирование, мы оделись в гимнастерки новые, немножко почистились и отправились в Свердловск. Причём, настроение было у всех, что мы победили, хотя, как говорили, рыло в крови. Мы возвращались с победой в Свердловск. Причём, сначала ушли эшелоны из дружины Мрачковского. Почему они 1-го мая вернулись в Екатеринбург, а мы не вернулись. Мы приехали в Челябинск. Всё-таки, в Челябинск мы приехали первого на рассвете и чехо-словацкие эшелоны готовились итти в город на демонстрацию, причём стоял вопрос о том, итти ли нам в город на демонстрацию, но на демонстрацию мы не пошли, потому что на станции старались наши эшелоны направить в Екатеринбург. Сначала были пущены эшелоны Мрачковского, которые, очевидно, нам преградили путь, и мы не могли вслед итти. Мы стояли в Челябинске. Слушали музыку в городе. Эшелоны были с красными флагами, портретами московских властей. Как будто, было революционное настроение. Когда мы увидели, что первого мая нас не выпустили в [89] Екатеринбурге, мы связались с заводами, чтобы устроить митинг. И на станцию Уфалей пришла демонстрация. Нас встречали со знамёнами и музыкой. И здесь мы проводили первое мая. И в Екатеринбург мы пришли ночью с 1 на 2 мая. Когда мы шли со станции, везде ещё была иллюминация. Мы пришли в союз, в общественное собрание. Там никого не было. Окончилось собрание и митинг, но иллюминация ещё горела. После этого мы разошлись по домам. Конечно, те, кто был с заводов, раз"ехались на места, но наша группа осталась целиком. И я не знаю, верно ли это мы ставили вопрос, когда чехо-словаки наступали, чтобы посылать снова на фронт, и нам запретил парткомитет и заявил, что мы один раз чуть ли не разрушили организацию, раздели организацию тем, что все ушли на фронт, что мы сейчас не можем оставить организацию и только в общем порядке, когда будет организоваться отряд и отправляться на фронт, но не как отряд и не как организация. Поэтому нам пришлось сначала заняться восстановлением союза и мирной работой. Но когда чехо-словаки восстали, когда образовался фронт не только на Уфалеевском направлении, но когда Малышев находился с отрядом на Златоустинском направлении, мы снова поставили вопрос, что мы уходим, но не как отряд, а как отдельные т.т. Помню, что так ставился вопрос и сначала нам не разрешили, а потом разрешили. В частности – мне и Марусе. Я тогда работала в отделе управления у Тунтула, и нам долго не разрешали, но наконец нам разрешили уехать, и когда Толмачёв снова собрал группу и отправил на Златоустинский фронт, мы уехали с Толмачёвым. Но мы сделали организованно. Мы собрали заседание комитета и оставили в областном комитете Силантьева, он был злоказовским рабочим. Мы его оставили заместителем председателя областного комитета. Он остался оффициально руководителем [90] областной организации. А в Екатеринбургской организации мы оставили Льва и Иванова. (ЛЕВ. – Ты спутала: Иванов был в составе Екатеринбургского комитета. Лев тоже не остался, а поступил в партийную дружину). А кто остался в Екатеринбургском комитете.

Так мы попали на Златоустинский фронт.

Тов. ЛЕВ. – Первый вопрос о том, знали или не знали, что идут на дутовский фронт, я категорически присоединяюсь к Феде и утверждаю, что я знал по крайней мере за три-четыре дня, как вы уехали на фронт о том, что вы едете на дутовский фронт. А когда организовали отряд из провинции, за Екатеринбургом, говорили, что мы собираем для поездки на немецкий фронт.

Второе замечание: примерно, когда уехали на дутовский фронт, осталось человек пять, или четыре, не больше, во всяком случае, в комсомоле.

ЮРОВСКАЯ. – Это не верно.

ЛЕВ. – Во всяком случае, не больше, как человек около десяти.

ЮРОВСКАЯ. – Это актив.

ЛЕВ. – А у нас тогда был актив человек 60-70. Помню, что недолго спустя, как вы уехали, мы собрались и обсуждали, что делать дальше. Мы решили сколачивать организацию и снова организовать людей для работы в комсомоле и разбились по фабрикам. Помню, о том, что я пошёл на логиновскую фабрику. Вместе со мной выступала и поддержала Мария Куренкова. Она работала на логиновской фабрике и примерно недели через две-три мы имели 30-40 человек в Екатеринбургской организации комсомольцев. Был снова избран Екатеринбургский комитет, причём все печати и все [91] дела Екатеринбургского комитета находились у меня. (Голос: в кармане) и характерно, что связь с провинциальными организациями в то время у нас не была потеряна. Переписка всё время шла, и деньги переводили оттуда, и мы отсюда направляли старые номера "Юного уральского пролетария". Причем, ходит анекдот, что я подписывался за председателя, секретаря и казначея, – это действительно имело место.

Следующее замечание: относительно приезда с этого фронта раненых. Я не помню, кто был ранен, но я категорически утверждаю, что это не Млынарский. Это может хорошо подтвердить тов ... Он был председателем Губчека и он вынес постановление о расстреле Млынарского. Его расстреляли, как мародёра. Он присвоил имущество. В Губчека одно время работали и партийные, и беспартийные. Он меня тогда встретил и говорит, что надо ему податься в левые – эсеры и большевики, лишь бы остаться в Губчека. Это говорит за то, что он в организации не был.

К этому времени примкнула к нашей организации группа анархистов во главе со Свешниковым и, во-вторых, в то время начал работать в комсомоле Гальперин. Вопрос о том, чтобы их исключить, стал гораздо позже, после вашего приезда, когда заострился вопрос о хищении на заводе. Помню, начали с Ярцевского завода таскать детали. В этом участвовали Свешников и поддерживал Сережка Иванов, "газетчик", как мы его звали. И в конце концов, когда вы возвратились с фронта, мы подготовили больше половины "Юного уральского пролетария", но вышел он уже после нашего приезда.

Последнее замечание – это то, что примерно к вашему приезду мы имели организацию по своей численности не менее, чем до от"езда, причём в составе её были в большинстве [92] рабочие ярцевского завода, рабочее депо и логиновской фабрики. С Верх-Исецкого завода было сравнительно мало рабочих.

Я не помню, по-моему, был ещё Шурка Захаров. Он был в составе 1-го комитета. Он работал слесарем в депо. Он как раз был избран в состав Екатеринбургского комитета и избирался в период этого развала.

В этот период ставился вопрос о том, чтобы поехать вам на помощь, на дутовский фронт, но в Екатеринбургском комитете это естественно, запретили и сказали, что дела идут хорошо, без вас обойдутся.

Эпизод с приездом убитых и раненых я не помню.

Насчет связи Рима преувеличивает. Связь с фронтом была очень слабенькая.

За всё это время было получено одно-два письма от Маруси. Потом поехали т.т. и рассказали, что делается на фронте.

Что касается вопроса о вступлении в красную армию или в красную гвардию в период чехо-словаков, надо сказать, что уже тогда была более или менее организованная вооружённая единица, и при первых известиях о чехо-словацком наступлении были выставлены заставы на Вознесенской площади, и в последний период весь актив комсомольцев и партийцев перешёл на казарменное положение в правительственную дружину и в правительственной дружине оставался почти до самого отступления, до последних дней.

Тов. ПЛЕСУНОВ. - После боя у Черной речки все мы помним проводы т.т. Все дружины были стянуты на проводы жертв во время боя у Чёрной речки. Сначала встал вопрос, чтобы похоронить непосредственно в Троицке. Мы решили, что т.т. надо отправить в Свердловск. Были выделены сопровождающие.

Период стоянки в Троицке. Мы стояли неделю или полторы, совершенно ничего не делая, в результате такие [93] настроения и появились, что часть стала собираться, считая, что бригаде как-то делать нечего. Часть требовала, чтобы организовать дальнейшее наступление против Дутова. Часть начала демобилизовываться. Было пущено два списка. Мы в теплушках, в вагонах производили запись, кто остается, кто уезжает, именно для того, чтобы локализовать это демобилизационное движение, и были выделены т.т. Все мотивировали семьями, и поэтому были выделены руководители для того, чтобы поехать в Екатеринбург и договориться с Екатеринбургским Советом, чтобы в этом отношении были приняты соответствующие меры. Эта поездка была предпринята для того, чтобы разоружить этих нытиков, которые пытались поехать домой. Вот что было в то время.

Я считаю необходимым только восстановить те наиболее яркие факты следующего порядка: во-первых, вспоминается, я один стоял на посту в штабном вагоне ночью у денежного отрядного ящика и затем у красного знамени нашей дружины. Как раз в вагоне И.М.Малышева. Там же был и Мрачковский. Это был штабной вагон, где было всё наше командование, я вспоминаю следующий случай, что ночью, перед рассветом в штабной вагон были доставлены два белогвардейских офицера, шпиона. При обыске у них нашли карту дислокации наших красных войск. Оказывается, что они, пользуясь тем, что наш отряд был на привале в Троицке, вокруг Троицка, внутри самого Троицка производили шпионскую работу. В частности, производили фото-с"ёмки, всякие топографические работы. Было отмечено, где стоял наш отряд. Даже в городе на этой карте были перемечены дома, где наши части расположены. Я помню, как раз была часовым, стоял у знамени, я как раз слышал весь допрос, который производился обоим этим шпионам. Допрос производил [94] Малышев и Мрачковский. "Где пойманы?" – был задан первый вопрос. Один из них был действительно очень рослый, и здоровенный. Другой был щупленький очень, видимо, не стойкий в идейном отношении. Где они были задержаны… Они были задержаны недалеко от вокзала, когда пытались перебраться в лагерь Дутова. Их как раз изловили, во-первых, у них отобрали эти карты, топографические снимки, фотоаппарат, документы. И ясно, что командование поставило вопрос так, чтобы узнать у них, где находится сила Дутова, и что эти дутовцы предполагают делать, причём этот офицер здоровенный прямо с первого вопроса заявил, что я ваш враг и я вам ничего не скажу, что бы вы со мной не делали. Второй, наоборот очень охотно рассказал буквально всё, что он знал об этих самых отрядах Дутова. Причём, этот второй всё время ставил вопрос о том, чтобы ему жизнь сохранить. Во время самого допроса возник этот вопрос. Тут же после допроса, правда, мы перешли в другое купэ вагона, видимо, было вынесено решение, чтобы обоих их расстрелять, и расстреляли их около самого вагона, и оба эти дутовские шпионы были расстреляны, не отходя от вагона.

Следующая операция, в которую была вовлечена и наша сотня: наша сотня была решающей в этой второй операции. Это – очищение ж.д.моста от пироксилиновых шашек. Мы перегрузились на эту платформу. Примерно, клм. 20 с небольшим от Троицка был этот ж.д. мост. Когда мы стали под"езжать к мосту, нас стали обстреливать отряды дутовцев, которые пытались помешать нам освободить мост от пироксилиновых шашек. Мост был нужен для того, чтобы двигаться на Карталы, для выполнения следующей операции. Помню, что мы раскололись на две части, на две с половиной сотни. Одна часть непосредственно освободила мост от пироксилиновых шашек, другая [95] часть по обоим сторонам ж.д. моста лежала в цепи и отстреливалась от дутовских отрядов, которые пытались помешать этой работе. Затем следующая операция – это разоружение двух станиц, которые находились недалеко от самого Троицка, причём мы вышли из Троицка пешком на это разоружение, со знамёнами, с каким-то оркестром, который у нас появился. Мы прошли несколько станиц, и затем пришли к станице, которую нам следовало разоружать. Разоружили так: вызывали обычно атамана. Станичные советы только мы и создали. Когда отряд занимал станицу, создавался станичный совет. А пока была власть атамана. Вызывался атаман. Спрашивали: сколько в станице есть вооружённых. Если ли оружие. Мы главным образом отбирали пики и шашки. Винтовок было не так много. И в отношении этих самых станиц были созданы отряды кавалеристов. Я помню, что при дальнейшем походе мы ездили на лошадях. Так что разоружение этих станиц мы производили, будучи сами верхами. Мы стали уже красной конницей. Причём мы отбирали пики и шашки. Поэтому – характерен внешний вид сотни, когда мы вернулись. На карточке это видно. Винтовка есть, но почти у каждого в руках клинок. Это шашки, которые мы отбирали. Причём, попадали шашки и серебряные, и посеребренные, и позолоченные. В этих станицах мы буквально до зубов вооружились. У нас появилось у каждого по винтовке, пике, шашке, револьверу. Одним словом – все виды оружия, какие были, все они оказались у каждого красногвардейца. Считалось зазорным, что не вооружён всеми видами оружия. Захватывали как можно больше.

О Карталах я вспоминаю следующее: зачем нам нужны были Карталы, вообще говоря. Почему мы пошли именно на Карталы. Карталы, вообще говоря, рабочий центр. В Карталах есть каменно-угольные копи. Я помню, из нашей сотни несколько, человек спускалось в эти шахты. Правда, шахты тогда не работали. До [96] Карталы клм.120. Ехали поездом и в Карталах мы день-два стояли со своим эшелоном. Ходили в шахты, в штольни, смотрели. Оттуда мы поехали в Парижскую, затем ещё в какую-то станицу, и вот здесь мы выполняли задачи по существу уже такие: вылавливание остатков и погоня за основными силами. Тоже можно припомнить: многие из т.т., очевидно, помнят такой случай: в станице было задержано не то один, не то два казачьих офицера, причём тоже было решение насчет того, чтобы их расстрелять. Это было поручено сделать, кажется, Рыбникову. Рыбников пошел приводить приговор в исполнение, а офицер оказался достаточно крепким и на Рыбникова напал. Я помню, что у них произошла очень серьёзная борьба между собой. Они очень крепко поборолись, и в результате всё-таки Рыбников его отправил на тот свет. Но такая борьба имела место.

Следующий факт: как сейчас помню такое событие: когда один казак выдал своего сына нам. Мы передвигались из одной станицы в другую. Из одной хаты вышел старик, уже седой и кому-то из командиров нашего отряда сообщил, что у него в подполе скрывается его сын, контрреволюционер, белогвардейский офицер, и что он считает своим долгом передать его в руки красной гвардии, в руки рабочей дружины, кот. проходит между станицами. Туда отправилось несколько человек. Этот офицер был извлечён, и его буквально тут же, немного отвели к дороге, – расстреляли. (БАРАНОВ: Его выдал не старик, а шапка, которая валялась около палатей).

Бой в Бриенске. Надо остановиться на том, как мы подошли, вообще говоря. Парижская меркнет перед тем, что было в Бриенске. Мы вошли в Бриенск в апреле месяце, рано утром. Прошло, может быть, часа два, – рассветало. Была ещё тьма, когда мы подошли, и важно отметить, что мы делали всё в зловещей [97] тишине. Происходили распоряжения, отдавались приказания. Со всех сторон окружили эту станицу Бриенскую. Всё это передвижение происходило в исключительной тишине, чтобы не спугнуть, потому что знали, что там есть. И вот, т.т. помнят, что когда эту станицу буквально уже со всех сторон окружили, наша сотня получила задание остаться в резерве, я помню, я передал на одну выставку карточки и несколько приказов, – выставка при полит-управлении Уральского Военного Округа. Мы получали приказы от нач. дружины. У меня сохранилось несколько приказов по сотне, в частности – этот приказ. Когда мы подходили к Чёрной речке, был приказ о том, чтобы сотня рабочей молодёжи шла в аррьергарде. Мы были прикомандированы тогда к охране обоза. Мы охраняли обоз, задержались. Было несколько приказов, когда нас назначали, наоборот – в авангард, было несколько приказов, где нас назначали на прикрытие артиллерии в различных походах. Но эти приказы найти трудно. Может быть, мы разыщем. Может быть, нам удастся это восстановить, надо будет продолжить эти поиски.

Когда сотня была оставлена в этом прикрытии и когда все силы были действительно расставлены, был издан приказ сделать несколько выстрелов, несколько снарядов выпустить, которые разорвались буквально над самой станицей. В этой зловещей тишине – выстрел из орудия, другой выстрел – и в станице начался шум. Звон колокольчиков. Набат. Колокольня заработала. Они давали себе сигнал, чтобы немедленно выбегать из хаты, бросаться в свои тачанки и выезжать немедленно из станицы. Так что мы их первыми артиллерийскими снарядами привели в движение. Доносился шум. Правильно товарищи говорили, что сотня увидела, что со всех сторон станица окружена, а с одной стороны, наиболее как раз выгодной для отступления, не была окружена. Мы пошли самовольно. Пётр об этом говорил. [98] Видимо, мы не могли больше находиться на одном месте. Причём, когда мы пошли самовольно, мы буквально шли скопом, бок о бок. Мы по-людски не могли в цепь рассыпаться. Нас инструктировали во время этого же наступления.

Следует отметить двух дутовцев, которые были пойманы. Раз мы пошли этой цепью, с колокольни пулемёт стучал, всё время над нами пули летали. Мы перебрались через лощинку. Большие сугробы. Все перебирались по пояс в снегу. Многие отстали. Многие забежали вперед. Я помню, мне навстречу вели двух арестованных, двух пойманных, из тех, кто, видимо, отступил. Вокруг никого не было. Мне их передали, сказали: веди в станицу, в штаб. Я их повёл. Они шли впереди, я с винтовкой наперевес шел за ними. Отряды идут всё время за отступающими дутовцами. В станице продолжается шум, и как раз навстречу из станицы верхом на лошади ехал десятник. Он меня спросил: "Куда ты их ведёшь?" Он говорит: "Много прислали в штаб, там есть ещё. Стреляй. Я постою, подожду". Он вытащил наган, начал взводить курок. Он сначала одного ударил рукояткой, а потом я отошел в сторону и выполнил приказ начальника дружины – выстрелил в одного, потом в другого, и потом мы их трупы дотащили до самой станицы. Доставил их в штаб, но, по-гегелевски выражаясь, в инаком бытии.

Адамовка. Был митинг, общее собрание всех дружин. Об этом спорить не стоит. Важно только подчеркнуть, что Адамовка представляла полную противоположность всем остальным станицам. Это были переселенцы с Украины.

Как возвращались – об этом уже говорили. Приехали второго мая. [99]

Совсем коротко хочу сделать намётку о втором фронте.

Между Дутовским фронтом и чехо-словацким фронтом мы несли охрану горсовета. Затем, охраняли и самих себя, потому что штаб продолжал функционировать. (ЛЕВ: были и в караулах, стояли на плотине).

Мы выехали на чехо-словацкий фронт вместе с Томилиным. Нам встретился И. М.Малышев, он очень обрадовался, он думал, что мы приехали снова целым отрядом. Первым вопросом он спросил о Петро. Я сказал: "Нет, он не приехал. Он, видимо, поедет в другом направлении". Приехали в Тургаяке. Если Коля был ад"ютантом, меня И.Малышев назначил нач. штаба. Мы послали на фронт отряд. Был такой Тирменский отряд. Но это совсем не значит, что мы были на передовых позициях. Наоборот. Положение обязывало быть на передовых позициях: Мы охраняли Тургаяк. Одним словом, много было... Когда мы стояли в Тургаяке, получили извещение, что на ст. Бердяуше находится 5.000 восставших башкир. Получили извещение, что восстал Кустинский завод. И.М.Малышев и ещё кто-то с ним поехали на Кустинский завод. Мы в Тургаяке еле-еле держались. Было очень сильное наступление. И.Малышев поехал туда. Через два дня до его от"езда дошёл до штаба слух, что И.М.Малышев и Савва Белых геройски погибли, будучи расстреляны эс-эрами.

Почему следует об этом с особой силой говорить, потому что больше всего с нашим отрядом и больше всего революционной закалки, большевистской закалки, в частности, на этих двух фронтах мы получили от этих двух т.т., так как с ними мы сталкивались постоянно. Во-первых, с С.В. Мрачковским, который, к нашему счастью, продолжает быть здоровым и невредимым, и И.М. Малышевым. Так что этим двум т.т. наша сотня, конечно, очень обязана многим. И.М.Малышев, как действительно большевик, [100] руководитель, относился к нам всегда с величайшей чуткостью и с исключительным вниманием. И это, конечно, должна история гражданской войны знать, в частности знать, что молодёжная сотня уральской рабочей молодёжи в этом отношении отмечает исключительное большевистское качество погибшего товарища.

После этого идёт отступление к Златоустинску. Отступление на Кусинский завод. Кузино-Княжино-Петровск.

Таким образом, второй поход производился каждым индивидуально непосредственно в отрядах красной армии.

ЮРОВСКАЯ. – Неверно. Организация Кр.Армии – это 18 год.

ПЛЕСКУНОВ – Второй поход, поскольку каждый работал в отдельных отрядах, – надо самостоятельно восстановить каждую из этих частей. Во всяком случае, ясно одно, что разработку истории уральской рабочей молодёжи надо сделать достоянием всех.

Собрание закрыто в 4 часа 20 мин.

ЦДООСО. Ф.41.Оп.2.Д.37.Л.1-101.
Tags: Дутовщина, гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments