Нетренированный военкоммунист (uncle_ho) wrote,
Нетренированный военкоммунист
uncle_ho

Батальной прозы псто

Рассказ Александра Ивановича Медведева о взятии Юго-Камского завода

НА УРАЛ
(Быль из дневника участника)

"УРАЛЬЦЫ ВПЕРЁД – НА УРАЛ!"
Из речи Наркомвоенмора, произнесенной в мае 1919 года на Вятском направлении Восточного фронта.




Зорю трубы проиграли
Гей, ребята, на коней!!
Вон как белые подрали
От кумачных бунтарей!!

Так в погожее июльское утро, воинственно дисгармонируя расположенной окрест местности, раздавались слова любимой кавалеристами песенки, запеваемой командиром отряда красных разведчиков, подчас выполнявшим тактические задачи армейской конницы. "Бун-та-рей…" – протяжно кончал запевало, натужась и веселя коня шенкелями, а в ответ ему:

"Сабли наши крепкой ковки
Братьев кровь зовет нас мстить!!
Целься меткие винтовки
Белых надо угостить!!"

Гремел полный воинственного задора припев, будоража тишь зелёных Прикамских полей и многократным эхом раздаваясь в безмятежно дремлющих дубравах березняка. Разведчики, подбодрившись, глубже уселись в седлах, отдаваясь целиком песне, в переливах её каждый выкладывал испытанную не раз жуть бранных схваток, невзгоды, и голоса сливались в одно "Я", грозившее местью успевшему удрать врагу, который без боя отдал раззоренную уже деревню, в кою въезжали из леска разведчики. А неведомо, как сохранившиеся после белых куры расположенной в долине деревеньки отвечали на песню боязливым кудахтаньем, спеша спрятаться куда-нибудь от появившихся всадников.

"На Урал, а за Уралом
Для голодных хлеб найдем
Смерть всем царским генералам
Мы с собой туда несем".

Призывно неслись, по деревне запуганной войной, слова бунтарски-мстительной песни и при ответных словах припева из изб то там, то здесь потихоньку стали выходить мужики, бабы, ребята, с опаской поглядывая на проезжающих всадников с красными лентами на грудях.

Песня кончилась, за этим тут же раздалась команда: "Эскадрон стой!", "Вторые номера вперёд!", "Слезай!". "Отпустить подпруги, привал двадцать минут!"

И "эскадрон", состоящий из сорока сабель, считая и пулеметчиков слез с коней, разминая отекшие от езды ноги, а размундштученные кони стали мирно щипать придорожную зелень. Весельчак командир, 19-ти летний "ветеран", помявшись, гремя шпорами на стоптанных болотных сапогах, видимо с какого-то дяди, велики очень, в перевалочку пошёл к группе оробевших мужичков и весело поздоровался с ними, назвав их товарищами. Мужички недоверчиво переглянулись при слове "товарищ" и руки их невольно задвигались начала к затылкам, а потом к шапкам, и они по команде дипломатично ответили:

– Здравия желаем.

Командир с усмешкой, хитровато вопрошал:

– Ишь белые вас здесь намуштровали отвечать "здравия желаем", давно ли ушли они и куда?

– Отступили третьего дня к Оханску, на Беляевку уехамши, – отвечали мужички.

– Так, так, ну, а вот не помните ли,товарищи-крестьяне, зимой тут, во время боев на Каме у Вас стоял батальон коммунистов, в масленку то было, потом его белые окружили, так что сталось с нашими красноармейцами? – спросил командир.

Один мужичек посмелей, скорбно моргая глазами, простенько начал рассказ:

– Как не помнить – помним. Я о ту пору в подводчиках состоял, патроны возил из Андреевки в 3-ю роту, ну и вот, когда окружили батальон-от, ну значится и началась резня, белые кричали: "сдавайся", а ваши знай жарят в них без умолку, што-што малы ростом, да не сломишь, ёмки ребята были, да и командир-то молодец у них, хохол молодой был, смирной такой, что красна девушка, а тут откуда прыть взялась кричит, то тут, то там: "Товарищи, крепись, пробьёмся". Долго дрались, да не к чему – патронов не хватило.

Я свернувшись в пустых дровнях лежал, боясь быть укокошенным в перепалке. Белы пошли обхватом на ура. Ваш ребята остервенились – в штыки и малой кучкой человек в тридцать прорвались, а раненые, голубчики, зная смерть неминучую бомбы зачали вынимать сползаясь в кучки и взрывались на воздух. Во, как! Мало, что юнцы, а знай де наших, живьем на поруганье не дадимся! – и истинно, что на поруганье. Осталось в живых ранеными одиннадцать человек – всех потом белые, э-вон тут, в березняке, на угоре расстреляли беспощадно… Так-то, товарищи, если не врёте!

Привлеченные рассказом на редкость словоохотливого мужичка, красноармейцы-разведчики молча слушали, и картины лихих зимних схваток с беляками на Каме восстанавливались в памяти каждого, и руки конвульсивно сжимали рукояти клинков, а сердца слушателей усиленно бились в чаянии скорой мести за вероломные поступки врага.

– Ну, ребята, слышали, как расправились беляки с нашими товарищами, в том числе и с моим братишкой Лёнькой?! – с дрожью в голосе сказал командир.

– Слышали, ну, а мы им покажем, как раненных расстреливать, отомстим. Не повадно будет золотопогонникам!! – отвечала братва – эскадронцы, и каждый, скрепя сердце, пошёл к коню подправлять: кто седло, кто сумы, кто что. А тут и команда:

– Эскадрон подтяни подпруги!
– Замунштучивать!
– Эскадрон стройся!
– Справа по три!
– Рысью а-а-арш!!

И разведчики, пыля, помчались по деревне, туда, на Юго-Восток к Каме, близость которой чувствовалась в свежести воздушного течения. Как в кинематографической ленте замелькали, сменяясь, бугристые пашни, рожь, овёс, березняк. А там, за перевалом уже синелась красавица Кама, золотом переливаясь на солнце. Внизу под откосом, безлюдное местечко, пристань с обветшалой голубого цвета конторкой, без одной баржи, парохода, лодкя, хотя-бы плота. Всё угнали белые вверх по реке боясь погони, и обезлюдевшая Кама тихо несла свои воды, чаруя рослый левобережный ельник зеркальной тишиной омутистых берегов.

Разведчики на разгорячившихся лошадях из долины уже выехали на прибережный бугор и командир сторожко скомандовал:

– Стой!
– Развернись в цепь!
– Интервалы соображай на шрапнель!

Но соблазняющая тишина, как бы усыпила всё: реку, берёзы, пашни, берег и потусторонний лес. Всё спит, нежась в лучах июльского солнца.

Глядя на сонную тишь реки и окрестностей, не верится, что здесь фронт, что эти люди, здоровые, молодые юнцы примчались сюда умирать, убивать.

Нет. Нет! Это мрачный сон. Нужно проснуться.

А перестроенные разведчики, рассыпавшись по скату холма, как бы застыли, созерцая величие реки и красу природы. Лишь командир, зная, что снизу, взяв Осу, должна прийти Красная флотилия, копошится с биноклем, глядя вниз по реке. Но тщетно – ничего нет.

– Не видать, ребята, флотилии, рано значит – опередили мы, – сообщает он.

– Да тут, знать, никого нет, и на том берегу не видать, – говорит кто-то из разведчиков.

Командир наводит бинокль на противоположный скалистый берег, покрытый изредка хмурым ельником. Но и там никаких признаков человека – врага, ни окопов, ничего.

– Пусто кругом, ну что ж, подождём, а тут пароходы и наша бригада подтянется, – говорит он спокойно, обращаясь к близ стоящим всадникам.

Но вдруг… чу… Грохот. Удар. Второй. Третий, И в воздухе, неистово визжа, разорвались высокие шрапнели.

– Эскадрон, кругом карьером за скат в березняк!!! – закричал командир, а эскадрон уже Митькой звали, инстинктивно каждый бросился подальше от тихого в начале, но негостеприимного берега Камы.

Испугалась разведка. Врасплох. Не ожидали гостинцев с того берега.

– Вперёд на Урал – ближе к Вятке!! – шутит кто-то из улепётывающих разведчиков.

Противник же, береговые батареи коего стояли видимо далеко, за холмами противоположного берега, продолжал бешено обстреливать безлюдную пристань, а до разведки не берёт. Недолёты…

Заныло с досады у красных в грудях. Не думали встретить помеху. Командир, не отрываясь, смотрит с пригорка на реку вниз и вдруг в кругу стекла бинокля появляется дымок, другой, третий.

– Братва, пароходы идут!! – кричит он. – Вон, там, направо дымки. Смотри.

И точно, на широком горизонте реки справа появляются стройно идущие вверх дымки. Ждёт нетерпеливо братва. Всё ближе. Ближе. Вот уже забелелись пароходы-канонерки – три… Ближе. Ближе… А тут ещё и дорога слева запылила что-то.

– Эй! Яргин! Съезди, узнай – кто движется по дороге к пристани. Предупреди, чтоб не совались на берег. Логом пусть незаметно пройдут в березняке! – кричит командир, обращаясь к одному из разведчиков.

Яргин помчался по логу… Едет обратно. Докладывает:

– Товарищ Гребнёв, это едет конный отряд 17 Уральского полка на соединение с нами, человек девяносто, а за ними двинется два полка пехоты. Наш и 17-й, – докладывает, запыхавшись, Яргин.

– Ага. Ну, значит, будет дело, – молвил Гребнёв, щипля себя за пробивавшийся на губах пушок, как истый вояка.

Вот подъехала конная разведка 17-го полка. Командиры поздоровались. Братва спешилась вся. Разбились на кучки, беседуя и смотря на реку, где уже явственно можно было различить идущие гуськом – впереди три и позади один – пароходы. В бинокль можно было увидать красные треугольники вымпелов. Командиры совещались, причем, согласно приказания Комбрига, разведки слились и командир разведки 17-го полка, старик из казаков принял общее командование сводным отрядом. В распоряжении же Гребнёва, как спеца, осталась сводная команда ручных и станковых пулеметов. Исполнение плана дальнейших действий, всецело зависело от флотилии, располагающей дальнобойными морскими орудиями и пассажирским пароходом для десанта. Так и вышло. Канонерки не дошли до пристани вёрст семь. Построились наискось носами к противнику против полого исходящей противоположной возвышенности берега, где стояли батареи белых. Белые не заставили долго ждать. В раз затараторили их японские скорострелки по пароходам. Но, увы, безрезультатно. Канонерки сосредоточенно молчат. Вдруг с бортов дымки: раз-два-три-четыре-пять-шесть…
– Есть!

На том берегу, левой нисходящей возвышенности забегали суетливо люди.

– Потревожило, – смеясь перебрасывались бездействующие конники.
– Зудит.
– Жарко.
– Так шпарь до отказу!!!

Неслось вслед за удачными разрывами канонерских снарядов, которые всерьёз будоражили не ожидавшего дальнего боя орудий противника. Но береговая артиллерия всё же отстреливалась, хотя и впустую. И теперь с пригорка в бинокль можно было различить правее напротив суетившихся в ельнике людей, видимо батарейцев.

Огонь развивался. Канонерки, рискуя, подвинулись ещё, сосредоточив огонь по ельнику. Беляки отвечают, не жалея снарядов, бухающихся, недолетая, в Каме. Вдруг артиллерия белых смолкает. В ельнике суета, ещё в ответ стреляют. Канонерки не ждут – отвечают втрое, но вот беляки что-то замолкли, бегут по ельнику за гору… Канонерки, развивая ход, одна за другой двигаются вверх, не оставляя без внимания берег противника.

Ближе. Ближе. Ближе. Вот уже простым глазом видны длинные, как хобота чудовища – морские орудия бортов, то и дело вздрагивающих при выстрелах. Белые молчат. Жуть берет разведчиков. Не подвох ли это? Вот передняя канонерка, развив ход, маневрирует, за ней вытягивается "пассажир", и наскоро идут под берег к пристани. А беляки молчат. Остальные канонерки остановились в позиции, прекратив огонь. Глазом уже можно прочесть названия канонерки "Красная Латвия" и вот, ловко повернувшись, канонерка остановилась, а пассажир, дав трёхкратный условный свисток, пошёл к пристани, а сводный отряд, не дожидаясь вторично сигнала, развёрнутым фронтом помчался к спуску на берег. Пароход вошёл. С конторки выбросили трапы и всадники торопливо, без лишних слов, бегом забегая по трапам, грузились в пароход. Момент – и пароход, шипя и пеня винтом зеркальную воду Камы, пошёл под утёсистый берег, где в миг почти без трапов насидевшаяся конница бросилась в рассыпную по ельнику. На скате холмистого обрыва и там, за скатом, на пашне, ещё сцепились белые артиллеристы, пристегивая передки подбитых канонерками орудий…
Поздно… Разведчики тут как тут…
– Лавой за мной!!! – гремит красный казак-командир и со свистом, гиком и божественным матом Уральцы наседают на оторопевших беляков, рубя и давя на ходу зазевавшееся пешее прикрытие подбитой артиллерии.
Полчаса – и всё кончено… Результаты – три версты левого, уже уральского берега Камы занято почти без урона… четыре орудия… лошади… люди… и плюс две деревни домов по сорок в каждой… Да! Деревни и всё прочее; ерунда. Белые барашки, японские сигареты – вот что дороже для разъярившихся уральцев, сидящих некогда в землях Вятских на старой конине с хлебом из овсянки…

В последней деревне передышка. Кормёжка лошадей, чай с баранками и опьяняюще сладкий аромат дыма японских сигарет.

Разбор впечатлений занял досуг бойцов. А командиры совещались, разбирая сотый раз приказание Комбрига:
"После обстрела канонерки берега противника, сводному высадиться десантом с пассажирского парохода, который незамедля пройдёт, сбить противника, заняв деревни, лежащие на три версты от берега под названием Н и М, не продвигаясь вперёд, тщательно исследовать лесную дорогу на Юго-Камский завод в районе, не занятом противником. Пехота прибудет следующим десантом головного полка Н. о дальнейшем сообщить. 5 часов 2/VII-1919 г. Оханск. Комбриг Томин".

– Да, загвозка, тов.Гребнёв. Пораскинь ты мозгами. Всё понятно, а вот это не поймёшь – "в районе, не занятом противником".

– Верно, тов.Седун. Понимать здесь можно двояко. Ведь если бы не прогнать белых с берега, то и берег бы был районом их расположения, – отвечает старику Гребнёв, задумчиво болтая остывший чай куском баранки.

– А что, Серёга, передохнут лошадёнки, да двинемся к Юго-Камску, а там видно будет, – говорит вдохновенно Седун.

– Ну что ж, я согласен, поедем.

Передохнули, кони после овса попили. Люди малость вздремнули, благо окрест всё молчит. Даже воздух нагретый за день не движется, а густеющий ельник чуть слышно шелестит стройными вершинами, как бы удивляясь утренней канонаде и неведомым пришельцам, нарушающим девственную тишину леса и берегов.

Солнце клонилось к западу, словно соскочив с мёртвой точки летнего полдня. И отряд, не торопясь, выехал по лесной дороге на Юго-Камск, расположенный от Камы верстах в двадцати – двадцати пяти…

Чинно, мирно, без песен едут конники на флангах, елико возможно двигаются дозоры. Впереди дозоры и сзади – всё как по уставу. Тихо кругом, лишь дятлы мерно тюкают по деревьям, да уздечки отряда и цепные чембура жеребцов чуть-чуть позвякивают на шагу. Даже говорить отрядникам и то не хочется. Благо желудок туго набит. В зубах дымятся трофеи-сигаретки и душа каждого отдыхает в лесной идиллии, весьма, конечно, негармонирующей с костюмами и целью людей, едущих на Восток. Едущие между дозорами и отрядом Седун и Гребнёв тоже молчали, думая каждый о своем. Седун вспомнил семью, далекую станицу Ключёвку, жену, оставленную на разорение с детьми, любимый стригунок-трёхлеток – "Чай конём стал" – размышлял Седун. А беспечный запевало Гребнёв мечтал с открытыми глазами о своей зазнобе, оставленной там, в столице Урала.

– Дождётся ли его иль нет, а может убьют в бою. А ну, и пусть. Один раз мать родила. Одйн раз и помирать, – молвил себе под нос Серёга и ещё раз образ невесты с главами синими, как васильки, мелькнул в его воображении.

– А пожалуй что и выгорит, – молвил в раздумьи Седун.

– Что выгорит? – спросил Гребнёв.
– А что Троцкий сказал: "Прощайте в Вятке, а здороваться будем в Екатеринбурге". Оно и близко к тому.

– Одно слово – вперёд. На Урал, – ответил Гребнёв, ерзанувшись в седле при мысли о встрече с невестой.

Отряд едет без осложнений, углубляясь всё дальше в лес. Отмахали надо-быть вёрст двенадцать-пятнадцать. Привал. Кони лакомятся зеленью, а всадники же с особым удовольствием грызут баранки, чередуя их с затяжками сигарет. Дозоры, разведав кругом, донесли, что всё спокойно и через полчаса примерно, отряд на рысях двинулся вперёд, проехав верст восемь – никого кругом – ни души. Покосы сменились пашнями. Равнины перешли в бугристые перекаты. Лес поредел, а белых и следа нет. Впереди виднеется меж деревьев крутой глинистый скат бугра. Дозоры двигаются более осторожно, шмыгая от дерева к дереву. Отряд, благо дорога в лощине, едет не сторожась налегке. Но вдруг правый дозор остановился, вглядываясь биноклем влево через просеку вперёд, посмотрел ещё раз и, подняв условно руку – знак остановки отряда, затрусил рысью к начальнику отряда.

– Тов.Седун. Впереди, правее на скате окопы и рогатки, засеки, влево окопы и проволочные заграждения. В окопах как будто видно много людей.

– Ладно. Езжай на место – стой там, – следовал ответ. – Передовой дозор вернуть…

Вернулись...

– Дозор, слезай. Двигаться логом видимыми отсюда – пешие пройдут за лог, наблюдая влево, потом донести...

Двинулись шагом дальше, уже сторожась, прислушиваясь и сдерживая коней…

– Тов.Гребнёв, – говорит Седун, – вот мой совет. Запасись "тарелками", спешь пулемётчиков, и двигайся левее дороги, забирая по логу, а когда я свисну, крой их всех в лоб, а я с ребятами буду действовать справа, демонстрируя атаку криком в центре.

– Идёт, – ответил Гребнёв, слезая с коня.

Пулемётчики спешились, испробовав работу механизмов, тронулись по логу влево, а напротив, на косогоре видны были серые гимнастерки ничего не ведающих беляков, спокойно гуляющих по окопам. Пулемётчики во главе с Гребнёвым устроились в природном окопе, овраге, направив смертоносные машинки в окопы беляков. Седун часть братвы отправил на конях слева, по более чистому месту, а остальных оставил при себе, спустившись в заросли лога…

– Все готовы? – тихо несётся его вопрос по цепи.

– Все. Ждём!

Тихий киргизский свист, похожий на пение дрозда пронизывает воздух и двадцать пулемётов, захлебываясь смертельным хохотом, шлют в окопы губительный дождь свинца. Из лога из сорока глоток несётся демонстративное "Ура" в перемежку с громкой командой: "Дивизион в атаку!"

А слева тихой сапой двигались пятьдесят пять жаждущих рубки разведчиков-Уральцев…

Беляки, сбитые с толку громоподобным лесным эхом "Ура" не столько от огня пулемётов, сколько от страху бросились в гору на дорогу гурьбой, в смертельной панике давя друг друга и будучи верной мишенью для пулемётов. Этого только и нужно разведчикам.
– Снялись. Потекли, – неслось по рядам красных.
– Бей.
– Лупи.
– Догоняй.

И левофланговая группа на "ура" бросилась в гору на дорогу, охватив сразу значительный отряд пехоты беляков, бегущих, не отвечая на выстрелы.

Десять, двадцать, тридцать минут и схватка кончена. Окопы очищены. Противник удрал в Юго-Камск, и отряд по команде "По коням" помчал следом на восток, с каждым шагом двигаясь ближе к заветной цели:

"ВПЕРЁД НА УРАЛ"

Час езды на рысях и лес поредел. Поворотка и на голом холме взорам всадников представилась небольшая деревенька. Разъезд карьером помчался в деревню. Момент и мчится обратно. Белых нет. Ушли в Юго-Камск, до которого три версты.

– А что, Серёга! Двинем на Юго-Камск. Може займём. Чем чёрт не шутит? – спросил Гребнёва Седун.

– Айда без остановок по горячим следам. Только вот от Комбрига как бы не влетело. Скажет зарвались. А вдруг ещё отобьют? – говорит Гребнёв.

– Что же. Отобьют – только. Не впервой. Попробуем, – возражал Седун.

– Пошёл, где наша не бывала! – поддержал Серёга.

– ВПЕРёД НА УРАЛ! – шутя, крикнул Седун, поддавая коню "овса" плетью.

И отряд запылил по торной уже не лесной, а полевой дороге, идущей лентой меж рослых хлебов…

Солнце садилось на запад довольно насмотревшись на неугомонных пришельцев из-за Камы. Краснобагряные лучи целовали верхушки стройного ельника, оставшегося позади отряда, а смельчаки-Уральцы молча рысили, вдыхая ароматы цветущих лугов и пашен. Подъехав к Гребнёву Седун развивал план действий: "Подъедем к заводу, осмотримся малость, а потом на пушку промчимся с криком по улицам до конца и оставим на выходе заставу с пулемётами и начальником, а я двинусь обратно и подожду отставшую пехоту, послав донесение Комбригу о сделанном". Подумав, Гребнёв ответил согласием. А вдали, из-за редкого перелеска блестел крест Юго-Камской церкви, искрясь золотом в лучах уходящего за горизонт солнца. Отрядники подбодрились, приготовляя карабины. Перелесок кончился. Команды:

– Дивизион, карьером, а-а-аршш.

Нещадно пыля, отряд понёсся, рассыпаясь, к виднеющемуся заводу. Ещё момент и улицы завода наполнились криком, топотом и выстрелами, напугав входящий в завод табун скота, который стремглав помчался по тихим улицам завода, наводя страх и панику на обитателей и в клубах пыли трудно было угадать сколько же красных приехало в завод: эскадрон, полк или бригада. Услыхав неожиданный переполох видимо готовые к отступлению белые кто куда бросились из завода и ночью Юго-Камск был целиком занят сорванцами-уральцами. На утро подошёл полк пехоты и завод стал Красно-Советским. Часов в 5 утра, когда солнце ласково начинало пригревать остывшую землю, Гребнёву с заставой пришла смена, и разведчики, ёжась от бессонно проведенной на воздухе ночи, перешучиваясь, въехали из-за околицы в восточный конец занятого завода. Построились. Впереди едет Гребнёв растирая смыкающиеся от усталости глаза. Вдруг ставень одного из пригородных домов открылся и из его выглянула голова с чёрными погонами на плечах. Разведчики к окну и вытаскивают на свет божий "чин" с тремя беленькими лычками на погоне. "Чин", оправляя гимнастерку, испуганно спросонья бормочет:

– Анбилизованный. Из обоза 62 дивизии. Гарнизовались в партизаны дома, да Чехи разбили, облизовали. Я не один, нас 12 человек, устали, приехав на подкрепление из Перми. Уснули на сеновале и проспали, а части ушли. Утром хозяева сказали: "Красные, кажись, заняли завод".

Вот, что можно было понять из безсвязного рассказа перепугавшегося "унтера".

– Ну, тащи остальных и сдавайте оружие, какое есть, – сказал не ожидавший сюрприза Гребнёв.

В момент на улицу, уже черев ворота вышли и остальное "христолюбивое воинство" Колчака, сдавая винтовки, тесаки и трёх лошадей с фурманками, наполненными белой мукой.

– Лафа! – кричат радостно разведчики, увидав давно невиданные мешки с крупчаткой,

– А вы, ребята, оставайся пока здесь. Приедет штаб бригады, зарегистрируетесь и пойдёте по домам, если они за нами, – успокаивает Гребнёв заспавшихся "героев".

– А интересно, сколько было ваших вчера здесь в заводе? – спрашивает он "унтера". Тот отвечает:

– Наша 62 Сибирская дивизия в составе 4-х полков целиком была здесь. Свежая дивизия. Отступать не думали, предполагая, что ваши красные ещё за Камой, – отвечает "чин".

– Вот оно как, – удивился Гребнёв, обращаясь к сотоварищам.

– А что, ребята, если бы не паника, мокренько от нас было б когда такая силища да заартачилась бы.

– Верно тов.Гребнёв, – слышались ответы.

– На кривой вывезло. "На пушку".

И взбудораженные новостью разведчики поскакали в завод. А к вечеру того дня на вторую смену конной заставы отряда, продвинувшуюся вперёд только на двенадцать верст, в связи с нагоняем, полученным от Комбрига за рискованный захват завода, вышли делегаты от белых – два офицера – и сообщили, что весь состав 62-й дивизии согласен сдаться Красным без боя. Это было сногсшибательной новостью для Уральцев и к сообщению перебежчиков отнеслись недоверчиво, но всё же свели их в приехавший Штаб бригады. Комбриг недоверчиво отнёсся к сообщению, распорядившись укрепить заставу. Всё же приказал одного из офицеров пустить, назначив срок прибытия сдающихся под условием: оружие привести вперёд на лошадях.
Стрелки часов у ожидающих на заставе двигались, против обыкновения, медленно. Солнце уже садилось на западе золотив прощально поднятую ветерком пыль. Не верилось, что целая дивизия придёт сдаваться… Вдруг из-за "Убиенного оврага", нещадно пыля, мчится дозорный с криком:

– Идут. Идут.

А за оврагом, на завороте дороги действительно, поднимая густые клубы пыли, двигался большой отряд конницы, обозы, с кусками красного полотна, неведомо где добытого, на пиках, а сзади слышались мощные звуки соединенных оркестров, трубящих "Марсельезу" самую революционную, по мнению сдающихся, музыку. У красноармейцев и комсостава заставы, и штабрига приехавшего туда, нервные мурашки побежали по телу… Руки невольно сжимали оружие, а дыхание каждого из участников спиралось удушливыми спазмами.

– Идут? Идут.

Зеленея, колышутся ряды невиданных "англичан", судя по мундирам, потом оказавшихся Ваньками, Петьками из Пермских крестьян. Вот сравнялись. Оторопь взяла сначала. А потом братские поцелуи, объятия, а кое-где и слезы от радости встречи. Побратались. Сыплются вопросы:

– Как? Что?

Многие встретились с братьями, дядями, родней. Радости воз. Горя как не бывало. А результаты на лицо: горы погон, бумаг, один генерал, убитый до сдачи денщиком, и полковник, убитый солдатом-санитаром, а также масса трофеев.

А в дальнейшем результаты дела, под Камой и Юго-Камском: обход Перми в прорыв, массовый наскок конницы II и III армий и гениальными мазками Уральские части зарисовали великую картину реализации боевого лозунга "ВПЕРЁД НА УРАЛ", сбив врага по Каме в первых числах июля, и к 15 июля заняв столицу Урала Екатеринбург, ныне Свердловск.

Окончив славное дело на Урале, наши знакомцы разведчики покатили в Зауральские степи, гонясь за беляками и распевая:

"На Урал, а за Уралом
Для голодных хлеб найдем.
Смерть всем царским генералам
Мы с собой туда несём".

***

Справа – аффтар, в центре – печально известный П.З.Ермаков
Tags: гражданская война, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments